Юмористические рассказы Владимира Филя

Юмористические рассказы про урок вождения и про начинающего писателя, про сдачу экзамена на права и про литературное объединение. Владимир Филь.


УРОК ВОЖДЕНИЯ

 

 

Помню. Что другое, может, и забыл, а это помню.

Помню, как вскакивал через каждый час ночью и безумно таращился на будильник, пытаясь понять, сколько времени, и снова проваливался в какие-то незнакомые скоростные кошмары. Как в шесть вскочил окончательно, в семь был около автошколы и ещё битый час выхаживал взад-вперёд, дожидаясь инструктора, сутулясь от сырости и мечтая о том, чтобы он не пришёл, изредка враждебно и опасливо косясь на раскрашенный грузовик, отмеченный треугольником с буквой «У» посередине.
Инструктор пришёл. Он был беззаботным, румяным и легкомысленным на вид дядькой, с уверенной, раскачивающейся походкой.
– Валентин Сергеевич, – дружелюбно представился дядька.
– Сергей Валентинович, – не менее дружелюбно, весь в нервном ожидании предстоящей поездки, неизвестно зачем скаламбурил я.
– Почти тёзки... Когда-нибудь ездить приходилось? – по-молодецки весело спросил инструктор. – Понятие имеете?
– В общем-то... да, – глубокомысленно кивнув, несколько преувеличил я. Не хотелось его заранее огорчать, омрачать его беззаботность.
Хотя понятие я действительно имел. Что-то такое слышал насчёт помех справа и цветов в светофоре. А дальше этого ничего запомнить не мог, глаза мои как-то затуманивались, мысли расплывались и улетали в дальнюю даль. Насчёт же ездить, то это тоже как сказать. На прошлых занятиях с другим инструктором мне удалось рывком сдвинуться с места, и мы чуть не поехали. Вернее, поехали, но, как поётся в песне, «недалеко и недолго». С полметра. А после заглохли и больше не ездили. И расстались отнюдь не друзьями.
– Сейчас заедем на базар, – продолжил инструктор мирную беседу, – а потом... – тут он слегка подмигнул, – а потом к моей любовнице... Вы подождёте в машине, я быстро, – и инструктор снова подмигнул. После чего мы с разных сторон залезли в кабину. При этом инструктор что-то насвистывал, а я уже успел впасть в знакомое мне по прошлой поездке состояние какой-то бездумной невесомости, какое бывает, наверное, у японских камикадзе перед последним вылетом.
С места мы тронулись, хотя, конечно, и не сразу, а только после того, как я несколько раз резко отжимал сцепление и мотор глох, а инструктор ещё пытался сохранить остатки вежливости, но, уже несколько побурев лицом, начинал что-то зловеще и угрожающе шипеть, пока ещё не решаясь перейти на «ты». Но когда наконец-то тронулись, мирная беседа захлебнулась окончательно, и в одной кабине оказались два смертельных врага, забывшие о всяческих приличиях. Тронувшись, я сразу же отрешился от действительности, моя правая нога как будто забетонировалась в педаль газа, а педаль, в свою очередь, намертво впечаталась в пол кабины. Надо сказать, теоретические знания о помехах справа и о цветах в светофоре мне нисколько не помогали, я видел перед собой только дорогу под колёсами, по которой мы неслись с чудовищной, ураганной быстротой.
– Ты что, с ума сошёл? – уже основательно побурев, проорал инструктор. Причём первый слог он начал орать в начале нашего пути, а последний закончил километров через двадцать, хотя у него и не было привычки растягивать слова.
А я, намертво вцепившись в руль, выпучив глаза и обливаясь холодным потом, старался перекричать самолётный рёв мотора, особенно тщательно выговаривая странную и несвойственную мне интеллигентскую фразу: «Не смей мне грубить, сукин сын!». Раньше я и не подозревал, что у меня в памяти имеется такая фраза. И уж тем более не думал, что я её кому-нибудь выскажу. Когда, откуда и каким образом закатилась она в глубины моего подсознания? Может, из какой-то в детстве прочитанной книги или давно увиденного фильма? Мог ли я, в общем-то, достаточно деликатный человек, предположить, что буду орать эту фразу другому человеку, к тому же старше меня по возрасту? Хотя, надо заметить, человек этот нисколько не обижался, а наоборот, произносил ещё более хлёсткие и непристойные фразы, стремясь при этом отлепить меня от руля. Для того чтобы не сбиться с курса и особенно не петлять, я старался держаться белой линии, нарисованной посередине дороги. Но это не всегда получалось. Слева и справа, спереди и сзади нас объезжали автомобили разных марок и пород, музыкально гудя и визгливо сигналя. Причём встречные резко шарахались куда-то влево от меня, а задние, которых было гораздо меньше, возникали справа, и я успевал заметить обращённые к нам потрясённые лица тех и других. Возникшие справа пытались изумлённо оглянуться и рассмотреть сидящего за рулём, а некоторые ещё и умудрялись покрутить пальцем у своего виска. Странно, но всего лишь каких-нибудь полчаса назад я был полноправным членом общества, меня многие уважали, никто не орал мне в ухо распоследние слова, а незнакомые люди не делали по отношению ко мне оскорбительных жестов.
