Духовный смысл «Шинели» Гоголя

Социальная проблематика гоголевской «Шинели» исследована от и до. Чрезвычайно много сделано и в области исследования её нравственной проблематики. Но духовный смысл повести до сих пор настоятельно требует уяснения. Гоголь был не просто верующим, православным человеком, но и православным писателем. При поверхностном взгляде на «Шинель» может показаться, что Гоголь рисует жестокую и безотрадную действительность, в которой даже самой простой и невинной мечте не дано осуществиться. Именно этим всегда грешил социологический подход к повести, рассматривая её центрального персонажа как несчастную жертву несправедливого социального строя. Но если посмотреть на всё происходящее в «Шинели» духовными глазами, то идейные акценты автора обнаружатся совсем в иных местах.

Повесть Н. В. Гоголя «Шинель» (1841) – совершенное во всех отношениях произведение. Что мы в данном случае считаем совершенством? То, что повесть прочитывается сразу в трёх аспектах: социальном, нравственном и духовном.     Социальная проблематика гоголевской «Шинели» исследована от и до. Чрезвычайно много сделано и в области исследования её нравственной проблематики. Но духовный смысл повести до сих пор настоятельно требует уяснения, чем мы и попытаемся заняться.     Гоголь был не просто верующим, православным человеком, но и православным писателем. На образ его художественного мышления оказала большое влияние святоотеческая литература. В течение всей жизни он внимательно изучал творения Василия Великого, Афанасия Великого, Иоанна Дамаскина, Григория Богослова, Кирилла Александрийского и др. Как известно, особо важную роль в становлении Гоголя сыграло сочинение преподобного Иоанна Лествичника «Лествица райская», особенно его вторая часть, посвящённая разнообразным человеческим порокам и страстям. Знакомство Гоголя – православного христианина – с одним из непревзойдённых образцов целостного описания и исследования человеческих пороков и страстей помогло Гоголю-писателю зорче подмечать в окружающей действительности эти человеческие пороки и страсти, сатирически изображать их в своих произведениях и тем самым вести борьбу с ними.     Обычный человек не всегда обладает столь сильной духовной зоркостью, чтобы сразу же распознавать в людях пороки и страсти. Очень часто они бывают скрыты под личиной добродетели, внешней благопристойности, и требуется довольно много времени, чтобы их разглядеть. Под видом полезных дел и добрых намерений порою обнаруживается что-либо очень опасное и вредное. Царь Соломон говорит в притчах: «Есть пути, которые кажутся человеку прямыми, но конец их – путь к смерти» (Притч.16:25), и царь Давид в псалмах: «На пути сем, по нему же хождах, скрыта сеть мне» (Пс. 141:4), т. е. «на пути, которым я ходил, они скрыто поставили сети для меня». Много таких примеров – разных ухищрений и злодейств дьявольских встречаем в повествованиях святых отцов, в житиях. Как часто, почти каждодневно и ежечасно, такие лукавые советы и подшёптывания дьявольские пытаются увлечь в сторону каждого христианина, уклонить его на неверный путь!     При поверхностном взгляде на «Шинель» может показаться, что Гоголь рисует жестокую и безотрадную действительность, в которой даже самой простой и невинной мечте Акакия Акакиевича не дано осуществиться. Именно этим всегда грешил социологический подход к повести, рассматривая её центрального персонажа как несчастную жертву несправедливого социального строя. Разумеется, доля истины во всём этом есть. Но если посмотреть на всё происходящее в «Шинели» духовными глазами, то идейные акценты автора обнаружатся совсем в иных местах, «силовое» пространство повести приобретёт совсем другой вид, и – более того! – нам удастся увидеть глубоко скрытую, но всё же различимую вину титулярного советника Башмачкина во всём том, что с ним происходит.   Ценнейшие опыты распознавания дьявольских козней оставили нам отцы Церкви. «Дьявол отовсюду пытает, – говорит Св. Григорий Богослов, – высматривает, где низложить, где уязвить и найти, что незащищено и открыто для удара; чем больше видит чистоты, тем больше усиливается осквернить... Злой дух принимает на себя двоякий образ, раскидывая то ту, то другую сеть: он – или глубочайшая тьма (явное зло), или превращается в светлого ангела (прикрывается видом добра и обольщает умы кроткой улыбкой), почему и нужна особая осторожность, чтобы вместо света не встретиться со смертью» (Цит. по изд.: Невидимая брань. Блаженной памяти старца Никодима Святогорца. М., 1998, с.107).

