Мои поэтические учителя

Поэтические учителя Каждому этапу развития личности ближе свой поэтический идеал – то, что в данный момент мы способны воспринимать, опираясь на свои, уже отчасти сформировавшиеся, вкусы. Но с ростом личности должно развиваться и чувство прекрасного, позволяя заглянуть за рамки программы и вобрать в себя то, что нужно именно тебе и именно сейчас. Александр Блок, Марина Цветаева, Владимир Маяковский, Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский, Владимир Высоцкий, Булат Окуджава – как высочайшие образцы истинной Поэзии в эпоху штампов.


Мои поэтические учителя

ОБ ЭСТЕТИЧЕСКОМ «ЧУТЬЕ»

Поэтические учителя

Мои поэтические учителя терпеливо ожидали меня на разных возрастных станциях моей жизненной дороги, не раз и не два предоставляя возможность приблизиться и заглянуть в тайники своих душ, щедро обнажённых на страницах их сочинений. Не раз и не два я скользила по ним взглядом – и отторгала, не увидев в этом ни красоты, ни мудрости. Видимо, каждому этапу развития нашей личности ближе, дороже свой эталон поэтических высот – то, что в данный момент мы способны воспринимать как некий идеал, опираясь при этом на свои ещё незрелые, но уже отчасти сформировавшиеся вкусы.
Нет, не обязательно возраст развития нашей личности совпадает с данными паспорта. И в шестьдесят можно оставаться узко сформированным, принимая пёстрый, многоликий мир культуры лишь от сих – и до сих. Выделив в нём для своего восприятия маленькую нишу, оконце, и наслаждаясь лишь тем, что в нём. У кого-то восприятие «зацикливается» в национальных рамках, и человек любовно, со всех сторон смакует, обсасывает, вбирает в себя всё, что входит в понятие, например, «сучасної української поезії» (современной украинской поэзии). Кто-то «западает» на культуру русского рока, считая своими учителями Башлачёва, Гребенщикова, Шевчука. А есть и остановившиеся на школьной программе ещё советских времён. Без Цветаевой. Без Пастернака. Без Бродского. Маленькими дозами – Пушкин. Чуть побольше Некрасова. Совсем чуть-чуть Тютчева, Есенина и Блока. И широко, но очень однобоко – Маяковский. Имена, конечно, замечательные. Но рамочки, рамочки, в которых все они преподносились, но крошечные порции, но угол зрения и способ подачи...
Не так важно втиснуть в голову школьнику побольше имён и цитат – голова ведь не энциклопедия. Но научить восхищаться разными аспектами красоты и мудрости поэтического слога мы обязаны. Чтобы человек эстетически рос всю жизнь, от вершины к вершине. Чтобы, постигая сложность и орнаментальность современного мира, он смог вдохнуть в себя тонкий восточный аромат персидской поэзии и трагедийность драм Шекспира. Чтобы тот же Маяковский воспринимался им не только как горлан революции, но и как изумительной силы поэт-новатор, перевернувший все представления о возможностях русского поэтического слова.
Может быть, и не нужно щедро нашпиговывать школьную программу огромными дозами своей, национальной классики – в ущерб изучению высот мировой литературы? Может быть, важнее успеть привить просто эстетическое чувство? Если это чувство в человеке есть, тогда вместе с ростом личности развивается и оно, позволяя заглянуть за рамки школьной программы и вобрать в себя то, что нужно именно тебе и именно сейчас. Если его нет, если человек лишён собственного внутреннего органа, которым вообще возможно постигать искусство, он так и останется запрограммированным «китайским болванчиком», способным бубнить лишь то, чему его когда-то научили. А ведь меняется жизнь – меняется человек, и предпочтения у него тоже должны изменяться...
Если же, не имея собственного эстетического вкуса, но стараясь «не отстать от века», люди просто слепо верят всему, что преподносит им арт-пресса или колонки культуры в городских газетах, если они восхищаются каждой новомодной литературной «бабочкой-однодневкой» – не знаю, не хуже ли это ситуации со школьным «китайским болванчиком»?

ПОЭЗИЯ ДЕТСКИХ СЕРДЕЦ

Светлая купель российской словесности крестила меня, как и всё мое поколение – последнее сознательное поколение советской эпохи, – достаточно стандартно. В детстве – сказки Пушкина и Чуковского, русские и украинские народные песни, песни революции, гражданской и Великой Отечественной войн. Младший школьный возраст – русские былины, Михалков, Маршак, Барто и советская песенная поэзия (эстрада).
Кто сказал, что это примитивно и плохо? Разве стихия народной песни не прививает ребёнку глубокого, подсознательного национального чувства красоты, чувства ритма и гармонии, присущего именно его народу? А Пушкин, чьи сказки просто пропитаны народными сказаниями и былинами и при переводе теряют саму невидимую суть внутренней гармонии?

Корней Чуковский

Корней Чуковский же как был, так и остался, к сожалению, первым и единственным автором для самого младшего возраста – двух-трёхлеток, пока ещё не способных понимать, скажем, Есенина, но обладающих врожденной тягой к разнообразному и чёткому ритму и к сказаниям о подвигах, о победе добрых и сильных героев. Не на Айболите ли Чуковского воспитывается в нас первое понятие о красоте жертвенного труда для блага просто живых существ? Не родственников и даже не людей одной с тобой национальности (чему всегда успеют обучить народные сказки), а вообще всего живого, пущенного на землю Господом твоим. Не на «Тараканище» ли Чуковского мы впервые понимаем смысл народной поговорки «У страха глаза велики»? Не его ли комар, спасающий муху-цокотуху, и медведь, возвращающий украденное Солнце, – наши первые добрые герои, восстанавливающие нарушенную справедливость мирного жизненного уклада? Ведь не в поисках сокровищ и не ради демонстрации ловкости и отваги совершают они подвиги. Да и герои-то сплошь свои, кровные, народные. Не черепашки-ниндзя, обитатели тропических широт. Не выдуманные космические уродцы и роботы. Родные, знакомые до боли и чесотки комарики. Собственные, русские мишки. Доступные даже двух-трёхлеткам – в природокраеведческом, музейном варианте.
Михалков и Маршак тоже, надо сказать, остаются до сих пор хрестоматийными – для чуть более серьёзного возраста.