Надо отдать должное инструктору, он не забывал о своей работе в самых экстремальных ситуациях.
– Скоростя переключи, гадина! – доносились до меня его яростные советы и пожелания. К ним примешивались ещё какие-то технические термины, смысл которых я не уловил. Время от времени я куда-то переставлял вибрирующий рычаг переключения скоростей, с трудом преодолевая его сопротивление, после чего раздавался оглушительный и мерзкий скрежет, перекрывающий инструкции инструктора, и мы продолжали нестись дальше, но уже какими-то никогда не виданными мной доселе невероятными рывками.
От своих первоначальных замыслов инструктор ни за что не собирался отказываться. Наверное, они ему были очень дороги, и он во что бы то ни стало стремился воплотить их в жизнь. «Сначала на базар, а потом к любовнице», – упрямо подсказывал ему его запрограммированный мозг. Хотя он мог бы уже и догадаться, что получит гораздо меньше удовольствия от этих визитов, чем собирался, будучи в весёлом и молодецком состоянии.
Из посещения базара я отрывисто помню какой-то общий визг, кудахтанье куриц и разбегающийся народ, как будто я смотрел сквозь автомобильное стекло фильм про въезд в город банды Махно.
Визит к любовнице остался в памяти, прежде всего, рёвом инструктора: «Куда прёшь? Налево, я сказал!.. Налево, а не направо!» и треском разрушающегося забора.
После этого инструктор забежал, а вернее, вылез к выскочившей нам навстречу из-за забора бледной любовнице и, действительно, пробыл возле неё недолго. Наверное, только и успел, что пообещать починить забор. При этом он размахивал руками и показывал в мою сторону.
И только он в воздушном полуприсяде завис над сиденьем, как мы гигантским лягушачьим прыжком рванулись с места и понеслись дальше, причём мне не мешали не только помехи справа, а и все другие помехи, встречающиеся на пути.
Иногда инструктор успевал затормозить, я, не бросая педаль газа, ударялся грудью о руль, а в нескольких сантиметрах перед нами кометой мелькал уродливый горб какой-нибудь бетономешалки. После одного из таких торможений мы заглохли.
– Сволочь, ты мне машину угробил, – глядя перед собой остекленевшими глазами, проговорил инструктор. – Сейчас ты у меня попляшешь... Бери ручку, вылазь и вручную заводи, – и ткнул в меня изогнутой железякой, которую он, по-видимому, из любви к технике, нежно называл «ручкой».
– Не ной, ублюдок. Заведу, – сказал я, беря ручку, вылез, дрожащими ногами благодарно ощущая твёрдую, стабильную землю, и, шатаясь, побрёл к носу автомобиля. Раньше мне доводилось видеть, как люди вставляют такую железяку куда-то в район радиатора и несколько раз вертят ею, после чего автомобиль заводится. Но куда именно вставляют и в какую сторону вертят, я особенно не приглядывался.
Моё обращение с ручкой несколько развеселило инструктора, отвлекло от мрачных мыслей, и он несколько раз высовывал из кабины своё повеселевшее, хотя и бледноватое ещё лицо, чтобы громко выкрикнуть: «Что ты делаешь, чучело?».
– Тебя, мразь, забыл спросить, – немного тише, как и подобает ученику, отвечал я, пытаясь воткнуть ручку в наконец-то обнаруженное пониже радиатора отверстие и одновременно делая ею круговые движения то влево, то вправо, в смутной надежде, что, может быть, машина как-нибудь сама заведётся, независимо от моих действий, потому что ясно понимал, что от моих действий она завестись никак не может.
Тем временем из собравшейся вокруг нас толпы стали доноситься звуки всеобщего веселья, изредка перекрываемые ехидными советами, а также всяческими пророчествами, касающимися моих взаимоотношений с ручкой, типа: «Сейчас она тебе все зубы выбьет, дурень!»
Не дожидаясь исполнения показавшихся мне вполне реальными пророчеств, я резко выпрямился, жестом правой руки остановил непрошеных советчиков и оракулов и, кивнув инструктору, внятно произнёс: «Я сейчас отлучусь на пять минут. Меня должны ждать люди...», – и быстрым движением поднёс к лицу левую руку, чтобы взглянуть на воображаемые часы, которых у меня никогда не было, сурово нахмурился, повернулся и мгновенно скрылся из поля зрения растерявшегося инструктора.
И больше мы не встречались. И за руль я больше никогда не садился.
Что другое, может, и забыл, а это помню.