 Разумеется, искать справедливости в мире не возбранено и даже приличествует любому подвизающемуся на путях духовных человеку, если он в поисках этой справедливости целиком уповает на Бога. Но то искание справедливости, которое начинает своим хождением по инстанциям Акакий Акакиевич, ведётся в состоянии крайнего душевного смятения, и потому герой действует наобум, слепо подчиняясь советам окружающих; вряд ли в его действиях оказывается много разумного. Так, ситуация обращения Акакия Акакиевича к значительному лицу тоже, по замыслу Гоголя, неоднозначна и требует пристального внимания. Чисто по-человечески понять её можно: «маленьким» людям свойственно искать поддержки у сильных мира сего. Но надо сказать, что обращение к чиновнику столь высокого ранга не совсем логично с точки зрении здравого смысла: нелепо идти на приём к генералу (а именно таков чин значительного лица) с делом о пропаже шинели. Глубокомысленное высказывание, словно бы непосредственно комментирующее эту ситуацию, есть в ветхозаветной книге Иисуса сына Сирахова: «Если кто попросит у царя немного навоза, то не столько сам себя обесчестит маловажностью своей просьбы, как показать тем великое неразумие, но и царю своей просьбой нанесёт оскорбление (Сир. 12:8). Однако, раз уж встрече Акакия Акакиевича и значительного лица суждено было состояться, то от обоих персонажей требовались соответствующие формы нравственного поведения: пострадавший должен был смиренно и кротко просить о помощи, а власть предержащий – проявить к нему участие и милосердие. Мудрые рекомендации по такому случаю содержит уже неоднократно упоминавшаяся выше книга Иисуса сына Сирахова: «Не отказывай угнетённому, умоляющему о помощи, и не отвращай лица твоего от нищего. Не отвращай очей от просящего и не давай человеку повода проклинать тебя, ибо, когда он в горести души своей будет проклинать тебя, ? Сотворивший его услышит моление его» (Сир. 4: 4, 5, 6). (Немного забегая вперёд, заметим, что в предсмертном бреду Акакий Акакиевич действительно ужасно сквернословит в адрес отказавшего ему в помощи значительного лица и через несколько дней Бог действительно попускает свершиться возмездию: с захмелевшего генерала призрак-мертвец снимает ночью шинель). Но и здесь мы видим словно заранее запланированное вмешательство некой демонической силы: появление Акакия Акакиевича в приёмной значительного лица приходится на неподходящий момент – когда последний беседует с зашедшим к нему повидаться товарищем детства. 

Образ значительного лица – большое достижение Гоголя-духовидца и Гоголя-художника. Как и в случае с Петровичем (ранее был простым крестьянином, а при переезде в Петербург заважничал), Гоголь даёт нам «портрет» генерала через произошедшую с ним духовную метаморфозу: «Приёмы и обычаи значительного лица были солидны и величественны, но не многосложны. Главным основанием его системы была строгость. «Строгость, строгость и – строгость», – говаривал он обыкновенно и при последнем слове смотрел очень значительно в лицо тому, которому говорил. Хотя, впрочем, этому и не было никакой причины, потому что десяток чиновников, составлявших весь правительственный механизм канцелярии, и без того был в надлежащем страхе; завидя его издали, оставляя уже дело и ожидал стоя ввытяжку, пока начальник не пройдёт через комнату. Обыкновенный разговор его с низшим отзывался строгостью и состоял почти из трёх фраз: «Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?» Впрочем, он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский чин совершенно сбил его с толку. Получивши генеральский чин, он как-то спутался, сбился с пути и совершенно не знал, как ему быть» (3; 132–131).      Обратим внимание на то, что дважды повторяющееся в цитате определение «генеральский чин», благодаря которому персонаж оказывается «сбитым с толку», по произошедшим в его душе изменениям напоминает ситуацию, которую обычно в народе называют «бес попутал». Речь у Гоголя, вне всякого сомнения, идёт, образно говоря, о «демоне чина», который в основе своей есть не кто иной как демон гордыни, тщеславия. Для уяснения духовных процессов, изменивших характер значительного лица, целесообразно воспользоваться размышлениями о человеческой гордыне современного мыслителя-богослова архимандрита Рафаила (Карелина): «Демон – дух гордыни; где гордыня – там и демон. Поэтому так страшна гордыня. Она отдаёт человека в руки падших духов. Святые Отцы пишут: «Диавол искушает страстями, но для того, кто горд, не нужно диавола, он стал диаволом сам для себя». Христиане больше всех грехов должны опасаться гордыни тайной и явной, в любых видах и под любыми масками, гордыни под самыми благовидными, так сказать, предлогами. Побеждается сатана только смирением; вне смирения победы над ним не существует. (...) Смирение восполняет скудные человеческие силы Божественной помощью.      А гордый всегда доволен собой. Он как бы говорит: «Мне ничего не надо; своей силой, своими достоинствами я сам могу добиться Небесного Царства; я сам могу победить сатану». И тем повторяет грех падшего первоангела: у него исчезает чувство острой зависимости от Бога и начинается самолюбование, нарциссизм – есть такой миф о прекрасном юноше Нарциссе, который увидел отражение своего лица в воде и не смог оторвать глаз от собственного образа. Сущность гордого – тайное самолюбование, а значит – тайное отступление от Бога» (Архимандрит Рафаил (Карелин). Христианство и модернизм. М., 1999, с.100–101). 

