Развитие символизма в современной поэзии

Современный поэт символист Статья о современном символизме на примере сборника Евгения Пугачёва «Таинство зерна» (Ровно, 2011). Современный поэт символист Евгений Пугачев. Творческий почерк поэта Евгения Пугачева.


(на примере сборника Евгения Пугачёва «Таинство зерна»)

Развитие символизма в современной поэзии

 

Поэтический сборник «Таинство зерна» (Ровно, 2011) поэта, члена литобъединения «Баюн» из Ровно Евгения Пугачёва – довольно своеобразное явление среди множества современных сборников. Дело не в том, что это сильная – в поэтическом плане – и глубокая, интеллектуальная – в плане философском – книга: мало ли среди мощного потока литературы встречается интересных, привлекательных сборников поэзии! Во всяком случае, ежегодно в Украине выходит до десятка, а в иные, «урожайные», годы и до двух десятков знаковых, звучных поэтических книг, которые являются Событием и Явлением в современной русской поэзии и замечательным вкладом в русскую литературу. И не их вина, что достоянием гласности и прессы оказываются от силы одна-две из них. Такое время, ничего не поделаешь. Распались связи – откуда же взяться интересу к тому, что рождается за границей, хотя и входит в единое пространство и единое понятие русской поэзии? И, тем более, какой может быть интерес к тому, что, хотя и принадлежит украинскому государству, но никак не может принадлежать понятию «украинская литература»? В результате все эти События и Явления, которые я вовсе не по личной прихоти пишу с большой буквы, остаются в общей массе малозаметными и малочитаемыми.
«Таинство зерна» поразило меня именно тем, что не вписывается своей эстетической составляющей ни в стройные, сплочённые ряды современного авангарда и модернизма, ярких представителей которого в Украине, слава Богу, хватает, в том числе даже таких, кто не остался незамеченным российскими «толстыми» литературными журналами; ни в небольшой, но зато элитный круг живых классиков русской поэзии Украины. Сказать, что автору удалось на достойном уровне подхватить традиции «серебряного века» и при всём при этом сохранить именно современное,  актуальное звучание – значит, ничего не сказать. Если быть точнее, данный поэтический сборник явно принадлежит к течению такому прочно забытому, как символизм. И вот этим уже почти всё сказано. Многие направления и школы «серебряного века» не только выжили, но получили своё интересное, оригинальное развитие в лице тех, кто сочетает их принципы с наработками авангарда и модернизма. А символизм как-то не пришёлся ко двору. Евгению Пугачёву одному из первых удалось возродить символизм, к тому же он явно вдохнул в это течение новую, свежую струю и гармонично связал его положения с современной жизнью.
В данной статье я не ставлю себе задачей анализировать символизм как таковой. Мне было интересно лишь рассмотреть, что перешло к Евгению Пугачёву как бы «по наследству» и чем он сумел обогатить старое литературное направление, к которому принадлежали русские поэты В. Брюсов, К. Бальмонт, А. Блок, В. Иванов, А. Белый, М. Кузмин, З. Гиппиус, Ю. Балтрушайтис, В. Зоргенфрей, Н. Минский, К. Фофанов, Ф. Сологуб и др. Поэтому для сравнения просто напомню основы символизма, которые многим, наверное, знакомы ещё со школьной скамьи.