 

 

НЕУДАВШИЙСЯ ДЕБЮТ

 

 

В литературном объединении было холодно. Почему-то этого я не ожидал. То есть я вообще об этом не думал. Не думал о возможных физических неудобствах, а думал о чём-то другом. Думал о том, что вот в моей жизни настал новый этап, возвышающийся над всеми прежними этапами и выгодно отличающийся от них своей высотой. Что вот я, две руки, две ноги, такой, как всегда, а иду на занятия литературного объединения. И что там будут всякие необыкновенные люди, литераторы, и я, обыкновенный я, две руки, две ноги, буду среди них и буду читать им свой рассказ. И что я уже успел, между делом и сильно на это не нажимая, намеренно устало рассказать всем своим знакомым, что мне нужно пойти в литературное объединение, и теперь не идти туда просто не могу. Не могу, хотя и не мешало бы пойти туда не сразу, а как-нибудь потом, успев как следует нарадоваться тому, что у меня в жизни новый этап. Потому что ещё неизвестно, как меня там примут. Потому что люди там необыкновенные, а я-то обыкновенный. А вдруг они тут же раскусят, что я обыкновенный? Что я тогда скажу своим знакомым, которые уже, может быть, начали считать меня необыкновенным из-за того, что я хожу в литературное объединение?
А вот о том, что там может быть холодно, не думал. Литераторы сидели одетые в пальто и как-то не обратили особого внимания на моё появление. И это меня немного успокоило, и я стал привыкать туда ходить.
В основном там собирались почему-то поэты. То есть они составляли большинство пришедших. Остальные же были неизвестно кто. Был какой-то невзрачный молчаливый мужичок в старом свитере и потёртой куртке. Он приходил на каждое занятие и ни разу не опоздал. Никто не знал, что именно он пишет, стихи ли, прозу ли, и пишет ли вообще. Но он приходил, и никто его об этом не спрашивал. Стихами я раньше слишком-то не зачитывался, и заочно поэты казались мне людьми редкими, голубоглазыми, живущими в воздушно-хрустальных замках, в мире грёз и галлюцинаций. И мне было удивительно, что таких людей оказалось так много.
А суть занятий заключалась в том, что некоторые из этих собравшихся во множестве редких людей зачитывали то, что им приходило в голову во время пребывания в воздушных замках. Нельзя сказать, чтобы они описывали какие-то особенные события. Как раз события были самые нормальные, доступные каждому. Иногда и вовсе мелкие. Но оценка этим событиям давалась необычайно острая, из-за чего, казалось бы, заурядный случай приобретал грандиозные масштабы. Происходило это оттого, что читавший описывал этот случай в состоянии либо дикого восторга, либо, наоборот, чёрной меланхолии. Иногда поражало несоответствие внешнего облика поэта его же стихам, и тогда в моей голове зарождались какие-то обывательские мысли, типа: «Надо же, какие страсти гуляют в этом человеке! А на вид и не скажешь!..» Но и это несоответствие имело свои объяснения. Оказывается, в каждом поэте живёт как бы два человека. Один, невидимый, называемый лирическим героем, который как раз и живёт в воздушном замке и всегда гипертрофированно переживает те, казалось бы, не очень значительные вещи, которые случаются со вторым, имеющим нормальный, зримый облик, и говорящим нормальные, часто даже грубые слова, и совершающим не всегда замечательные поступки. Лирический же герой грубых слов не говорит, плохих поступков не делает, а наоборот, бывает сильно потрясён, когда плохие поступки и всякие подлости совершают посторонние ему и не лирические герои. Лирические герои некоторую часть своего времени проводят в созерцании, но больший его отрезок посвящают разным любовным интригам, что тоже не всегда соответствует наружному виду, семейному положению и возрасту их хозяев. И вот пока один, волнуясь и заново переживая особенно лирические моменты жизни лирических героев, которые они каким-то образом ухитрялись вытягивать из любого пустяка, читал, другие из собравшихся нервно ёрзали, с нетерпением поджидая, когда читающий закончит, чтобы всячески умалить достоинства его лирического героя и раскритиковать высказанные им соображения.
Особенно опасна была востроглазая бойкая девица в вельветовых брюках, чрезвычайно напористая и безжалостная. Её голос был слышен постоянно с момента прихода и до начала чтения стихов. И после прочтения она первая поднималась и, слегка откашлявшись, произносила, обращаясь к очередной обречённой жертве: «Ты, Вера, не обижайся, я тебя уважаю, но сейчас это не имеет значения...», очевидно имея в виду, что уважает видимую часть Веры, а вот с её лирической героиней разговор будет другой. Суровый и беспощадный. Что неизменно и подтверждалось.
Бывало, что кого-нибудь и хвалили. Как правило, кого-то отсутствующего или вообще живущего в другом городе и мало кому известного. И даже при этом плакали...
Время от времени, по ходу занятий, меня посещали всякие мещанские идеи о том, что было бы неплохо, если бы я сейчас находился дома, где тепло и откуда не нужно будет ехать на троллейбусе, по крайней мере, до утра. Такие тупиковые замыслы я раздражённо отгонял и выпучивал остекленевшие, обессмыслившиеся глаза, заставляя себя вникать в монотонные рифмованные речи и мысленно примерять к себе приключения чужих и чуждых мне лирических героев, ловить ускользающий смысл их рассуждений, пытаясь найти повод для восторга. Я всегда был убеждён, что стихами нужно восторгаться.
Грубоватый я, конечно, человек. Эдакий мужлан, что ли. Наверняка всё это и были замечательные стихи, но между ними и моим сознанием возникал какой-то барьер, не позволявший мне сосредоточиться и воспарить над действительностью, чтобы понять разные тонкие переживания. И окончательно уснуть мне не давали только насильственно выпученные глаза и собачий холод.
Примерно на четвёртом занятии на меня обратили внимание.
– Это вы кто такой? – приветливо, но в то же время строго осведомился моложавый, но, тем не менее, пожилой, лысоватый, рыжеватый и невысокий мужчина, когда я попал в его поле зрения. Своим вопросом он тут же поставил меня в тупик, так как я не мог догадаться, что именно он желал бы от меня услышать. То ли мою куцую и ни о чём ему не говорящую фамилию, то ли, может быть, имя – что было бы несколько глуповато, если бы я сказал ему только имя, – то ли имя и фамилию вместе взятые – это было бы, наоборот, чересчур высокопарно и претенциозно с моей стороны, – то ли паспортные данные – и это стало бы походить на допрос и внесло бы неуместную официальность. Сказать «писатель» мне не позволяла скромность, к тому же такое наглое заявление наверняка вызвало бы в присутствующих волну недоброжелательства и ехидства, хотя и так ведь понятно, что пишу, раз пришёл в литературное объединение.
– Да так вот пришёл... – неуверенно просипел я, откашлялся и осторожно кивнул на листки с машинописным текстом, зажатые в руках.
– Поэт? Прозаик? Обсудиться хотите? – более определённо поинтересовался мужчина, с подозрением взглянув на листки.
– Ну, вообще, прозой пишу, – как-то непрямо ответил я на первый вопрос, застенчиво подразумевая, что пишу сплошным текстом, а не разнообразными столбиками или там лестницами, и рифм не употребляю, а вторым планом дальновидно намекая, что в глазах собравшихся здесь знатоков это, может быть, и не проза, а что-то несуразное, так что, дескать, заранее прошу извинить. Что же касалось второго вопроса, то обсуждаться мне уже не хотелось, но я зачем-то так же непрямо и компромиссно сказал: «Не мешало бы» и со страхом покосился на востроглазую девицу, которая прекратила разговор с соседями и стала прислушиваться к нашей беседе, но пока воздерживалась от колкостей.
– А ну, дайте сюда, – мужчина взял поспешно протянутые мной листки и с неудовольствием добавил, – может, тут и обсуждать нечего...
После чего надел очки и стал читать, почему-то сразу с третьей страницы.
Вообще-то я писал трагикомический рассказ, и мне наивно казалось, что именно таким он и получился. Но я понял, что ошибся, потому что читавший нигде не улыбнулся и не заплакал. Он был бесстрастен, как будто читал философский трактат, взвешивая и осмысливая каждое слово. Я внутренне съёжился, укоряя себя за преступное легкомыслие, с которым разбрасывал эти слова по бумаге. Их нужно было тяжело ронять, с таким же выражением лица, так же тщательно взвесив. Мне стало стыдно за себя и жалко читавшего, который пока не догадывался, что я не выбирал эти слова, как зёрна, из миллиона других, менее точных слов, мучительно подыскивая самое правильное, а просто записывал первое, что приходило в голову. Так, наверное, нельзя. И я, наверное, не писатель. И он меня, наверное, сейчас разоблачит. Я чувствовал себя блефующим Хлестаковым, с замиранием сердца следя за ним. Когда же он догадается? Когда поднимет на меня огненно-гневные глаза и крикнет громовым голосом: «Вон отсюда, фигляр! Как смел явиться ты сюда?» И я уйду мелкими шажками, в два раза уменьшившись ростом. И зачем только я брал в руки перо?
– А это что за слово? – между тем заинтересовался читавший, ткнув пальцем куда-то в середину текста.
– Да так себе слово, ничего особенного... – радостно встрепенулся я. Авось пронесёт, а вдруг не догадается?
– Странное слово, – читавший слегка расслабился, обмяк лицом и, пододвинув мне недочитанный рассказ, кивнул, – а так ничего, читать можно, – и тут же забыл про меня.
Зато я поймал себя на том, что подхалимски улыбаюсь и говорю противным елейным голосом. И это я, три раза в неделю зверски орущий «Ки-ай!» в зале каратэ! Зачем я брал в руки перо?
– А ну, позвольте мне... Дайте я погляжу, – сказала дородная тётенька, сидящая справа от меня. Она была прозаиком. Она пришла в один день со мной, но уже успела завоевать некоторый авторитет уверенным голосом и несколькими уверенными замечаниями в чей-то адрес. Даже сидела она непоколебимо уверенно, по-хозяйски, и всегда на одном и том же месте. Она всегда сидела. Сидела до того, как я приходил и начинал трястись от холода, слушая лирические стихи, и оставалась сидеть после того, как я уходил, с трудом натягивая на себя куртку посиневшими руками с не сгибающимися пальцами. Дородную тётеньку я не боялся. И уверенности её не боялся. Она была здесь новичком, и ещё неизвестно, что написала сама. Может, такую же галиматью, как и я. Во всяком случае, на это было похоже, если судить по внешнему виду. И по моим представлениям, она должна была бы всячески меня поддержать и похвалить, с таким расчётом, что я потом из чувства солидарности поддержу её, когда на неё, например, набросится востроглазая девица. Поэтому я легко и небрежно сунул ей листки и на некоторое время отвлёкся. А когда снова к ней обратился, то вместо ожидаемой реакции вдруг увидел, что дородная тётенька брезгливо шамкает губами, глядя в мой рассказ, и презрительно кривит лицо в левую сторону.
– Чего такое? – поразился я происходящему. – Не нравится, что ли?
– А что тут может нравиться? – перестав шамкать, грубо произнесла тётенька. – Хрен знает что! Это вот что такое?.. А это?.. А вот это?.. Кто ж так пишет? Тут не закончил, а уже сюда полез...
Тётенька с трудом сдерживалась, чтобы не плюнуть в рассказ.
– Начинать нужно было не с этого, середину заменить, а конец переделать!.. Неужели не понятно?
– Это... вообще-то... конечно... да... Надо будет переделать, – глубокомысленно изрёк я, чтобы скрыть полную растерянность, и сам себе удивился, потому что так не думал и не понимал, чего, собственно, ради я ей подыгрываю.
– И даже тогда это будет невозможно читать, – продолжила окончательно распоясавшаяся тётенька и даже в обличительном кураже слегка прищёлкнула пальцами. – Даже тогда это нельзя будет назвать рассказом! А уж в таком виде это тем более не рассказ!
– Нет, рассказ, – найдя в себе силы, неожиданно заупрямился я.
Тётенька резко запнулась и гневно посмотрела в мою сторону.
– Если и рассказ, то не получившийся. Или получившийся неудачно, – наконец, после паузы, съязвила она.
– Как раз получившийся, и на редкость удачно, – пошёл я напролом, хотя опять же не думал, что рассказ такой уж удачный. Рассказ как рассказ. Скорее всего, действительно не очень удачный. Да и рассказом, собственно, его можно назвать с натяжкой. А может быть, это и вовсе не рассказ. Когда я писал, то думал, что рассказ. Я думал, что все удивятся и обрадуются, когда я напишу, а они прочитают этот рассказ. А теперь я не знаю. Теперь я ничего не знаю. Ни о своём рассказе, ни о чужих стихах, я не знаю, что хорошо, что плохо, я полный кретин, я только что родившийся ребёнок! Зачем я брал в руки перо? А ведь я ещё когда-то писал стихи. Не лирические, но стихи, которые считал удавшимися. Какое счастье, что я их не принёс!
– Ну, как хотите, – тем временем обиделась тётенька и демонстративно отвернулась в другую сторону.
Из прострации меня несколько вывела поднявшаяся со своего места наивного вида барышня с румяными щёками. Барышня принесла с собой гитару и, пробуя струны, успела трижды извиниться за то, что будет плохо петь, и спела хорошо. Этому тоже никто не удивился и не обрадовался, а востроглазая девица не преминула заметить, что хорошо спеть можно любую чушь. От этих слов барышня стала ещё румяней, чем была. И мысли мои снова поплыли вдаль, и воображению стала представляться печальная и трагическая картина: как бледная, бывшая когда-то румяной, барышня нетвёрдой походкой побредёт домой, глядя перед собой растерянными и невидящими глазами, а придя ляжет на софу и на взволнованные вопросы матери еле слышно ответит: «Оставьте меня все!», а на неуклюжий вопрос отца «Может, обидел кто?» рассмеётся холодно и безумно. А под утро ни на секунду не уснувшая мать, напряжённо вслушиваясь в тишину, чутким ухом уловит на кухне крадущиеся шаги, выскочит, но не успеет выхватить пузырёк с ядом из дрожащих, слабеющих пальцев дочери. Зачем она брала в руки перо?
И я был очень поражён, увидев на следующем занятии румяную барышню без следов каких-либо пережитых страданий и мук. Барышня была по-прежнему румяной, но уже без гитары. Поражён я был, конечно, не тем, что барышня осталась жива. Жива – и слава Богу! Поразительно было то, с какой энергией румяная барышня распекала другую, не румяную барышню, только что прочитавшую свои стихи и теперь сидящую с виноватой и заискивающей улыбкой на лице. Причём стихи нерумяной барышни мало чем отличались от стихов румяной, да и вообще от всех других стихов, когда-либо слышанных мною...
Я снова сижу в холоде и под чьи-то лирические стихи думаю свои тоскливые мысли, которые я мог бы думать и дома, в тепле. Мысли о том, что никакой я не писатель. Часто писать мне лень, я все жду какого-то вдохновения, музу с лирой на боку, поэтому законченных произведений у меня почти нет. Зато есть такие, где присутствует начало, но нет конца. Или имеется конец, но нет начала. А то ещё такие, где только одна середина, без начала и без конца. А когда начало и конец соберутся вместе, не хватает как раз середины... Такие произведения я откладываю в стол и думаю, что допишу их как-нибудь потом. Когда прилетит муза с лирой на боку. Потом, через несколько лет, я просматриваю содержимое стола и нахожу несвязанные между собой концы, начала и середины, написанные достаточно неплохо, только непонятно про что. Мысль утеряна. Зачем писал, зачем время тратил?
Тяжело прощаться с иллюзиями. Тяжело возвращаться в реальность. Тяжело надевать куртку, и тяжело идти к выходу. Выхожу я, и выходит печальный молодой человек в широких штанах с блёстками, грустно объяснивший мне в дверях: «Они не понимают моих стихов. Они ругают мои стихи за то, за что потом ругают ихние стихи...»
Зачем мы брали в руки перо?

 

Автор:  ВЛАДИМИР ФИЛЬ

Избранное: современный рассказ
Свидетельство о публикации № 1314 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...

  • © admin :
  • Рассказы
  • Читателей: 3 656
  • Комментариев: 1
  • 2011-06-26

Проголосуйте. Юмористические рассказы Владимира Филя.

Юмористические рассказы про урок вождения и про начинающего писателя, про сдачу экзамена на права и про литературное объединение. Владимир Филь.


Краткое описание и ключевые слова для: Юмористические рассказы Владимира Филя

(голосов:1) рейтинг: 100 из 100
    Произведения по теме:
  • Совсем как у Джойса
  • Фантастический рассказ о встрече через много лет тех, кого развела судьба. Виталий Шевченко.
  • Единственная
  • Рассказ о единственной любимой женщине, жене, "половинке". Любовь по-прежнему так же сильна. Годы только, как у изысканного вина, добавили аромат. Елена Сумская.
  • Осенние аккорды
  • Юмористические рассказы из жизни тех, кому "за тридцать". Забавные рассказы о пожилых. А жизнь, между прочим, только тогда и начинается, когда дети выросли. 
  • Рэсси. Утиные игры
  • Рассказы о собаке: Жаркое лето. Охотник. Отчаяние. Работа. Рассказы в память о Друге. Те, у кого есть животное в доме, меня поймут. Елена Сумская.
  • Виртуозная шутка
  • Ответ пациента озадачил меня. О том, что он врет, не могло быть и речи. Огромный отек верхней губы и отломкичетырех передних зубов явно мешали ему говорить. Пауза затянулась. - Будьте любезны,

  • Татьяна Окунева Автор offline 22-04-2013
Очень жаль, что ушёл от нас такой замечательный автор. Очень жаль!
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Юмористические рассказы Владимира Филя