Песенная поэзия

Если же говорить о песенной поэзии, приходится признать, что современная эстрадная песня была и – в ближайший период – будет чуть ли не единственным средством воспитания любви к поэзии вообще: в том возрасте, когда ребенок или подросток пока не очень в ладах с тем, чем его пичкают в школе. Или в более тяжёлом случае: молодой человек благополучно «проскочил» свою школьную юность, вместе с партой оставив за спиной и «нагрузку» в виде национальной и мировой классики. Ну, не востребована она им пока, не показала своих притягательных сторон. Может, сам не дорос, а может, и учителя «помогли». А вот эстрада окажется доходчивей и обязательно выучит его хотя бы самому несложному чувству ритма и рифмы, а значит, и гармонии. Оттого-то и важно, какая эстрада сейчас господствует в эфире. Это не низший жанр. У эстрады такое же почётное место, как и у детской поэзии. В моё время это были песни В. Шаинского, М. Исаковского, Л. Ошанина, Н. Добронравова, Е. Долматовского, М. Светлова, А. Дементьева – согласитесь, не самая худшая поэзия. Притом именно поэзия, не песенные тексты: эти произведения годятся не только для исполнения под музыку, ими можно в равной мере наслаждаться глазами. Сейчас – из популярной эстрады – на их уровне разве что песни, исполняемые Николаем Расторгуевым. Плюс барды и качественный – не только музыкой и исполнением – рок, но это уже для возраста постарше, чем младший школьный, о котором я говорю.

ТВОЙ «ПЕРВЫЙ» ПОЭТ

Всё приближается постепенно, осторожно входя в ваши рамки красоты и гармонии по мере вашего развития. У будущего же поэта обязательно оказывается в жизни свой первый поэт, затронувший все тонкие струны души. Совсем не обязательно из канонического школьного списка и, возможно, не наиболее значимый. Но на тот момент, когда вы сами созрели для того, чтобы дарить слова бумаге, именно он сумел вас разворошить и побудить любоваться его поэтическим слогом. Именно он вдохновлял вас на всё новые и новые попытки бумагомарания. И хорошо ещё, если это именно поэт, а не автор песенных текстов. Обычно избравший себе в кумиры поэта – чистого песенника сам остаётся в пределах этого жанра, безуспешно претендуя на большее. Без музыки его тексты просто не «звучат», рассыпаются. У песни ведь свои поэтические законы, более простые и выполнимые для автора, и не каждый захочет расти выше этой планки.

Алексей Толстой

Моим первым «не программным» поэтом оказался А. К. Толстой, вскоре – по родству их мироощущения – притянувший ко мне и творчество Фета, а потом и Тютчева. Для 5-го класса – очень хорошие поэтические кумиры, – если вы, конечно, не потомственный интеллигент в шестом поколении, сразу способный оценить, например, Пастернака.
Спросите сейчас у простого украинского школьника об А. К. Толстом – он в лучшем случае спутает его со Львом. О том, что были ещё поэт А. К. Толстой и прозаик А. Н. Толстой (автор романа «Хождения по мукам»), вряд ли он знает вообще. Но меня, я помню, полностью захлестнула песенность толстовских и фетовских стихов, классическая – но разнообразная и часто неожиданная, не тривиальная – ритмика и какая-то глубоко народная задушевность. Словно они писали именно для меня, а не для пресловутой «школьной программы». Да ведь и обращались они, действительно, к душе. К своей ли, высказывая тайное, наболевшее, подводя какие-то итоги раздумий, или к душе юной, неопытной девушки:
Ты клонишь лик, о нём упоминая,
И до чела твоя восходит кровь –
Не верь себе! Сама того не зная,
Ты любишь в нём лишь первую любовь... –
Что вы знаете сильнее этих строчек А. К. Толстого, что могло бы запасть в душу любому юному существу? А это:
Плачь, душа моя, плачь, моя милая,
Тебя небо лишь слушает звёздное!
Или:
Залегло глубоко смутное сомненье,
И душа собою вечно недовольна:
Нет ей приговора, нет ей примиренья,
И на свете жить мне тяжело и больно!
Из классики XIX века не знаю ничего, кроме поэтических исповедей Лермонтова, что было бы в большей степени обращено к душе – мятущейся и страдающей. А такова она у каждого подростка:
...и лжёт душа, что ей не нужно
Всего, чего глубоко жаль.
А. Фет

Михаил Лермонтов

Михаил Лермонтов – вот кто был следующий мой поэтический учитель примерно на той же возрастной ступени.
И скучно и грустно, и некому руку подать
В минуту душевной невзгоды...
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно
                                                     желать?..
А годы проходят – всё лучшие годы!
Та же тоска, тот же надлом, свойственный каждому из нас в отрочестве. Но как он выразил то, чем смутно, путано и рвано были полны наши мысли! Из такого истока выпить первые капли поэтического яда – поистине завидная участь. И удивительно трогало и подкупало восприятие Лермонтовым украинского народа:
Но юга родного
На ней сохранилась примета
Среди ледяного,
Среди беспощадного света...
Как племя родное,
У чуждых опоры не просит
И в гордом покое
Насмешку и зло переносит.
От дерзкого взора
В ней страсти не вспыхнут пожаром,
Полюбит не скоро,
Зато не разлюбит уж даром.
Почему я в то время не полюбила столь же страстно лирику Пушкина? Вероятно, она всё же для более зрелого возраста. В Пушкине – солнечность, гармония, умудрённость. То, что мне тогда было чуждо. Лермонтов более «лунный» поэт, поэт разочарования и горечи, едкой насмешки и гордого одиночества. Это ли не характеристика подростковой «болезни»?
Я подражала Лермонтову осознанно и горячо. Мне казалось, никакая другая поэтическая манера не способна отразить того, что было у меня в душе, хотя как читателю нравились и Пушкин, и Некрасов, и Яков Полонский, и Аполлон Григорьев, немножко – и Есенин. – Пока не пересилили Маяковский и Рождественский.

СОВЕТСКАЯ «НЕОКЛАССИКА»

Это было что-то не то, что-то совершенно «неправильное», покачивающееся, огромное и грубовато-мощное. Как сказали бы сейчас, от этой поэзии шла иная энергетика – шквал, напор, огонь! Она заражала и побуждала к действию, к преодолению собственных «негараздов» и неприятия среды, к преломлению обстоятельств в свою пользу.
Кулаком по мордам лошадей задремавших,
Чтоб стояли,
                   чтоб выглядели, как орлы!
Сено – в ноги. Кнут – в руки.
– Садитесь, мамаша!..
Ой, железные шины, круты и круглы!
Ты качайся, на клевере вскормленный мерин!
Вороная кобылка, пластайся вразлет! –
«Мать» Н. Дементьева оказалась для меня по воле случайности первой в этом славном ряду «не классической» поэзии. Это произведение не войдёт в число самых лучших, самых известных и почитаемых. Но оно однозначно принадлежит к мощной стихии советской «неоклассики». Это потом для меня было «А вы ноктюрн сыграть смогли бы / На флейтах водосточных труб?» Владимира Маяковского. Потом ошарашивал Андрей Вознесенский своим «Лонжюмо»:
Земля,
ты нас взглядом апрельским проводишь,
лежишь на спине,
по-ночному безмолвная.
По гаснущим рельсам
бежит
паровозик,
как будто
сдвигают
застёжку
на «молнии».

Евгений Евтушенко

Потом укачивал Евгений Евтушенко своими «Шпалами»:
Если в ноздри мне попал
запах шпал –
я пропал.
Пахнет лязгом тормозным,
черным дымом поездным –
пахнет
сразу всем
проклятым и родным.
Это «проклятое и родное», высказанное так задорно, хулиганисто и афористично, сидело в нас, как «едкий дым Отечества» – всей силой пусть одиозной, пусть политизированной, но бесконечно талантливой советской поэзии. И этого из истории русской литературы не вычеркнуть никаким «перекройщикам от образования»! И разве веяло новомодным, гордым духом национального «величия» (чем очень подозрительно пахнет на самом деле так называемая «національна свідомість», т.е. «политическая сознательность» украинцев) от «Непрядвы» того же Евтушенко?
Из народа родного
я идола-бога не выстругал.
Из страданий народа
всевышнести русской не выстроил.
...Не превыше друг друга
ни вдовы Вьетнама,
ни Орши.
Недостойно слезе
возгордиться,
что всех она – горше.
Этому ли учат сейчас на уроках украинской литературы и истории Украины? Достойно ли потомкам казаков, принимавших в свои ряды вовсе не по национальному признаку, но по играющей силе, по доблести и таланту – по «харизматичности», говоря современным языком, – достойно ли третий век подряд плакать вместе с Шевченко, искать виноватых и гордиться своей обиженностью как чем-то исключительно приятным?
Да, мы не проходили в школе ни Ахматову, ни Волошина, ни Гумилёва. И очень жаль. У нас позволялись лишь лояльные к советской власти поэты – Блок, например. И преданные ей – такие, как Николай Асеев. Но могу ли я что-то сказать против Асеева, поэта удивительного по силе чувства, по экспрессии?!
Нет, ты мне совсем не дорогая:
Милые такими не бывают...
Сердце от тоски оберегая,
Зубы сжав, их молча забывают.

Роберт Рождественский

А Роберт Рождественский – как говорят теперь, «канонизированный в советские классики», да, лауреат, да, обласканный и со «столбовой дорогой» в широкие массы – но разве не от него заражались стойкой, звонкой, упрямой песенной силой? Разве не он давал ориентиры не только, как писать, но, главное, каким быть – поэту как человеку?
Я – сын веры в труд человека.
В цветы на земле обгорелой.
Я – сын Веры!
Веры в молчанье под пыткой!
И в песню перед расстрелом!
Я – сын веры в земную любовь,
Ослепительную, как чудо.
Я – сын веры в Завтра –
Такое, какое хочу я!
И в людей, как дорога, широких!
Откровенных, стоящих.
Я – сын Веры,
презираю хлюпиков!
Ненавижу плаксивых и стонущих!
Рождественский был моя очень долгая «высокая болезнь». Вторая после Лермонтова, но ещё более сильная, потому что с ним мы полностью совпадали по всем жизненным установкам, нравственно-этическим и мировоззренческим. Не ведала я тогда перестроечных разоблачений, не знала даже о понятии временной «оттепели» 60-х. Мы были дети застоя. Но и в этом застое играла, плясала, пела и клокотала сила, стихия, красота и правда настоящей поэзии – которая для меня, в первую очередь, олицетворялась в Рождественском. И – в Высоцком.

Владимир Высоцкий

Именно из-за Высоцкого мне стал близок жанр авторской песни, из-за него я разделила свои музыкальные пристрастия: не только народная песня и не только эстрада. Вскоре ещё – и Владимир Высоцкий. Казалось бы, глядя со стороны: чему можно научиться у песенника? Что может он дать для того, кто хотел бы жить и дышать поэзией? Душу. Обнажённая душа – вот что главное в авторской песне 60-х–70-х. Страдающая душа. Страдающая не за себя – за всю бездну глупости и скорби человеческой. А ещё – способность правильно ставить очень важные и забытые людьми вопросы шекспировской трагедийной высоты. А ещё – бескомпромиссность и беспощадная ирония. Смех – даже над собой. Скоро ли оценят это те, кто усердно старается поддерживать в молодом поколении память о Высоцком-певце, Высоцком-борце, Высоцком-актёре, но никак не о Высоцком-поэте? Просто о Поэте, именно так, с большой буквы.

Булат Окуджава

И Булат Окуджава – с его никак не близкой мне темой Белой армии и сентиментальностью, с его откровенно-неприятно удивившей меня переоценкой нравственных ценностей в годы перестройки (что стоит хотя бы заявление о том, что он стыдится своего участия в войне двух тиранов!) – со старших классов и до сих пор Окуджава остаётся для меня учителем в поэтическом плане. Считать его просто певцом – неумно и недальновидно. В его песнях – потрясающая интеллигентность, богатейшая культура, на них можно учиться и учиться.
И позже, после школы, я потихоньку открывала для себя новые имена, на кого «не набрела» раньше.
Каролина Павлова: «Моя напасть, моё богатство, моё святое ремесло».
Леонид Завальнюк: «Ранимость – благо для поэта».
Дмитрий Кедрин: «А над всем этим срамом та церковь была – как невеста!»
Леонид Мартынов: «Ей жизни не хватало – чистой, дистиллированной воде!»
И, конечно, покорительницы девичьих сердец – Юлия Друнина, Вероника Тушнова, Римма Казакова, Татьяна Кузовлёва...
Ты рядом, и всё прекрасно:
И дождь, и холодный ветер.
Спасибо тебе, мой ясный,
За то, что ты есть на свете.
             Юлия Друнина
Удивительно, но, уже открыв для себя Вадима Шефнера, Николая Заболоцкого, Новеллу Матвееву, Василия Федорова, я лишь слегка задела взглядом тех, кто потом утвердился на моих высотах, кого стала считать для себя недосягаемым образцом: Марину Цветаеву, Бориса Пастернака, Осипа Мандельштама. Лишь после тридцати они вошли в мой мир широко и радостно: очевидно, я была готова, и мы «совпали в поэтическом времени». И оттого моя поэтическая интонация не могла не впитать это Чудо, ставшее близким и понятным. Позже пришли ко мне ещё и Николай Гумилёв с целой плеядой малоизвестных «пересмешников» серебряного века вроде Василиска Гнедова, Дмитрия Петровского и других творцов ироничного нового слова, Борис Чичибабин и удивительная Зинаида Миркина, Иосиф Бродский и Юрий Кублановский, Юнна Мориц и Юрий Левитанский, Виктор Соснора и необыкновенно свой для меня душевно Александр Кушнер... Каждый мой поэтический учитель что-то дал, что-то оставил во мне: свой оттенок, завиток, аромат, осторожное касание. К тому времени я как раз начала выходить на свой «почерк», своё «лицо» и уже безбожно не подражала никому, как в юности Лермонтову и Маяковскому. И, однако, никогда не пренебрегала новыми для меня авторами. Стала понятна одна истина: каждый оригинальный поэт может тебя чем-то обогатить: новым взглядом на некоторые вопросы, интересным размером, неожиданным способом рифмовки или хотя бы новым полюбившимся стихотворением.
С тех пор мои учителя – все, кто может хоть чем-то затронуть, побудить к размышлению: классики и современники, поэты и не поэты, а просто мои собеседники. Действительно, удивительное – рядом, оно может находиться порой и в удачных строчках не самого сильного и известного мастера слова, но рядового вдохновенного рыцаря страны Поэзия.
Оттого и названия у моих альманахов такие – «Провинция» и «От сердца к сердцу». В названиях – и суть, и путь: цепочка, преемственность, передающийся из рук в руки факел творчества. Зажёг себя – зажги других.

ВЕЛИЧИЕ ДУХОВНОГО ПОДВИГА

Александр Блок

Александр Блок для меня и был, и остался на особенном месте, которое не сможет упразднить ни один из постоянно добавляющихся новых «кумиров», в том числе наших современников. Лермонтов, Бродский, советские поэты многое дали мне, очень многое, и – «прошли» для моей души. Она больше не совпадает с их поэтическим пространством. Не потому, что переросла (как можно перерасти заоблачные вершины?), а потому что её развитие к моему 30-летию пошло по другому пути. Наверное, более духовному, чем душевному, и более философскому, чем эстетическому и эмоциональному. Блок оказался и в этой ситуации очень своим для меня.
...и, наконец, увидишь ты,
Что счастья и не надо было,
Что сей несбыточной мечты
И на полжизни не хватило,
Что через край перелилась
Восторга творческого чаша,
И всё уж не мое, а наше,
И с миром утвердилась связь...
И разве возможно более точно подобрать приём для описания Несказуемого и Красоты, чем блоковская загадочность, туманность и недосказанность? Удивительно, но почему-то его туманность никоим образом не напоминает туманные заумности и пустоты легионов его современных последователей. Вот яркий пример того, что не всё Несказуемое пусто, и, когда поэту есть что сказать об этом – не вычитанное, но пережитое, выстраданное, – он всегда найдет нужную форму для передачи своих мыслей и ощущений.
Есть дурной и хороший есть глаз,
Только лучше б ничей не следил:
Слишком много есть в каждом из нас
Неизвестных, играющих сил...
Привлекает меня в Блоке и его отношение к жизни – пассионарное, творческое, устремлённое. Нет в нём потустороннего и мертвящего, потухшего заранее, еще до настоящей схватки с жизнью, юношеского пессимизма. Нет и наигранного бодрячества. Блок всегда целен. И когда пишет:
О, весна без конца и без краю –
Без конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!
Принимаю тебя, неудача,
И удача, тебе моей привет!
И когда он признаётся:
«Как тяжко мертвецу среди людей живым и страстным притворяться!».
Ему было порой слишком трудно, невыносимо, он тосковал, маялся, пытался заглушить боль души вечным русским легкодоступным средством, он разуверялся и терял надежду. Но главное в нём до самого конца оставалось:
О, я хочу безумно жить:
Всё сущее – увековечить...
Недаром он просит потомков разглядеть за наносным и не важным то, что считает в себе значительным:
Простим угрюмство – разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь – дитя добра и света,
Он весь – свободы торжество!
Блок ничуть не проигрывает даже от того, что в его лирике специально для нас, «болванчиков», на уроках выделялось и преподносилось как несомненное достижение, – от своей гражданственности. Она и есть одно из его несомненных достижений: ранимость души чужим горем. Такая, что хоть вой. Разве не блоковский рыдающий вой слышится в описании самоубийства матери двух ни о чём не подозревающих малышей?
Мамочке не больно, розовые детки.
Мамочка сама на рельсы легла...
Мамочке хорошо. Мама умерла.
И эта тема у него не эпизодическая, но проходящая через всё его творчество, от юношеских стихов до самого последнего периода. Разве могла такая чуткая, чистая душа, так остро чувствующая свою неразрывность с Россией, со всеми её путями, не откликнуться на давно предсказанную им очищающую и страшную в своём гневе бурю? Я имею в виду его «Двенадцать». Многие друзья тогда от него отшатнулись. Пошли грязные сплетни, полились потоки ненависти, оскорблений. Не это ли одна из основных причин его внезапной болезни и смерти? (Впрочем, не только его. Судя по воспоминаниям близко и хорошо знавших Есенина и Маяковского поэтов, именно «товарищеская» травля в значительной мере способствовала их внутреннему психологическому надлому).
Все слова – как ненависти жала,
Все слова – как колющая сталь!
Ядом напоённого кинжала
Лезвие целую, глядя в даль...
Страшно, сладко, неизбежно, надо
Мне – бросаться в многопенный вал...
Высоко – над нами – над волнами, –
Как заря над черными скалАми –
Веет знамя – Интернацьонал! –
так отвечал Блок на полное обвинений и яда письмо Зинаиды Гиппиус: страшно, но надо; страшно, но... сладко. Потому что исторически неизбежно. Потому что от Родины нужно принимать – всё.
И это не было позой, голыми словами: он действительно принял от своей Родины всё, даже совершенно незаслуженный его семьёй пожар и разграбление дома в родовой усадьбе и гибель столь дорогой его сердцу библиотеки. Герои «Двенадцати» – бывшие уголовники, на волне революции ставшие якобы «народными защитниками», и это подмечено автором объективно и справедливо: таких тоже было много. Но не они направляли Историю – История вершила свой суд их руками. Недаром Блок заканчивает поэму признанием, что впереди этого разбойного отряда – Христос.
И другая сторона блоковской лирики столь же близка мне – историчность. Непреходящий интерес к прошлому, к его культурному наследию. Ощущение крепчайшей связи между всем, что было, есть и будет. Но связи не просто на уровне генов и традиций – на уровне обусловленности событий всем, что совершили до нас, всем, что мы смогли извлечь из этого опыта, всем, что переосмыслили или не осмысляли, но отодвинули в сторону «за ненадобностью». Так, как в советское время «за ненадобностью» упразднили понятие души и духа и лишили целые поколения богатейшего опыта внутреннего видения.
О старый мир! Пока ты не погиб,
Пока томишься мукой сладкой,
Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею загадкой!
Именно ощущение непрерываемой связи наших поступков с будущим, осознание ответственности побуждало Блока время от времени обращаться к теме поэтической дружбы. Он осознавал, как мелочно и низко всё, что заставляет поэтов глухо враждовать, делить лавры, сплетничать и клеветать – и при этом притворяться и лицемерить, сохраняя видимость дружбы:
Там жили поэты, – и каждый встречал
Другого надменной улыбкой.
Это – было. И это, увы... есть. И этим ещё так близок мне Блок – неунижением другого. Неумалением чужого таланта. Непризнаванием конкуренции. Некопанием в белье досужих сплетен. В этом – величие его души, что встречается гораздо реже, чем поэтический дар!

РОДНЫЕ ВРАГИ

Такое же священное, особое место, как и Блок, занимают в моей душе Маяковский и Цветаева, бунтари в поэзии и в духе. Революционеры и первооткрыватели новых высот в словесности. Странно, но ужасно близкие по своему значению для русской поэзии – и ужасно далёкие во взаимоотношениях с людьми и взглядах.

И совершенно естественно, что коллективист, поэт толпы, прирождённый оратор и зажигатель сердец Владимир Маяковский вошёл в мой мир на несколько десятилетий раньше, чем человек крайнего индивидуализма, обособленности и нетерпимости, такая гордая и страстная Марина Цветаева, крайняя во всём – взглядах, привязанностях, любви и вражде.
Маяковский на равных беседовал с Солнцем и с умершими классиками. Он был огромен, как небо и океан, он весь светился жаром жизни, романтикой борьбы и новаций, воодушевлением и порывом к преображению всего застоявшегося, омертвелого и косного – фактически, того, в чём погрязло моё время застоя. Именно поэтому я смогла разглядеть его за фасадными плакатами и агитками, на которые старались обратить наше внимание. Он был особенный – как поэт и как человек. С обострённым чувством справедливости и братства  человеческого. Бунтующий – и нежный; мужественный, сильный – и сверхранимый, как все настоящие поэты; твердый, целеустремлённый – и сентиментальный.
Я счёт не веду неделям.
Мы,
хранимые в рамах времён,
мы любовь на дни не делим,
не меняем любимых имён.

И ещё:

Это я
сердце флагом поднял.
Небывалое чувство двадцатого века!
Поднятое, как стяг, сердце, так же важно и значительно в Маяковском, как пафос труда, энтузиазм горения и растворения в любимом деле. Так же он относился и к своему главному делу жизни – к собственному творчеству. В поисках единственно-правильного, уместного в данном месте слова или красочной, неожиданной рифмы он не щадил ни сил, ни времени – всё на алтарь поэзии! Всё во имя Мечты и Красоты. Его поэзия – величественная архитектура будущего, музыка в камне, со своими лесенками смысловых переходов, палитрой интонаций, сложными башенками рифмовки. Ему был доступен весь регистр звучания: оркестровый, скрипичный, флейтовый и уникальный – человеческого голоса, голоса неповторимой личности, единственной на свете души – хрупкого чуда Господня.
Его новаций хватит не на один век – бери и развивай дальше. Его подход к слову, способы его огранки и взаимосвязи слов в контексте требуют многих внимательных и талантливых учеников. Увы, их так мало...
Куда больше повезло с учениками Марине Цветаевой. По крайней мере, многие из одарённых поэтесс современной Украины в своё время «переболели» ею. Любовь к Марине – это как знак качества, показатель развитой личности и поэтической индивидуальности.
Многое роднит Цветаеву с Маяковским. Огромная поэтическая высота, значительность. Неистребимый дух мятежа и новаторства. Потрясающая работоспособность и стремление к совершенству в каждой строчке. Отношение к своему труду как к священному долгу (Цветаева: «Ни дня без строчки»). Воля и настойчивость. Двуцветная гамма взгляда на мир: чёрное – белое, свой – чужой. Экспрессивность и заразительность эмоций, чувствительность и страстность.
Но в этой же плоскости лежали и их различия. Созидательный мятеж Маяковского, направленный на широкое внедрение в жизнь новых реалий, на претворение проектов грядущего на практике – в любой сфере (широкий был у поэта размах!): архитектуре, театре, поэзии, технике, медицине, производстве, даже в моде, – у Цветаевой превращался в гордый бунт одиночки, упрямый и даже не всегда обоснованный. Лишь бы не так, как все! Иногда и во вред самой себе, назло здравому смыслу. Чёрно-белая гамма деления мира Маяковским, по крайней мере, подкреплена его политическими взглядами – на что он имел право. Он внутренне совпадал со своим временем: кипучий, бурлящий, негодующий и восхищающийся, обнимающий огромной любвеобильной душой весь мир, тоскующий по равенству и братству. Никто не вправе обвинить человека в его идеальном соответствии требованиям эпохи – таким можно только родиться. Это не конъюнктура, но счастливый случай «не лишнего» героя (в основном, русская литература до Октября была заселена «лишними людьми», начиная от лермонтовского Печорина и кончая Егором Абозовым А. Н. Толстого).
Цветаева была своей эпохе «лишней» героиней. Но такой же «лишней» она оказалась бы и сейчас, если бы жила в наше время. У неё весь склад души был анархическим, противопоставляющим себя остальному миру: если сегодня все восхваляют Красную Армию – я буду петь лебединую песню Белой; если ругают царя, я объявлю его святым. Но живи Марина теперь, когда в России канонизировали последнего Романова, – я больше чем уверена: она бы резко поменяла свои взгляды! Она не раз это делала. Её мятеж никогда не был принципиален, её противоречия уживались в ней совершенно спокойно именно потому, что они не были идейно обусловлены. Это был бунт против всех.
Никому не отмстила и не отмщу –
Одному не простила и не прощу
С дня как очи раскрыла – по гроб дубов
Ничего не спустила – и видит Бог
Не спущу до великого спуска век...
...Одному не простила: всем.
Страстная в любви, отдающаяся нараспашку любому, в ком пожелала «увидеть» в данный момент свой идеал, Марина шла от одного крушения кумира к другому, и этим последовательным свержением и топтанием предыдущих кумиров полна вся её женская судьба. Она даже не давала себе труда толком разглядеть и прочувствовать нового знакомого, ей надо было быстрей, как можно быстрей обрушить в чью-то душу всю себя – иначе она бы просто взорвалась. Так иногда устроены гении. Может быть, это надо простить – гениям: за то, что внесли они собой в наш мир, за то, чем обогатили его: ещё одним неповторимым и непостижимым Эверестом. Вот только подражать им в слабостях – не надо. Они сами страдали от такого устройства своей личности и никому бы не пожелали собственной судьбы.
Что же мне делать, певцу и первенцу,
В мире, где наичернейший – сер!
Где вдохновенье хранят, как в термосе!
С этой безмерностью
                                  в мире мер!
В этой плоскости, разделяющей Маяковского и Цветаеву, лежало и моё с ней расхождение. И именно оно не позволяло мне очень долгое время увидеть за человеком, – который не верил во всё, во что я верила, и не ценил того, что я ценила, – за этим «не совпадающим» со мной человеком – прекрасного, даже гениального поэта. И какое счастье, что мне всё же помогли его открыть... Потом был поток, наваждение, полное очарование цветаевской лирикой. И была целая полоса ученичества у Марины. Но никогда не было специального, слепого подражания. Слишком мы не совпадали внутри – на заповедной территории души. Наверное, в этом и моё счастье, ибо иначе Марина просто растворила бы меня в себе, подавив моё «я». Такое случается в поэзии.
Открытия Цветаевой очень обогатили меня. Благодаря её «Переулочкам» я как бы «вспомнила», ощутила заново звучавшую в моём прошлом чисто русскую народную стихию, которая здесь, в Украине, была мною на время несколько отодвинута на задворки души. Цветаева вернула мне меня, очень важную мою составляющую. Если в Маяковском подкупало то, что он южанин, если многое в его личности выдаёт запорожские корни его происхождения, то русская и собой, и душой, и своим творчеством Цветаева разбудила во мне детское, забытое ощущение моей причастности к русскому народу: причастности к его великой и родной для меня культуре.
Ох, грибок ты мой, грибочек, белый груздь!
То шатаясь причитает в поле – Русь.
Помогите – на ногах нетверда!
Затуманила меня кровь-руда!
Маяковский и Цветаева, две вершины, одинаково мне дорогие, поэт и... поэт – ибо как говорить о ней: «поэтесса»! – равные в своей мощи, но стоявшие по разные стороны баррикады, они не могли быть чем-то связаны в жизни. Маяковский даже не успел оценить всю мощь цветаевского таланта. Но она его – успела. Марина чувствовала в нём брата по поэтической группе крови, при всём их идейном (ли?) различии: «Враг ты мой родной!» И ещё:
Много храмов разрушил,
А этот – ценней всего.
Упокой, Господи, душу
Усопшего врага твоего.
Она всегда остро чувствовала свою не- или сопоставимость с другими авторами, понимала своё значение и оттого всех редких братьев по поэтической крови успела отметить посвящениями. Были стихи к Пушкину, к Блоку, к Пастернаку, к Ахматовой, к Мандельштаму, упоминались Гумилёв и Есенин, и эта её благодарность за свою не-одинокость хотя бы в поэтическом плане, это полное отсутствие чувства зависти, литературной ревности, конкуренции – чудесная, восхитительнейшая сторона цветаевской личности. Этому у неё как раз и надо учиться.

ФАКЕЛ РОСТА

Учителя достаются из трепещущей груди, из укромного местечка под сердцем, – «дубликатом бесценного груза».
Учителя вечно хранятся и перечитываются, переосмысливаются и перерабатываются, преображаясь... в вас.
Учителя «отвергаются» и «заменяются» – тщетно! И не надейтесь, что вы бесследно ушли от вчерашних кумиров. Всё в вас будет выдавать следы их пребывания: чей-то размер; чья-то интонация; эпиграф; вставленная в стих цитата; мелькнувший знакомый образ, лишь слегка видоизменённый.
Это сперва. А потом всё усвоенное станет вашей добычей, вашим законным наследством, и, составляя из наследственных «кубиков» этажи своих произведений, вы уже не будете помнить, кто и чем вас одарил. Пусть даже в ваших постройках будут свои, открытые вами элементы, – а они обязательно будут, если вы не играете в поэзию, а живёте ею, – пусть всё унаследованное окажется переработанным и переосмысленным до неузнаваемости. Всё равно вы строите на их фундаменте – на фундаменте своих нынешних кумиров, своих свергнутых кумиров, своих забытых кумиров. Они стали частью вас, как становится частью нас земля, по которой мы ходим, вода, которую мы пьём, воздух, которым мы дышим.
Так и получается эстафета с факелом, только топливо в нём – ваше сердце.
Спешите познать других, пока неведомых вам, – а вдруг именно они подтолкнут вас к новым открытиям и новым творческим взлётам? Как знать!
А кто боится перенять чужой голос и стать подпевалой, тот рискует задохнуться без глотка свежего воздуха в плотно запаянном доме своей души. Не бойтесь, подпевают не те, кто спешит познать. Подпевают лишь те, кому нечего сказать (своего). Ибо время у нас другое, и реалии жизни иные, и язык уже частично иной. Всё будет помогать вам творчески видоизменить познанное. – Если вы пишете не просто как, а для чего. Если есть интересная жизнь за плечами. Если есть заветные цели впереди. Если вам хочется чем-то поделиться. Вы не пусты, и это главное.
Так наполняйте амфоры своего сердца и дарите людям огонь вашей поэзии! Вашей с ними, с поэтическими учителями. Теперь уже – общий.
 
© Светлана Скорик
Статья опубликована, защищена авторским правом. Распространение в Интернете запрещается. 
Избранное: Александр Блок Марина Цветаева Владимир Маяковский Светлана Скорик
Свидетельство о публикации № 155 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...

  • © Светлана Скорик :
  • Статьи о поэзии
  • Уникальных читателей: 10 545
  • Комментариев: 9
  • 2010-06-16

Проголосуйте. Мои поэтические учителя.
Краткое описание и ключевые слова для Мои поэтические учителя:

(голосов:6) рейтинг: 100 из 100
    Произведения по теме:
  • Для чего нужна поэзия
  • Для чего нужна поэзия, чем поэзия обогащает человечество. Основные задачи поэзии, которые она выполняет в обществе. Поэт не должен ограничивать себя только созданием поэзии. Светлана Скорик
  • Саморецензия на книгу афоризмов Михаила Перченко «У мозговой извилины»
  • Обсуждение проблемы плагиата и преемственности. Саморецензия по книге афоризмов «У мозговой извилины». Михаил Перченко.
  • О реализме и иррациональном в поэзии
  •      Стремление к простоте и поэтические эксперименты – что победит?
  • Начинающие поэты
  • Статья о начинающих поэтах и о графоманах. Начинающие поэты. Можно ли считать большинство пишущих стихи графоманами. Проблемы начинающих поэтов. Поэзия как один из способов достижения гармонии.
  • Маленький поэтический ликбез
  • Сравнение, метафора как поэтические приёмы, сравнения прямые и образные, аллитерация, внутренняя рифма, составная рифма, авторские неологизмы.

  • Андрей Ковтун 27-02-2011
Очень сильная статья! На многое смотришь по-другому! Глубокая статья!
  • Геннадий Тукачов (Яр Геначов) 2-04-2011
Это надо распространять на всех литературных сайтах интернета. Сегодня острый дефицит, на мой взгляд, такого материала. Работа вызывает ассоциации широкого, светлого, зелёного и всего в цветах бульвара, зовущего к морю поэзии! Примите мой восторг, мою благодарность и нечто от души:



Если позволите, перепечатаю материал и раздам всем членам ХОО КЛУ (Хмельницкий). Это будет способствовать их творческому росту.
  • Юрий Фисенко 23-05-2011
Да, замечательно заставляющая задуматься статья. О том, не "всё ли уже сказано кем-то" и есть ли сказать чего своего...
  • Андрей Катрич 28-04-2012
Спасибо!
  • Лео 28-04-2012
Прошу прощения, возможно я что-то упустил (материал обширен и разнообразен) - хотелось бы узнать мнение Светланы Ивановны: с какого возраста можно начинать приобщать ребёнка к поэзии, обязательно ли он должен понимать смысл стиха полностью, насколько допустимо приучать малыша к стихотворному ритму (рифме), не особо вдаваясь в смысловые подробности. С уважением. Leo.
  • Светлана Скорик 28-04-2012
Уважаемый Лео, я могу Вам ответить, но не как профессионал, поскольку с детишками поэзией никогда не занималась, - только на основании воспоминаний о себе и опыта воспитания поэтического чутья у своего сына.
Когда я лет десять назад, когда у меня родился сын, подняла семейный архив и нашла свою детскую "библиотечку", т.е. книги, на которых выросла, то обнаружила, что по случайности или намеренности почему-то все они оказались поэзией. Даже сказки и приключения - и те в стихах. (Не думаю, чтобы у моей мамы был такой замысел, она в поэзии не очень понимала и плохо её знала: математик.) Наверное, просто судьба. Конечно, это не могло совсем не повлиять на моё восприятие мира.
Сына я тоже пробовала с детства увлечь поэзией. Но он оказался самостоятельным. Слушать слушает, иногда сам что-то пробует, но в общем и целом энциклопедии и справочники по природе ему намного ближе. Рифму чувствует, но приблизительно, а вот ритм и размер пока для него почти неощутимы, как у людей, у которых не совсем безупречный музыкальный слух. Зато придумывать неологизмы, играть со словом, ощущать метафоры в стихах и придумывать свои метафоры он уже способен, а это о чём-то да говорит. Т.е., наверное, важно и воспитание чувства поэзии в человеке с раннего возраста, но, наверное, кое-что зависит от того, что уже заложено или, наоборот, отсутствует.
  • Лео 28-04-2012
Правильно ли я истолкую Ваш ответ, уважаемая Светлана Ивановна (безотносительно приведенного конкретного примера), если скажу: научиться хорошо чувствовать и понимать поэзию в значительной мере можно при наличии ещё и неких специфических задатков (от природы хорошо развитого подсознательного мышления, например)? Можно ли считать "лингвистическое" чутьё неким обязательным преддверием для эстетического или поэтического чутья? Спасибо.
  • Светлана Скорик 28-04-2012
Я думаю, кое-что действительно зависит от заложенного природой. Есть люди, которые не терпят стихи, они их не воспринимают. Есть те, кто не чувствует музыки. Есть непонимающие в живописи. Их, наверное, тоже можно немножко натренировать, чтобы хоть что-то, хоть как-то воспринимали. Но - на предельно низком уровне.
Совершенно так же и с религией. Когда у человека закрыт какой-то из каналов восприятия (музыкальный, духовный и т.д.), такому человеку втрое тяжелее прививать даже начала не заложенной в нём гармонии. Но стараться надо.
  • Михаил Перченко 13-06-2013
Развивать надо гармонично. Придёт время, и утёнок поплывёт, а цыплёнок закукарекает или закудахчет. Каждому своё время. Плохо, что в отличие от рыбы мы можем жить без воды и прожить не свою судьбу.
 
  Добавление комментария
 
 
 
 
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

Код:
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Введите код:

   
     
Мои поэтические учителя