В своих произведениях эти поэты использовали слова-символы, связанные с недосказанностью, таинственностью, загадочностью: звезда, небо, мечта, судьба, тайна, пространство, эфир, душа, мирозданье и т.д. Большую роль в их произведениях играл образ тайны, вечности, красоты, мистического начала, поэтому Вячеслав Иванов и называл поэзию «тайнописью неизреченного». От автора требовалась необычайная чуткость и тончайшее владение искусством намёка. Поэзия понималась как накопитель и сохранитель всего Прекрасного, а также истинного знания и значимого опыта. Основной сферой поэтического исследования являлась жизнь души – изображение переживаний, неясных, смутных настроений, тонких чувств, мимолётных впечатлений. Героем произведений зачастую был человек, разочаровавшийся во всём, испытывающий чёрные приступы тоски, депрессии, но тянущийся к тому, что могло бы оправдать его жизнь и внести в неё какой-то смысл. Отсюда эстетизм и поклонение совершенству и красоте – как выход из тупика смертного отчаяния.
Как и у всякого другого автора-символиста, у Пугачёва тоже изобилие высокой романтической лексики (в том числе архаичной) и всего, что создаёт атмосферу призрачности, неясности, смутности, размытости ассоциаций: «и движется что-то – из тени и света», «И ветер ли гладит так нежно висок?/ И листьев ли запах иль запах духов?/ И мыслей обрывки – как завязь стихов, прошедших невообразимый эфир», «Не свет, а отсветы сознанья,/ не плоть, а тени на стене», «О чём звенит зенит? О капающем воске?/ О верности мечте? О гибели всерьёз?../ Но всё-таки звенит и дарит в отголоске / ассоциаций всплеск и вязь метаморфоз», «Помедли – память сохранит тускнеющее предвечерье,/ небес подсвеченные перья / и вод мерцающий нефрит». В общем, если коротко подвести итог подобным ассоциациям словами самого автора, «вся жизнь – лишь тени на стене / стихотворений». Как и символисты, Пугачёв задумывается над тайнами бытия, пытаясь облечь их в определённую лексику, самим временем освящённую и закреплённую за этими вопросами.
Но если бы этим и ограничивалась лирика Пугачёва, его могли бы обвинить в  запоздалом эпигонстве. Нет, в том-то и дело, что символизм для него явился просто более подходящей «одеждой», формой, с помощью которой ему по складу души легче и естественнее писать, но – писать о современности и используя те методы, какие это самое «сейчас» выдвигает на первый план.
Прежде чем перейти к содержательной составляющей сборника, рассмотрим сначала техническую сторону поэтической манеры Евгения Пугачёва. Честно говоря, поэтических приёмов, помогающих автору добиваться решения поставленных задач, в книге я обнаружила великое множество. Это говорит о высоком профессионализме, настоящем мастерстве. Но разъяснять каждый приём и приводить многочисленные примеры – всё-таки дело не литературно-критической статьи, а научного исследования. Поэтому не стану раскрывать всё богатство техники стиха у Пугачёва, а ограничусь здесь лишь некоторыми, самыми известными, названиями и сравнением с техникой стиха у символистов.
У поэтов данного направления для выражения смысла того или иного символа большое значение имело звучание стихотворения, его звукопись, повторы, интервальные и ритмические особенности с максимальным применением в поэзии музыкальных композиционных принципов. В связи с этим некоторые символисты обращались к русской народной поэзии, песне, былине, искали в них новые формы для стиха. Кое-что они взяли у русских классиков XIX века: у Пушкина – как автора «Пророка», «Поэта», «Анакреона», у Батюшкова, Баратынского, Полонского, Майкова, а особенно – у Тютчева, который первым из классиков пошёл по пути музыки и нюанса, символа и мечты, а также у Фета (приёмы гипо- и гиперметрии, асиндетона, разнообразие ритмики, эксперименты с нею).
Вот почему и в поэзии символистов, и в творчестве Евгения Пугачёва, в котором чувствуется несомненное родство с символистами и с Тютчевым, столь многочисленны случаи лексическо-синтаксического параллелизма, многозначительных повторов: кольца («Очарованье снегопада – не оторваться от окна» – «как будто бы о детстве сон – очарованье снегопада»), асиндетона:

 

Души возвышенный полёт.
И ликованье. Замиранье.
Предназначение. Призванье
к той красоте, что в нас живёт,


встречаются хиазмы и амебейные композиции в начале и в конце стихотворений («Слышен птиц пересвист, перещёлк» – «Слышен птиц перещёлк, пересвист»; «Опускается ветра крыло» – «и вздымается ветра крыло»), риторические вопросы, случаи драматического солецизма («О чём же мы смотрим, так долго не отрываясь?..»), приёмы поэтической фонетики – звукопись, аллитерация:

 

СКвозь СтёКол оСКолКи лечу, и земля
Сияет, КаК лунный Свет.


Символистам были присуща неожиданная недоговорённость, благодаря чему возник приём умолчания. И у Пугачёва мы находим строчки, где в самом конце опускается и только подразумевается слово «свет»:

 

Что ж, кончается время, и вечности горный хрусталь
неотступно мерцает холодным и призрачным светом.
И того, что когда-то было жалко, теперь уж не жаль –
на прекрасном и горестном, столь опустевшем, на этом...


Символисты стремились к созданию сложных ассоциативных образов, абстрактных и иррациональных. Это желание «того, чего нет на свете», как выразилась Зинаида Гиппиус. Отсюда «звонко-звучная тишина» у Валерия Брюсова, «И светлых глаз темна мятежность» у Вячеслава Иванова. Позже такой приём получил название оксюморона. Его мы тоже видим у Пугачёва: «до чего-то душа дотронется, в просветляющей мгле утонет».
Евгений Пугачёв, как и символисты, любит экспериментировать с размерами и ритмами, очень разнообразит строфику стиха. Однако классические формы стиха и сонеты у него нередко соседствуют с белыми стихами, верлибрами, свободными стихами, случаями полиметрии – всё это уже влияния нового времени. Из новейших модных веяний Пугачёву также присуща ирония, разнообразные авторские неологизмы и неравносложные, разноударные «новые рифмы».
Однако наличие поэтических приёмов само по себе, без какой-то содержательной, идейной или морально-нравственной основы, не может гарантировать долгую и счастливую жизнь литературному произведению, – будь это целый роман или маленькое стихотворение, всё равно. Книга же Евгения Пугачёва однозначно будет хорошо приниматься современниками, и не только ими. Ведь, кроме современности тематики (чего стоит хотя бы одна такая живая и весёлая зарисовка: «Увидев, как сосед в ночи / крадёт  со стройки кирпичи...») и присущей автору, как и современной поэзии в целом,  иронической подачи («Мне голос был вещий, глагол неземной!../ Потом оказалось, сей голос был мой», «Взлетает целлофановый кулёк...»), у книги «Таинство зерна» есть вполне современный и узнаваемый тип лирического героя и даже собственные прозрения.
Среди поэтов до сих пор всё ещё иногда попадаются люди, сумевшие сохранить свой философский склад мышления и способности анализа, помогающего обобщать опыт тонких и верных наблюдений, и их поэтические прозрения вполне могут быть названы философскими.
Одной из главных для Евгения тем является любовь. Для символизма вообще было характерно мистическое отношение к женщине, превращение конкретного земного прототипа в символ вечной красоты и женственности, Царицы Мира, и поклонение этому символу. В этом смысле книга Евгения Пугачёва – своего рода краткая история чувства к одной женщине, пронесённого через всю жизнь и оставившего яркий след в миросозерцании лирического героя: «Можно долго идти на звезду,/ даже если она отсветила». И нельзя не согласиться с утверждением поэта: «любовь – ведь это память./ Хоть говорят: без памяти влюблён».

 

И опыт пускай прекословит,
и разум пусть за руку ловит,
но всё повторяется вновь –
ведь знание не остановит,
когда призывает любовь.


Каким бы проницательно тонким ни был влюблённый человек, как верно бы он ни предчувствовал, что любовь именно к этой женщине принесёт ему немалые разочарования в жизни вообще, – его, как красиво и афористично сказал Пугачёв, действительно, ничто не остановит, если призывает чувство. Это очень удачно выраженное наблюдение над человеческой природой: разум почти у всех стоит на втором месте – после чувств, ощущений, страстей. Возможно, кстати, как раз данная досадная черта и делает нас людьми в полном значении этого слова. Иначе бы мы были своего рода интеллектуальными роботами. Не любовью ли к кому-то или чему-то и жив каждый человек? «Лишь когда мелькнёт / в свете фонаря / дождевая капля,/ увидишь, как она продолговата.../ А что же высвечивает / всю человеческую жизнь?/ Может, любовь?..»
Но это лишь одна из основных тем сборника. Есть в «Таинстве зерна» ещё одна тема, благодаря которой я могу назвать Евгения Пугачёва – в отличие от большинства авторов, кто или безразличен к вопросам бытия, мироустройства, веры, либо отражает их средствами духовной поэзии, – назвать его поэтом философско-религиозной направленности. Последняя, как и символизм, – крайне редкое явление в современной русской поэзии. Но если символизм просто забыт, то философско-религиозная лирика, наоборот, делает свои первые шаги.  Она пока даже не чувствует себя вправе резко и ярко порвать с общей традицией, продолжая тихонько числиться в слишком широко понимаемом разряде так называемой «метафизической поэзии», под которой почему-то одновременно понимают и поэзию духовную, и богоискательскую, философскую, и эзотерическую и т.д. Тем не менее, это отдельное течение, и его темы, эстетическая составляющая, сам подход к вопросам материи и духа хорошо видны в творчестве Пугачёва: «И бездонность духовных открытий / манит призрачной близостью дна».
Посмотрите, даже в любовной лирике автор не считает лишним спросить себя: «Ах, боже мой, как лист летит!../ до самых тротуарных плит,/ где с ним сольётся отраженье.../ А мы – за гранью бытия – / сольёмся ли, любовь моя?» («Осенние листья»). И явно знакомый автору не понаслышке эффект дежавю:

 

Очнёшься вдруг – и словно это было.
Не первый раз в мерцающей судьбе.
Быть может, так таинственная сила
Напоминает властно о себе,

Очнёшься вдруг...»)

и ощущаемый им эффект незримого присутствия какой-то силы:

 

А в комнате неуловимый зрак
следит за мною сквозь хрустальный мрак,


Какой-то миг – уже в пространстве сна...») –

всё это подтверждает тонкую душевную организацию поэта и способность его вести неторопливые, вдумчивые наблюдения за окружающим, за собой, за человеческой природой в целом: «Напрасна ли души работа? – / ответа нет, и дышит грудь / неповторимостью полёта».
Поэту свойствен лирический психологизм, раскрывающий наше тщательно скрываемое подсознательное, освещающий тайники души. Евгений Пугачёв сумел очень точно и выразительно описать образ мысли своего лирического героя – достаточно распространённого среди нас характера, принадлежащего нашему современнику. Этот герой – человек мыслящий, много испытавший, во многом разочаровавшийся, чьи душевные усилия ещё подстёгивает совесть, но зато ослабляет недостаток воли и жизненной энергии, израсходованной на борьбу с обстоятельствами.

 

Чёрный человек?.. Нет, скорее серый,
уставший до срока, с пустым лицом,
заблудившийся между безверьем и верой
и между праведником и подлецом, –


так рисует автор его двойника, сравнивая с есенинским хрестоматийным «чёрным человеком», в отличие от которого этот двойник больше напоминает чеховского «человека в футляре»:

 

Жизнь окончилась за поворотом...
Сгоряча не заметив конца,
будешь так же ходить на работу
и донашивать маску лица.


Присущее Тютчеву и символизму утончённейшее внимание к малейшим колебаниям настроения, перепадам душевной жизни, внутренняя «разборка» с самим собой, со своей совестью и с теми, кто влиял на его судьбу и характер, тоже получили в лирике Евгения Пугачёва дальнейшее развитие. Он пишет о том, что стало бичом нашего времени: «Невостребованность души так обыденна и трагична.../ Одиночества судный час, покарание безразличьем», «только вольная воля злословью / для безжалостных дураков».
Для Пугачёва характерен проницательный взгляд на сущность человека, его изображения современников очень интересны и метафоричны и отличаются краткостью и точностью. Вот миниатюра о человеке, чьё душевное содержание никак не совпадает с весьма претенциозной внешностью: «Все удивлялись,/ как можно было не разглядеть / её мелкую сущность./ Но и лужа кажется глубокой,/ если в ней отражается высокое дерево». А вот маленькая поэтическая зарисовка о стороже, в которой автор проявляет себя сердцеведом, т.е. читающим в сердцах, видящим истинное предназначение конкретного человека:

 

Охранник банка кормит голубей
с ладоней, улыбается блаженно.
Ему б ветеринаром... Хоть убей,
но так порою жизнь несовершенна.


Очень интересны глубокие раздумья автора над «вечными вопросами». Как вам такой неожиданный поворот мысли о горе и счастье:

 

Ну, а что осталось после горя?
Разве что осталось – это счастье?
Может быть, оставшееся – мудрость,
что тоскует о пропавшем горе?


И в этом, действительно, чувствуется жизненная правда, несмотря на всю высказанную парадоксальность!
Ещё один верный афоризм: «Так замерзает часть души,/ чтоб что-то уцелело». Всё равно как ящерица отбрасывает часть себя – собственный хвост, – чтобы не быть пойманной и не погибнуть. Быть может, и нравственный, добрый человек, постоянно подвергающийся испытаниям и мучениям со стороны судьбы, вынужден подавить в себе какие-то свойства (доверчивость, мягкосердечие, отзывчивость), способствующие его обману в людях, жестоким разочарованиям. Подавить не настолько, чтобы уподобиться тем, кто его использовал и обманывал, но чтобы уметь обуздать свою слишком широко распахнутую натуру, стать внешне суше (на самом деле – затаённее) и отстранённей, равнодушней (на самом деле – более проницательным и разборчивым). Это как бы «замораживает» душу, хотя и не меняет её сути. Человек приобретает стойкость, мудрость, умение с одного взгляда разгадывать своего визави, осторожность, позволяющую предусматривать отдалённые последствия сближения с теми или иными людьми, вовлекающими в те или иные обстоятельства («Она остатки тьмы пожалела,/ ненадолго приютила: / с тех пор – они неразлучны»). То есть он развивается, и это, конечно, хорошо. Но, с другой стороны, это не только выглядит как отмирание части души, но и реально лишает душу её Абсолютной Доброты – неразборчивой и щедрой, ко всем. И как можно об этом не плакать и не ностальгировать по детству!
Сам лирический герой пытается искать выход то в воспоминаниях («И лишь воспоминаний благостыня / порой наполнит нищего суму»), то в беспощадно-откровенном разговоре со своей совестью («и перед совестью простёрт»), с помощью которой лечит настрадавшуюся душу («Ещё душа больным больна»), то в православных истинах («и дышит бездною в лицо,/ и ближе догмы христианства»). Последнее удаётся ему не совсем, поскольку «исцелительно смиренье.../ Но, боже мой, поди – смирись!» Куда ближе оказывается магическое воздействие природы и красоты: «И лишь прилипший лист ракиты / словно спасительная весть» («Всё сущее давно намокло...»), «О, молитвенный шорох листвы!».
Запутавшись в сомнениях и противоречиях, пытаясь понять, аргументировать для себя, зачем же даётся человеку жизнь и уходит ли она бессмысленно, бесследно в никуда без надежды на возрождение, наш современник, в конце концов, подытоживает: «Отозвался на что-то такое,/ что, наверно, не в силах понять». И это действительно мудрый, проницательный взгляд на вещи, проникновение в самую суть. Ведь поэт не заключает, что раз всё в мире преходяще, значит, оно ненужно, и не считает, будто в таком случае человеку позволено всё (после нас – хоть потоп). Он осознаёт, что устройство мира гораздо сложнее, чем мы себе это можем представить, а посему нет смысла ни отчаиваться, раз всегда остаётся маленькая надежда, ни гордо заключать: человек – бог и царь, всё для блага человека! На самом деле мы сами себя не знаем, куда уж там предугадывать свои поступки и тем более – понимать, к чему они могут привести и нас, и целые страны, народы, и планету в целом.
Герой книги анализирует, размышляет и, будучи по своей сути действительно современным героем, не идёт дальше, чем: «По светом натянутой нитке – не к Богу ль?/ Скорее – к себе». Собственно, он даже не ищет ответа: «Но нужен ли тебе ответ?..», «Нет забвенья, греха и прощения нет,/ только я, за собою идущий вослед». Он постоянно колеблется между:

 

Если вечность протянет ладони,
ни за что не поверить уже.
И оставшийся путь монотонен
и заране несносен душе.
Неужели и вправду – лишь шутка,
что, к тому же, пуста и глупа?..


и между:

 

Ощущение промежутка,
промельк, как от столба до столба...


Собственно, именно эта последняя нерешительная, колеблющаяся, но периодически возникающая догадка, как и «что-то такое,/ что, наверно, не в силах понять», являются подлинным прозрением вглубь вещей, открывающимся не каждому. И хотя человеку присуще постоянно терзаться, обрывается ли жизнь насовсем («Как будто бы я опускаю ложку / в стакан с водой / и ниже поверхности воды / её не видно./ И страшно, что она исчезнет вся»), но какая-то смутная волна озарения успевает промелькнуть в изверившемся, уставшем рассудке. Совсем не случайна эта ассоциация с ложкой в стакане и расстояниями между столбами. Да, ложки под уровнем тёмной жидкости не видно, а в прозрачной воде она как бы смещается, искривляется – впечатление, будто она попала в другую плоскость бытия. Да, этот столб кончился, и за ним – бездна пустоты пространства. Но не стоит ли где-то далеко следующий?
В этой связи хочется процитировать строчки из сонета Евгения Пугачёва «А журавль, что летит над рекой...», которого нет в сборнике:

 

Время тянется, тонкая нить
овивает невидимый кокон –
чтобы прошлое с будущим слить.
А весною из нежных волокон –
лишь заладится тёплый денёк –
вновь появится мотылёк.


Если понимать смысл стихотворения не поверхностно, а глубоко вникнуть в то, что хотел сказать автор, образ кокона и мотылька следует рассматривать не буквально, но как метафору цепочки жизней человека, череды его воплощений.
Это ли не призраки озарений, это ли не очертания непрозрачных тайн, в какой-то мере ещё доступных человеческому наблюдению, когда наблюдает творец, художник!

 

Но душа так щемит, словно что-то извечное знает,
что пребудет отныне со мною всегда и везде.

Чайка падает вниз...»)

...Но «ропщет мыслящий тростник»!

О счастье – просто щурить очи...»)

А вот как Пугачёв пишет о мысли:

 

...а живость чувства и ума
блистательно слились.
Она с такого рубежа,
где озарений свет...
и замиранием душа
откликнулась вослед.


В этом и состоит значение философско-религиозной поэзии – она призвана отражать душу и образ мысли нашего современника, такого, каков он есть, а не выдуманного, чистенького, ходящего только по тропочке от сих до сих. Он «запачкался»? Но сколько видел, сколько испытал, сколько понял, прочувствовал на себе, а не в умственных построениях! Он устал и угасает? Но зато какие интересные мысли его посетили, которые тем, кто не прошёл через такие испытания, может быть, никогда и не откроются! Это очень важная часть современной религиозной поэзии, та её сторона, которая отвечает за работу души и мысли, за приведение опыта жизни и религиозных истин – к гармонии. Если от символистов требовалась «утаённость смысла», умение многозначительно высказываться на сложные богоискательские, мироустроительные темы, если они не слишком стремились вносить что-либо новое в истинное, глубокое понимание данных вопросов, ограничиваясь лишь намёками на высокую непознаваемую тайну, то Евгений Пугачёв, следуя уже не положениям символизма, а требованиям философско-религиозной лирики (как явления новейшего времени), не «утаивает», а открывает. В том числе, из личного опыта и личных размышлений.

 

И, мучима воспоминаньем,
душа не смирится никак
с утратой предвечного знанья,
подавшего походя знак.
Всё ищет – кого-то ли, что-то?
Всё рвётся – зачем и куда?
И лишь – ощущенье полёта
и тайны бездомной звезда.

На что ты наткнулся случайно...»)

И всё-таки главное значение этой книги в современной литературе – даже не столько в её вкладе в дальнейшее развитие символизма, не в обогащении опытом и в упрочении позиций философско-религиозной лирики, но в самом факте обращения к забытому литературному течению. Ведь своим сборником автор доказал, что нет древних, безжизненных форм и устаревших слов, – есть вечно живая, божественная игра мысли и чувства, вечное, неумирающее искусство, способное вливаться в сосуды любой формы и при этом внезапно превращаться в новые и новые субстанции, имя которым – Современность.

 

© Светлана Скорик 

  Статья защищена авторским правом. Распространение в Интернете запрещается.

Избранное: литературно-критическая статья современный символизм
Свидетельство о публикации № 1721 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...


Проголосуйте. Развитие символизма в современной поэзии.
Краткое описание и ключевые слова для Развитие символизма в современной поэзии:

(голосов:3) рейтинг: 100 из 100

 
  Добавление комментария
 
 
 
 
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

Код:
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Введите код:

   
     
Развитие символизма в современной поэзии