В образе значительного лица Гоголь вывел глубокую поражённость высокопоставленного петербургского чиновника грехом гордыни. При этом писатель художественно обосновывает и другое, проистекающее от гордыни явление, – потерю внутренней свободы, невозможность человека быть самим собой: «Если ему (значительному лицу. – М. М.) случалось быть с ровными себе, он был ещё человек как следует, человек очень порядочный, во многих отношениях даже не глупый человек; но как только случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином пониже его, там он был просто хоть из рук вон: молчал, и положение его возбуждало жалость, тем более что он сам даже чувствовал, что мог бы провести время несравненно лучше. В глазах его иногда видно было сильное желание присоединиться к какому-нибудь интересному разговору и кружку, но останавливала его мысль: не будет ли это уж очень много с его стороны, не будет ли фамильярно, и не уронит ли он чрез то своего значения?» (3; 132). Замечательным комментарием к этому явлению и подспорьем для постижения его глубинного смысла могут послужить ещё одни размышления архимандрита Рафаила (Карелина):      «Писание говорит: «Кто кем побежден, тот тому и раб (2 Пет. 2:19). Кто побеждён грехом, тот раб греха. И это самое мучительное, тираническое рабство.      Обычно мирские люди тоже не понимают, что они рабы – в смысле подчинения духу мира, языческому духу – мира с его страстным искусством, философией, идеями, условностями, этикетом. Большинство из них, наоборот, считает возможность исполнения всех своих желаний и прихотей признаком свободы. Однако внутренняя христианская жизнь открывает нам, что мы бываем свободны лишь тогда, когда исполняем волю Божию. Почему? Потому что, исполняя свои прихоти и страсти, мы порабощаем дух – душе, разум – чувственности, то есть лучшее – худшему. Страсти, если человек не преодолевает их, чувственность, если человек не контролирует её, становятся тиранами для человека. Ему кажется, что он свободен, что он осуществляет свои желания, а на самом деле он – раб своей худшей стороны; если можно так сказать, он – раб своей собственной болезни. Только тогда человек получает истинную свободу, когда живёт в гармонии с Божественной волей. Только исполнение заповедей Священного Писания есть истинная свобода. Почему? Потому что эти заповеди не чужды и не внешни для человека; они, в сущности говоря, и являются самым глубоким, самым лучшим проявлением его истинного «я». Поэтому, исполняя заповеди, человек живёт истинно достойной человеческой жизнью. Тогда он воистину свободен.      Гордый человек никогда не может быть ни мирен, ни счастлив. Гордый находится в конфликте со всем окружающим миром, ибо считает что именно он – центр мира, а так как невозможно заставить верить в это других, внутренне чувствует себя обиженным и оскорблённым. (...) Гордец не может иметь ни мира, ни покоя. Он постоянно в смущении, всё время раздражён, никогда не бывает удовлетворён» (Архимандрит Рафаил (Карелин). Христианство и модернизм. М., 1999, с.102–103). 

Значительное лицо – пример именно такого гордого человека, не имеющего мира в душе. Писатель показывает что непременным следствием большой гордыни является мнительность – генералу кажется, что подчинённые относятся к нему с недостаточным почтением. Вот как, например, вспыхивает в нём раздражение против излагающего свою просьбу о шинели Акакия Акакиевича: «Увидевши смиренный вид Акакия Акакиевича и его старенький вицмундир, он обратился к нему вдруг и сказал: «Что вам угодно?» – голосом отрывистым и твёрдым, которому нарочно учился заранее у себя в комнате, в уединении и перед зеркалом, ещё за неделю до получения нынешнего своего места и генеральского чина. Акакий Акакиевич уже заблаговременно почувствовал надлежащую робость, несколько смутился и, как мог, сколько могла позволить ему свобода языка, изъяснил с прибавлением даже чаще, чем в другое время, частиц «того», что была-де шинель совершенно новая, и теперь ограблен бесчеловечным образом, и что он обращается к нему, чтоб он ходатайством своим как-нибудь того, списался бы с господином обер-полицмейстером или другим кем и отыскал шинель. Генералу, неизвестно почему, показалось такое обращение фамильярным:      – Что вы, милостивый государь, – продолжал он отрывисто, – не знаете порядка? куда вы зашли? не знаете, как водятся дела? Об этом вы бы должны прежде подать просьбу в канцелярию; она пошла бы к столоначальнику, к начальнику отделения, потом передана была бы секретарю, а секретарь доставил бы её уже мне...» (3; 133). Говоря «неизвестно почему», автор лукавит; читатель должен догадаться, что все неадекватные реакции значительного лица проистекают из его болезненной гордыни. И самая страшная из них – гнев. Не будет преувеличением сказать, что именно к этому человеческому пороку было приковано особое внимание писателя. Известное Гоголю исчерпывающее определение гнева было дано в «Лествице райской» преподобного Иоанна Лествичника: «Гнев есть воспоминание сокровенной ненависти, т. е. памятозлобия. Гнев есть желание зла огорчившему. Вспыльчивость есть безвременное воспаление сердца. Огорчение есть неприятное чувство, гнездящееся в душе. Раздражительность есть удобопреклонное движение нрава и безобразие души» (Иоанн Лествичник. Лествица райская. М., 2001, Слово 8; 5, с.98). 

 «Гневливый человек по временам произвольно увлекаясь этой страстью, потом уже от навыка и невольно побеждается и сокрушается ею» (Там же, с.99).      Известно, что в архиве Гоголя сохранилось правило «О гневе и безгневии», представляющее собой выписку из творений Отцов Церкви, в том числе из «Лествицы» преподобного Иоанна Лествичника. Целью духовной жизни любого христианина писатель считал достижение состояния безгневия, для которого необходимо постоянно смирять своё естество, уповая в столь многотрудном делании на помощь Господа.      Заметим, что о гневе неоднократно говорится на страницах Священного Писания: «Не может быть оправдан несправедливый гнев, ибо самое движение гнева есть падение для человеков» (Сир. 1:22).      Сильная гневливость тоже окружает значительное лицо ореолом демонического. Некоторые демонически маркированные персонажи у Гоголя наделены такой силой гнева, которая способна причинить тому, против кого она направлена, серьёзный душевный ущерб, болезнь и даже смерть. Гневливость у Гоголя равнозначна, как правило, вселению беса в человека, отчего у последнего становится очень громкий голос, причём сам гнев приобретает такую силу и значительность, что способен повергнуть «жертву» в душевное смятение, а то и в обморок. Такую власть имеют колдуны или лица, наделённые особой магической силой. Встреча Акакия Акакиевича со значительным лицом своеобразно предварена в повести «Вечер накануне Ивана Купала» описанием того страха, который всегда наводил на окружающих демонический Басаврюк. Для обоснования этого утверждения целесообразно сопоставление аналогичных фрагментов из «Вечера накануне Ивана Купала» и «Шинели».      «Вечер накануне Ивана Купала»: «В селе была церковь, чуть ли ещё, как вспомню, не святого Пантелея. Жил тогда при ней иерей, блаженной памяти отец Афанасий. Заметив, что Басаврюк и на Светлое Воскресенье не бывал в церкви, задумал было пожурить его – наложить церковное покаяние. Куды! Насилу ноги унёс. «Слушай, паноче! – загремел он ему в ответ, – знай лучше своё дело, чем мешаться в чужие, если не хочешь, чтобы козлиное горло твоё было залеплено горячею кутьёю» (1; 42).      «Вечер накануне Ивана Купала»: « – А что ты обещал за девушку? – грянул Басаврюк и словно пулю посадил ему в спину. Ведьма топнула ногою: синее пламя выхватилось из земли; середина её вся осветилась и стала как будто из хрусталя вылита; и всё, что ни было под землёю, сделалось видимо, как на ладони» (1; 47). 

Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка стихотворения без согласия автора запрещена и преследуется...
Страница 1 из 2 | Следующая страница
 
Проголосуйте. Духовный смысл «Шинели» Гоголя.
Краткое описание и ключевые слова для Духовный смысл «Шинели» Гоголя:

Духовный смысл повести Гоголя «Шинель»: идейные акценты автора обнаружатся совсем в иных местах, чем при социологическом подходе.

 (голосов: 5) рейтинг:  80 из 100


 
  Добавление комментария
 
 
 
 
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:
Оставьте комментарий:
Код:
Включите эту картинку для отображения кода безопасности
обновить, если не виден код
Введите код: