Провинция

      
 

                                          (поэма о Запорожье)

 

Предисловие

Живя во чреве страны-эпохи,
сидящей в позе лотоса
и молящейся на Запад,
легко писать не мыльную оперу и
не «Евгения Онегина»,
а бред потока сознания,
извините...
 


В жизни, проходящей по маршруту              
       сорок четвёртого автобуса и сворачивающей
                                         на Бабурку [1] и Грязнова [2],
Всё трудно, кроме ловли счастья.
Мой вечерний автобус уходит в полвторого

Пополудни и заставляет мчаться
Мысли по кругу, привычному, как кровообращение
Или, допустим, как дыхание.
Я, узник одиночества и общения,

Смотрю, как пашут дехкане [3]

На дачах, на пахучих и сонных огородах
В оранжевой повилике [4].
Всё так расписано точно на годы,
Что дела нет до нас до уродов
Малых, средних, великих.

................................................................................

[1] Бабурка – район в Запорожье.

[2] Грязнова – улица в Запорожье.

[3] Дехканин – в Средней Азии и в некоторых

странах Востока: крестьянин.

[4] Повилика – сорное растение без листьев

и корней, обвивающее своим нитевидным

стеблем другие растения.

 

2
Грязнова улица пахнет летом,
Несмотря на свою фамилию.
Иногда я себя мню хорошим поэтом
И стихов выдаю изобилие.

 

Но что может статься в этом огрызке –
От Мокрянки [5] до площади Ленина?
Что может быть до обидного близким
Всем, прочитавшим во сне меня?

 

Мне неохота портить ваш вкус
И жадное воображение
Словами, заученными наизусть,
Но яркими, посовременнее –

 

Я по метанию чёрной икры
И алой – отнюдь не мастер.
Что ж, принимайте совхоза дары
Бывшего – губы настежь,

 

Очи навыкат и руки врозь –
На ширине объятий.
Вот и душа, эту вкривь и вкось
Режьте, Вселенной дайте,

 

Вот как напыщенно я скажу
Вашими ж языками.
С вами я вою, хожу-дрожу
В этой дыре – я с вами.

 

СлОва у книг с дудою прошу,
У этих подземных дорожек.
Сквозь тишину, сквозь природы шум
И телека – СлОва, Боже!

 

Но что же вам жизнью можно сказать
Маршрутной: Мокрянка—Грязнова?
Что может в обычной груди прозвучать
Навзрыд, колированно, ново?

 

Скандируем: чуда! Павлиньих чудес
С умильной улыбочкой: Прелесть!
Ужасных, чумазых наморщенный лес
Подайте! Ещё не наелись.

 

Маршрут. Расписанье. Общественный строй
Лохмат, но «всё-оптом-да-скопом»
Живёт ещё. Взор незаполненный свой
Мы в небушко, без телескопа –

 

Исследовать звезды. Потом – за труды,
За сладкую пыль диссертаций
Садятся шофёры, чтоб вылить туды
Знакомые буквы. И пальцы

 

Уютных соседей со всех этажей –
На клавишах грузных машинок
Печатных. И мысли застыли уже,
Упёршись в голодный ботинок,

 

Который, моделью Вселенной служа,
Почти наподобие пупа
Чернеет. И Будда, упав с этажа
Шестого, соседствует тупо

 

С волшебником, магом по части ста грамм
И эзотерическим дебрям.
Я – то же, почти что такая же – к вам
Из бредней, которым мы верим,

 

Из неба, рассмотренного до дыр
Юными натуралистами.
Я тоже исследую этот мир
Энергиями лучистыми.

 

Мне хочется к вам – не сигать в микрофон,
А так, по-домашнему, здорово
Прижаться к щеке испещрённым листом
И буквой причёсывать головы,

 

Нагая – на суше! А мне бы в постель
Нырнуть! Вы со мной бы хотели
В роскошную топкую злую метель
Вдвоём оказаться в постели?

 

И как бы вам, милый, со мною в руках
Сиделось бы в розовом кресле,
Близ свечки? Я вся – колыханье и страх
Я вся – троеточие – «если».

 

Я меряю мир не линейкой – мечтой.
Зашкаливаю порою.
Вернее, всегда. Ты тоже такой,
Если родился горою

 

В провинции пресной, где бывший совхоз,
где город от архитектуры
Далёк. Если ты в этом городе рос
Мечтой, не познав шуры-муры

 

И шашни, игральные карты интриг.
Где ты был нездешнею рожей,
Где мучил тебя больше прочих стих
И всё, что на стих похоже.

 

Когда ты пропал в километрах страны
И в тоннах забрызганных улиц,
Знай: ты один. И такие нужны
Таким лишь, как ты, что вернулись

 

В младенчество. Только и это – на миг,
И то – при большой удаче.
О, мир, засыхай средь разверстых книг.
О, на брудершафт поплачем,

 

Далёкий, усталый, взъерошенный мир
С глазами степного волка,
С глазами клерка, с улыбкой «сыр»
С мозгами, в которых толка

 

Порою не больше, чем мой совхоз
В периметре иль на карте
Даже. О, мир, ты вопрос-невроз.
Тебя-то с лихвою хватит

 

На жизнь, на страну, на поэму-роман.
Хоть, может, ты – просто очерк,
Статья в газете. А мне – карман,
Что душами кровоточит...

 

Глядите, какая я вся из себя!
Поменьше б и мне выпендрёжа.
Такая же точно, как все, и, любя
Себя, вылезаю из кожи,

 

Чтоб стать чуть заметней да чуть видней,
Чтоб об меня спотыкались.
Чтоб крыши достать. Чтоб висеть над ней,
Неспелому телу на зависть.

 

Парю. Впопыхах перепутав мир
С собою, взираю строго
На то, что почти с вертолёта – мы,
На бренность свою, на Бога,

 

Который так близок и так далёк
От нашего непониманья.
И от пониманья. При слове Бог
Опять остаюсь одна я.

 

И – улицы вылизаны дождём.
Я детской прогулкой их меряю.
И балуюсь рифмой. Как эхо – ждём! –
Уютно стоит за дверью.

 

И уж не ропщу, что не знаю всё
В неполные четверть века.
Я дух – и всего-то. Меня несёт.
Есть звук и как следствие – эхо.

 

Пою, чтобы слышать, как я дышу.
(Почти что по Окуджаве.)
Живу! – удивляюсь. И вам пишу,
О чём и дышать не вправе.

 

В учебнике я прочитала: Рим.
Отсюда он невозможен.
Ну ладно, когда мы сами звоним,
А нам позвонят – о Боже!

 

Как трудно поверить, что есть окрест
Не только кометы-белки
И звёзды, что где-то на свете есть
Ещё города... Как мЕлки

 

И как близоруки порой слова!
Скажу я весьма картинно:
Здесь всё – декорация. Я жива –
Дай Бог, что наполовину

 

Хотя бы. О, знать бы наверняка,
Что был хоть на миг настоящим!
Тогда и не жалко влезать на века
В обитый материей ящик.

 

Хотя это спорно. Коль я живу
Немножко, наполовину,
Быть может, вот так же пойду под траву:
Слегка, понарошку, картинно.

....................................................................

[5] Мокрянка, поселок (совхоз) Тепличный –

окраина Запорожья, бывшее место

жительства автора.

 

3
Провинция! Как это ярко болит!
Как сочно увито материей!
Неужто я – кукла? Ужель инвалид
Большого, наотмашь, неверия?

 

Неужто пусто в небесных глазах
В кромешных, безмерно небесных?
Ответные взгляды отвесные, ах,
Наши, летящие честно

 

И смело в поисках красоты...
О, служба ноль три и иже –
Небо, мы вечерами на «ты»
С тобою! К себе мы ближе

 

Вечером. Даже слово «тоска»
Становится чем-то янтарным
Вослед закату. И наверняка
Умеренно элитарным –

 

В хорошем смысле. Хороший тон
Провозглашён повсюду.
И звёзды являют вечерний звон,
И даже тел? без груды

 

Одежд утончённо и тихо звенят...
Нет, это воистину чудно
И странно, что есть ещё нежность до пят,
Фиалковая, оттуда!..

 

И радуга к детям приходит сюда,
Как арка из города Солнца
На тусклые, в серых домах, города.
И дождь языком колокольца

 

Несёт нам благое... О, я – ветеран
Какой-то истрёпанной веры,
В которой отсутствует слово «обман»
И все в ней как есть – пионеры.

 

Вернее, вера – для одного.
Навек. С глазу на глаз. Не более.
Без имени, роду, совсем без всего,
Кроме счастья и боли,

 

Смешанных в терпкий настоянный яд,
Которого нет отменнее
И обыкновенней. То, говорят,
Прозорливое вдохновение.

 

Им видят небо. Им смотрят сны.
И, в речке лицо купая,
Им видят осень и гром весны.
Земля без него – слепая.

 

4
     Когда небо после дождя высыхает, превращаясь в Моисееву пустыню, деревья мокрой тряпкой крон моют бедное небо. Земля моет швабрами деревьев серое тучное небо. И лишь затем его красят мечтами в голубой цвет. Потом его поднимают высоко-высоко на  крыльях и зажигают посредине солнце, которое совсем маленькое, пухлое и круглое, оно  то и дело скатывается и падает. Скользкая штука – небо. И кто его выше всех повесил – это ещё вопрос.
     Может быть, небо для земли – только отражение моря. Смотря как посмотреть.
     А вообще на небо долго смотреть страшно – голова кружится. Упасть можно. Ох, и скользкая  вещь!

 

5
Ещё один вечер. Ещё одно солнце
Бросилось с горизонта,
Как с небоскрёба. А мне удаётся
Остаться и выдумать что-то

 

О том, как весело я живу,
О ясном в сем случае «якобы!»,
О том, что если мы здесь наяву,
То все уже – бывшие яковы

 

И нам уже всё нипочём-нипочём
После решающей схватки.
И нам горячо, всё ещё горячо.
И нам всё ещё без оглядки.

 

К бескрайней тоскище приложишь закат –
И можешь откалывать номер.
Такому не в силах помочь психиатр,
Такой уже искренне помер.

 

И будут прилежно крутить у виска
И в качестве медного туша
Такому устроят такого свистка –
Отправятся в Африку уши

 

За птицами. Правда, они тяжелы
В провинции, ушеньки наши –
В спагетти и рожках, как будто столы,
Отвесные и чебурашьи.

 

Хотя... Здесь так трудно свалиться с ума.
Соль жизни как поиск экзотики
Доступна любому, причём задарма,
И сладко сильна, как наркотики.

 

Здесь Дом пионеров и масса кружков.
Задорные руководители
Состряпают с вами десяток шажков
В прогулке научно-медлительной.

 

Нет. Тихо! Закат. И – долой физрука!
Вон – улица. Люди как титры.
О, будьте легки. Головой в облака
Ступайте, лучами облиты.

 

Но только не думайте сгоряча,
Что истинно лишь голубое.
Даже светило под ночь, крича –
В землю да в нас с тобою

 

Неугомонно, из вещих сил, –
Падает, рвётся, никнет.
Мы у вечернего неба – си!
Вот ведь никак не привыкнем...

 

Мы с детства зубрим, как ничтожно малы
Мы сами и помыслы наши.
Глаза закрываем и ждём похвалы
От только что съеденной каши.

 

Мы так худосочны. За пап и за мам
Самим нам дохрумать придётся...
О, как непривычно и страшно, что нам
Порой поклоняется солнце!

 

Атланты и призраки, в жидком саду
Мы ждём духового оркестра.
Смущённые, жалкие, не на виду
У мира – мы требуем места

 

Повыше, поярче, смешней, порыжей...
Всё рыже: нас, плачущих, – в ясли.
С утра, как обычно, ходить по меже.
Играть на больном контрабасе,

 

И бледно, чахоточно, сонно служа,
У облака клянчить Идеи,
Чтоб вправду служить. И заката – ножа,
С которым мы все – берендеи.

 

6  
Пространство потное липнет к домам. Жара.
Июнь или август. Конкретней – восьмое мая,
Вселенски похожее обликом на вчера.
Из почек-скворешен глухие листы вынимая,

 

Немножко дрожит, кротко следуя гласу скворца.
Дрожит, чтобы выбросить лишнюю тонну пыли.
Но даже весной всё прозрачно не до конца,
А так понарошку, чтоб граждане не забыли,

 

Что это земля, а не Евин, Адамов Рай.
...И трудно представить, что здесь гастролируют вёсны!
Сплошное, кромешное, в тёплых квартирах «ВЧЕРА»
Уютно, надрывно, привычно и явно несносно...

 

У листьев младых изумрудно ладошки влажны.

Весна в нашем крае – верх пошлости и неприличья.
Хотя... Козни осени глубже и ярче. Страшны
По-женски, по-русски, и где-то за синью – по-птичьи.

 

Но демисезон пробегает, как резвый павлин,

Уносит с собой озорной кислород карнавала –
И снова в быту и на службе ты в мире один,
Ты в мире один без конца, как ни в чём не бывало.

 

Ты сушишь свой двор в белоснежных степных простынях,

Которыми всё от всего впопыхах занавешено.
И домом своим ты по-детски молочно пропах.
Отсюда всё просто, лениво, послушно-безгрешно.

 

Мы – мякоть страны и её молчаливая кость.

Мы – скромные, робкие, влажные впадины.
И вёсны и осени – яркие ссадины
Из тех, кому быть чужаками пришлось.

 

Кому-то томиться, кому-то столицыми

На нервах играть в переспевшем ДК,
И чуять себя золотыми столицами,
И даже себе не признаться пока...

 

И чуждость свою хоронить как зеницу.

И вечером каждым баюкать тоску –
Судьбёнку: «Увидишь, бедняжка, столицу
Из мёду и сахару, дескать, песку».

 

Там горы и горе. Там моры и море.

Там злато зенита. Здесь синь в серебре.
Помучайся вдосталь. Поёжься на воле.
Играйся в бирюльки в копчёном дворе.

 

Заройся рыдать в мураву и осоку.

Танцуй под безвкусный тамтам домино.
Зачем тебе радужный берег далёкий,
Пройдёт пара лет, и тебя «всё равно»

 

Захватит, как СПИД уходящего века

Печорин-Обломова-Женьки хандра,
Но только в квадрате двора... Неумеха,
Бедняжка, малышка, глупышка, сестра.

 

Смотри, вон на дереве пёстрая птичка!

Вон фильм про войнуху. Посмейся, поплачь.
Утонет, утонет, моя невеличка,
На шею твою присобаченный мяч!

 

Будь сильной, моя дорогая Муму,

Сюсюканий лживых сильнее!
Сглотни в своё брюхо, заныкай в суму.
Лишь там я могу и умею.

 

В разверстую пасть свою нежную жадно спрячь
От жизни игрушечной, от надувной бутафории!
Пока же, судьбишка, судьбина, судьбище, плачь
На грязном пятне, уползающем в пропасть Истории...

 

7
Женщине плакать пристало о муже. О главном
Издревле плакали только одни мужики.
Срочно в прокисшей душе я ищу Ярославну,
Чтобы она мне впотьмах набросала стихи.

 

В плоском краю нет акустики, искренне тихо
Было здесь много, ох, много неплаканных лет.
Тихо, да так, что узнала себя Эвридикой
Без году девочка и без минуты поэт.

 

Где ты, мой милый?! Вы скажете: «В эти-то годы
Лучше б любила живую и душу, и плоть.
Глянь, однокашники, нового просят приплода.
Ты бы, Ассоль, не позорилась с грёзами хоть!»

 

Сколь тишины на бескрайних полях – соловею!
Скромен, послушен и строг каждодневный маршрут.
Всё так легко, что молитвы святому Орфею
Не почитаешь, горя, надрываясь, за труд.

 

Выплакать всю эту тесную, дохлую местность
В полное небо, навыкат-навырост страну,
Кости дворов и ранимую вдрязг бестелесность,
Эту неслышную, тайную супервойну.

 

Эту обитель (ну что ж!) непечатного слова,
Бёдер, лодыжек, грудей за тройную цену,
Медитативную ширь кислорода живого
Выплакать, рьяно кромсая больную струну

 

Жаркого, в бешеном солнце сах?рного горла,
Где только плач неуёмный медвяно течёт.
Пейте отсель! Причащайтесь из острого горна,
Други и недруги, мой незлобивый народ!

 

Я покорила худую болезнь – безголосье,
Чтобы рыдать по Орфею протяжно и всласть
В этой глуши. И могучая голоса власть
Жить заставляет и, пьяную, по миру носит.

 

8
                                    С точки зрения воздуха, край земли – всюду.
                                    И. Бродский

 

Да услышит мой милый меня в сей подземной глуши.
Здесь давно как в трамвае в час пик, и совсем не гулко.
Здесь всё вечно. Пиши иль совсем не пиши,
Всё одно: бесприютность, мосты, переулки.

 

Всё одно. Хошь – живи. Хошь – совсем не живи.
Одинаковы даже сюжеты любви,
А не то что вчера, послезавтра, сегодня.
. . . . .

В сей поэме нет никакого сюжета,
Где его отыскать на равнине стылой!
Здесь пластами лежит то, что некогда было,
Только «было» совсем не синоним «нету».

 

Здесь никто не читает ни Джойса, ни Пруста,
Никого не тошнит от изящного Сартра.
Здесь лишь небо безмерное служит искусством
Безупречному, в детской панамке, «ЗАВТРА».

 

Или «ЗАВТРУ». Но здесь так никто не скажет.
Здесь язык хранят, как в библиотеке,
Здесь всё точно и тихо, в этой аптеке.
Здесь всё крайне, отвесно, хоть мягко. А как же?

 

Помнишь Рильке – шамана Дуинских элегий?
Против кельи монашеской – ясные выси.
Это – ЗДЕСЬ. Это – наши смежённые веки
Бесконечных, болотных, усталых провинций,

 

Догоняющих Бога. К нему – напрямую,
Сквозь узоры листвы, сквозь работу чужую!

Полыхают костры, к жизни сочной, юной
Возбуждают служителей неба, Бруно,

 

Чуть известных (в масштабе района) МЕней,
Мандельштамов и проч. Здесь привычен гений,

Здесь он съеден до дыр и землёю прожит
До души. Здесь он жить не может.

 

Но живёт, и к тому же он – каждый третий,
Упивается то горизонтом, то клетью.

 

«О, Мехико-сити»!
«В отеле Националь»!
Кого не спросите,
Никто там уже не бываль

 

Сто лет или больше, и даже слово «такси»
Анахронизмом заделалось, дядю любого спроси.

 

Зачем меня в школе учили,
Что наша планета – шар?!
Маршрутик ножкам вручили.
Он мал. Велика душа.

 

Она, как курильский гейзер,
Сигает под потолок.
Из провинциального лезет
Тела. Кто б ей помог?

 

О, брат Мандельштам и Бродский,
О, дети вселенской культуры,
Возьмите в серьёзный полет свой
От дилетантской дури!

 

Вы тоже противоположны
Так страшно, как и близк?.
Оба заведомо Божьи.
И умерли от тоски,

 

И жили-то от неё же.
По улицам от неё
Мотались за нею. Божьи
И изящные с остриё.

 

Один был великий ребёнок
С лохматой шаманской душою.
Он видел одно большое
В седом молоке спросонок.

 

Он тайну знал эмбриона.
Он не спешил родиться.
И мир понимал влюблённо
Сквозь мамы и папы лица.

 

(Его мечта, как ария текла,
Как море (ну какая здесь река!)
Ты вернёшься на зелёные луга! [6]

Ты вернёшься, ты не жил, наверняка.)
. . . . .

Второй был великий взрослый.
Он пыль не сдувал с вещей.
Он был квадратно серьёзный,
Но рыжий. Он был Кащей

 

И Плюшкин. Он знал детали
И разной хреновины суть.
Бульвары его летали
В Париж, не куда-нибудь.

 

Он был заморско-столичный
От слова Санкт-Петербург,
От тени его – приличный.
Он весь – мельтешенье рук

 

Постельных, с сигарой, с пачкой
Бумаг. (Страшно молвить: крыл).
И если он был настоящий,
Он, несомненно, был.

........................................................

[6] Ария Орфея.

 

*  *  *
Если первый – земли бутербродное масло
И над ней нацеленный рот-небеса,
То второй – изречённое пряно «про-стран-ство»,
Уходящее в души сквозь телеса.

 

Вот она, суть провинций!.. В квартире моей наглядно
Созерцаем её, как на школьной доске:
Окна на север пространство подносят прохладно.
Юг мне комнату дарит в уютной тоске,

 

Заунывной порой, но родной, однако,
Детской. Я с ней дитя до сих пор.
Здесь, по-цветаевски, в позе рака,
Таять стремительно, как актёр,

 

Страшно. Ведь занавешена сцена.
Далью бескрайней. Тебя ж разглядеть,
Расслышать, разнюхать должны непременно,
Пока ты намылишься умереть.

 

Представь, какой это должен быть голос,
Как жарко должна веселиться душа,
Чтобы пространство кулис распоролось,
Чтоб звонкий из тела извергнуть шаг!

 

9
                       В этих плоских краях
                       то и хранит от фальши
                       сердце, что скрыться негде и видно дальше.
                       И. Бродский

 

                       ...Ещё не ясны мне приметы,
                       но есть такая страна:
                       коса там звенит с рассвета,
                       и лодка плещется где-то,
                        и кругом – тишина.
                        Р. М. Рильке

 

                        ...Чернопахотная ночь степных закраин
                        В мелкобисерных иззябла огоньках.
                        За стеной обиженный хозяин
                         Ходит-бродит в русских сапогах.
                         О. Мандельштам

 

Я налила вам воды то ль от недостатка таланта, то ли
От ленью придуманной, зыбкой, но важной какой-то неволи.

 

Рифмы мои горбаты.
Слова мои неприручены.
Сама я чуть глуповата,
Филолог, но недоученный.

 

Ни то я, ни сё. И даже буддизму не впору.
Живу. – Что ж, несёт. Под гору, не знаю, в гору ль.

Душа разрослась километров на многие тыщи.
Бессовестно, всласть всё заведомо странное ищет:

 

Меня самоё, столицу как смысла жизни.
Искания ей кометный-то хвост обгрызли

Немножко. Ведь когда тебя явно тыщи,
Поди поищи хоть какой-то духовной пищи,

 

Читая газетку червонную насквозь – «Выбор» –
О том, как следующий нищий легко из окошка выпал...

 

Так пылает солнышко каждый закат. Ногами
При этом болтая, были бы ноги.
Страшно быть нотой в пустой гармонической гамме,
Думать сквозь толстый асфальт грязных улиц о Боге,

 

Дух совершенствовать, делать зарядку утром,
Самозабвенно, до грома в груди, распеваться,
Думать красиво сквозь книги и действовать мудро –
Страшно и весело в этом разбитом царстве.

 

Страх – это первый признак живой души.
ЧтО глубина без великого грозного страха
                                              в крапинку дрожи!

Любая ширь
Сладко страшна и девятый вал громоздит на коже.

 

Так эта местность. В ней, бесконечно в ней
Нежно теряться, мягко, – достигнув гармонии
С миром. И это действо всего нежней
И опасней. Ведь громче любой агонии

 

Смерть. Пусть на мгновение,
Как умирает актёр в ожидании роли.
Петь здесь – необыкновеннее,
Чем если б тебя вдруг не стало боле.

 

Здесь так легко потерять значенье
Себя, что спускаешься до гордыни.
Здесь так привычны уста к «зачем я?»,
Что эта позиция в сей пустыни

 

Исходной считается. Но далека от исхода –
Во всех значеньях – сама природа.
. . . . . . . . . . . . . . . .

И сверкая окном, выходящим в поле,
Удобно следить за рукой дирижёра,
Удлинённой для тех, кто смотрит из-за
Баррикад переулков, с колоколен и башен.
И, рождённый дышать согласно небесной воле,
Принимаешь, бессонный, жесты без разговоров,
Как своё дыханье, без лишних капризов,
Вернее, здесь оно называется «наше»,

 

Как нигде. Вопреки человечьей природе.
Или ей, бесприютной, безвестной, – навстречу.
Ведь если вы знаете, что живёте,
Вам, несомненно, легче.

 

Если душа есть то, где гостюет дух,
То это, конечно же, шарик цветной воздушный.
Он наполняется всем, что прозрачно, не вслух,
Но тем, что ему (динь-динь-динь!) послушно.

 

Песнь – Бытия!.. И когда шарик сдут,
Ты себя так ощущаешь тряпкой,
Эти огромные, Божии пара секунд
Сна, замиранья, отсутствия глуби и знака!

 

Потом – набираешься неба, событий, дел.
Иль чистого неба хлещешь, потом пьянеешь.
(Как я, например.) И всё, чего ты хотел
Пантерой в зверинце [7], ищи в себе лишь.

 

Ночь. И кругом понатыкано стен.
Ты мал. И за это восходят кошмары
К тебе... А чего ты, родимый, хотел
С душою воздушного детского шара?

 

Но вот собираешься. Кушаешь хлам.
Жиреешь-растёшь. Набираешься сини
И чувства, что ты в этом мире сам,
Один и даже живёшь отныне,

 

И те, кто заведомо так далеки,
Но ещё совсем не пропали из виду.
(Ты растёшь пока!) И они – маяки
И тебя никогда не дадут в обиду.

 

Т?к вот шариком дышишь, пульсируешь, день и ночь
На себе и в себе нося глубоко и строго.
Это признак Шивы. Ты рад и совсем не прочь
Позабавиться чем-то похожим на йогу.

 

Это – если душа хоть чуть-чуть тиха.
В позе лотоса пусть отдохнёт от роста...
А иначе ей – пулемёт стиха,
Погремушка стиха, где резко остро,

 

Наизнос – навзрыд,
Сгоряча – наотмашь!
Ой, поёт-болит
Боевой народ наш,

 

Род наш – рот – нож,
Спрятан, – а нож.
Откроешь ворота – уж,
Видишь, поёшь.

 

Безнадёжно тихо,
сжатой старой раной
Меткость-повариха
Так болит о главном.

 

Капает в подушку
Горькими веками,
Смотрит на подружку,
Жалуется маме.

 

Местность выпендрёжно
Ходит старой девой:
Боже, сколько можно
Быть вдали от дела,

 

Плотною красою
Сдабривая будни,
Хвастаться косою:
Посмотрите, люди.

 

Вежливо болим
Серыми веками.
Душу теребим
Песнями-стихами

 

Чтобы не забыть
(Всё же рядом с Богом!),
Что дерзаешь жить,
Хоть и ненароком.

 

Нужен рока рог
Громкий – в рот греховный,
Чтобы стены смог
Взять Иерихона.

 

Странно петь в тиши.
Рифмы глуповаты.
Узники души –
Мы не виноваты...

........................................

[7] «Пантера» Рильке.

 

10

 

а) Все дороги ведут, да, в Рим.
За надеждой, неумолимо.
Мы по этим дорогам бежим –
И они все ведут из Рима.

 

Это старый степной закон.
Как вор?н, нас манят исключенья.
Лучше б сами блестели! Ворон
Позабавили б. Мука «Зачем я?»

 

Неуклюжа, огромна, слепа.
Просит выхода, хлеба и чуда.
Правда ль, правда ль – пытаю себя –
Если в Риме ты, тропы – оттуда?!

 

б) ...Биографии злостно нет.
Не гожусь ни в один роман!
Странно, что проездной билет
Мне по жизни счастливой дан.

 
Не гожусь я пока в Роман.
Героиня японской танки,
Я в пейзажном стихе изъян:
Мальчик-с-пальчик, везущий санки.

 

Я дровишки в санях везу.
Только б, милые, не отсырели!
Только был бы здоровым звук
У разящей простор свирели –

 

Я поведала б вам тогда,
Уважаемые амфибрахии,
Как мы, танки, живём без труда
Хороводного и биографии!

 

Остаётся – хлебать сёкэ,
Стариковски сосать медитацию,
Смысла жизни искать в цветке,
Забывать мозговое рацио... (ratio).

 

ПРИВЫЧНО-АКАДЕМИЧЕСКИЙ СОНЕТ

 

в) Прогнали из Союза и заводов.
Мы липнем к окнам, нежимся, как мухи.
И как сейчас нам наказала мода,
Себя мы ищем в просветлённом духе.

 

Мы эллины. Нам нужно – вилы в руки,
Здоровые и пышные событья.
А мы лежим, заботимся о духе
И ворошим подгнившие наитья.

 

Сродни буддизму наша лень и тяжесть.
В Обломовке митёк не просыхает.
Балдеет под БГ, в кровати тает.

 

И радио, как муха, депутатами

Брюзжит. И календарь играет датами
Привычными, кряхтя, сипя, сморкаясь...

 

г) Я нахожу сплошные параллели:                        
Меж мной и вами; мною и мечтой.

О, хоть на миг бы люди отболели,
Те, что болят зудящей суетой!

 

Я в ожиданьи перпендикуляра,
Глубоких душ, таких – отсюда – встреч.

Хочу быть другом страстным, верным, ярым.
Горю. Умею греть, светить и жечь.

 

 Я научилась быть смешной и липкой,
Навязываясь людям без конца.

Пространство брать никчемною улыбкой
Беззубого младенца-бубенца.

 

Кому нужна я? Ну, своей тетради,
Когда она беспомощно пуста.

Ещё? Сырому звуку? Христа ради
Возьми меня, гордячку, суета

 

Житейская, добротная, живая.
Я не у дел поболе, чем страна...

Прошу чуть не признанья, понимая
Едва, зачем сама себе нужна.

 

О, остаётся мне в небесны сферы
Смотреть, ища убежище-судьбу

Звездой неутомимой Агасфера,
Расцветшей на моем лентяйском лбу...

 

д) Шестое чувство стало мне шестом
В метаньи тела выше головы.

В момент прыжка не думаешь о том,
Что есть не свете жалкие, увы.

 

И в забытьи ты знаешь бытие,
Себя так ощущаешь удальцом,
И как стрела, послушно тетиве,
Ты кормишь ветер сердцем и лицом.

 

е)  Дорогой друг! Провинция, как и всё остальное, не только поэзия, но и проза. Хотя проза живёт, наверное, только в немножко усталом человеке. Всё остальное, кроме немножко мелкого и усталого человека, – поэзия. К сожалению, проза у меня никогда не получалась, она всегда была с какими-то ненужными обращениями и с навязчивым, чуть не заискивающим подходом к читателю, она всегда была неотправленным письмом дневникового характера. Возможно, дневник – это пошло, когда его читаешь вслух. Молчание же в толстой лохматой степи просто невыносимо.
     Можно было бы научиться балансировать между пошлостью и щедростью. Но человек оттого и становится писателем стихов, что не умеет совладать с крайностями, страстями, а главное, с потерей самого себя в огромном пространстве: говоря что-либо, ты не знаешь, слышит ли тебя кто-нибудь. Вообще, говорить много о себе крайне неумно, поэтому придумываешь якобы другие, серьёзно-эпические темы, купаешь в них обездоленного себя и заставляешь при этом голову думать обо всём на свете.
     Хотя все это мелочи по сравнению с тем, что светит солнце и листья под диктовку ветра выписывают!.. Всё это мелочи по сравнению с тем, что наступает утро, день и т. д. Я не имею никакого морального права отрывать вас от всего этого и поэтому спешу закончить своё письмо, едва влезающее в конверт.

 

11
Дни так пусты и так прекрасны,
Застенчивы, легки, жалкИ,
Что кажется трудом напрасным
Их суть запихивать в стихи.

 

Здесь есть природа Пастернака:
Вся местность залитИ травой.
Лишь корень, стебель, колос злака
Ещё живой.

 

Здесь безнадёжное напрасно,
Как и везде. И ночь тиха.
И очень трудно быть несчастным,
И грех не написать стиха,

 

Чтоб как-то эту местность вставить
В круговоротик бытия,
Чтоб в комнатной глухой октаве
Звучало «Я».

 

Как «ля» – равнинно и привычно,
Но чтоб настроить каждый мог
Свой голос бесприютно птичий,
В котором – Бог,
(Напрасно ль?) – Бог...

 

12

 

а) Двенадцать всегда замыкает круг.
(Апостолов дюжина и так далее.)
Двенадцать – Столица, Час Пика вдруг
Полдень и полночь. Прыжок. (Сандалии

 

Там же примерно, где голова.)
Полдень и полночь. Глаза закрытые.
Мгновение. Чувствуется едва. –
Укус комариный. Двенадцать – сытое.

 

Сейчас, Настоящее. А остальной циферблат,
Данный двенадцати на съедение, –
Мы, жители пятиэтажных хат, БЫЛО и БУДЕТ.
Не смерть и рождение,

 

Только, а всё, что в веках кровоточило,
Было так много! Взгляни, сколь простора рабочего!

 

А там, за далями – будущее. Проверьте.
Единственное, что даётся нам после смерти.


В провинции вечность прёт изо всех из окон.
Главное, верить в полёт и быть одинокой

 

Иль одиноким. Вечность есть троеточие.
Если ты небо познал, ты всех одиночее.
 
Небо, разбухшее здесь неестественно.
(Столица – прыжок. А мы – разбег.)
Небо набрякшее просто болезненно,
На вырост щедро и вмещает всех:

 

От Виссариона до Сатьи Саи.
От Орфея и до Иеговы.
Туда мы с ногами залазили сами,
Веря, что дело наше не столь фиг?во.

 

Данила Филиппович [8]! Все мы с избытком поэты,
Пространство-и-время есть Бог – и не лишено вертоградства.
И будем мы (что остаётся!) за это
Вертеться на месте, и будем собой оставаться.

 

И будем, кусая лимон и пьянея от танца,
Видеть Москву (или Киев), всё в блеске да глянце.

 

Ведь так повелось, что увидеть столицу
Можно лишь только смежив ресницы.

 

Что поделаешь! Это ж – прыжок
экзистенциализма – ШОК!

.................................................................

[8] Основатель секты, «изобретший» кружение

до опьянения.

 

б) А какое здесь небушко, други, какое здесь небо! С душу большого поэта, как Пушкин – безмерного – будет! Небом таким, как блестящим окном, многое можно узреть! Даже побольше и шире! И крылом вот такенным, по-цветаевски щедро-актёрским и стоградусным – бисер ронять – перламутр древних стран, позолоченных солнечной пылью, настроенье прохожих и свой беспричинный экстаз, оттого что живёшь и бескрайностью чувствуешь, Вечность, то, что было и будет, и то, что хоть как-то, но есть: троеточие это пусть тянется многие вёрсты: это колются горы, и ярко равнины блестят беспардонной травой, это ты чуть живой от разбега, от дум, что, слоистые и кучевые, проплывают спонтанно и нежно, как годы в ребячьем дворе. Это мягкость страны, вместе с костью. И тёплые хлебные лица соседей – тоже небо, радушное близкое небо, переспевшая, сочная мякоть страны.

 

...Глубина!.. Если хочется, можешь – Глубинка,
Много детского и простодушного в ней.
Даже хочется это назвать: Голубика.
По-небесному чтобы казалось нежней.

 

Здесь стихи незаметно врываются в прозу.
И соседки на лавочках всё же верней,
Настоящей столичных морозов-неврозов.
(Здесь надрыв подбирает для песен Орфей.)

 

Мы – огромные толщи, мы – сериалы.
Мы одни на свете, нас страшно мало.

 

За себя нам страшно: мы сидим на краю.
Подоконник, обрыв, скалится бездна.
Край у неба элитен: восход и закат – как в Раю.
Здесь по-своему полно, изящно и интересно.

 

А тоска по столице наивна, как мы, без границ,
Атавизмом не стала, а весело переродилась.
Не каприз – ожидание ветра и брызг,
Чудо-море, Любви и всего, чтобы что-то случилось.

 

(– Ой, кру, кру, кру! Доки море перелечу,
крилоньки зітру!.. [9])

 

Будем прыгать, столицами быть для людей
И себя, перестанем быть танкой-пейзажем,
Хоть на время стиха, хоть на время идей.
Мы от неба, которого нету краше.

 

Мы от неба, которого нету горше,
Мы от неба, держись за него, хороший!

 

Мы – Земля. (Название всей планеты.)
А земли надежней и крепче нету
Ничего...
                 (Духота и лето...

 

Путь до Рима порос травою.
Я, как вену, его открою.)

.................................................................

[9] Украинская народная песня.

Рекомендуйте стихотворение друзьям
http://stihi.pro/258-provinciya.html
Свидетельство о публикации № 258
Избранное: стихи о Запорожье городская поэзия современная поэма
Автор имеет исключительное право на стихотворение. Перепечатка стихотворения без согласия автора запрещена и преследуется...
  • © Рэна Одуванчик :
  • Городская поэзия
  • У стихотворения 3 092 читателей.
  • Комментариев: 2
  • 2010-10-07

Краткое описание и ключевые слова для стихотворения Провинция :

Поэма о Запорожье, о провинциальной жизни. В провинции пресной, где бывший совхоз, где город от архитектуры далёк. Если ты в этом городе рос, где был нездешнею рожей.

Проголосуйте за стихотворение: Провинция
(голосов:3) рейтинг: 60 из 100
    Стихотворения по теме:
  • "А на Зелёном, как всегда..."
  • Стихи о Запорожье, его старых трамваях и крушении желаний, о любви к разрушенной родине. Малая родина включает в себя и большую. Пылят разбитые трамваи. Их вниз пускают под откос. Лети, трамвай былых
  • Улица Ленина
  • Стихи про улицу Ленина, на день рождения Ленина. И улицы к нему идут со всех окраин ходоками. Весь, словно Ленин, очень прост, и всем доступен, словно Ленин.
  • «Нырни в этот город...»
  • Стихи про улицы Запорожья, соединяющие две эпохи и два мировоззрения. Против гражданской войны. Быть может, закончатся войны гражданские: в душах – и вне?
  • Встреча
  • Стихи о Запорожье, о приезде в родной город. Отрывок из поэмы о Запорожье. Встреча через десятилетия. Запорожье, Запорожье, луговая звонница. Игорь Гордиенко.
  • Кривая бухта
  • Бухта стихи. Воспоминания про порт Кривая бухта в Запорожье, городской район, детство. Пальцем согнутым бухта Кривая манит к детству далёкому нас.

Поэма о Запорожье, о провинциальной жизни. В провинции пресной, где бывший совхоз, где город от архитектуры далёк. Если ты в этом городе рос, где был нездешнею рожей.

  • Татьяна Осень Автор offline 8-10-2010
Рэна, прочла поэму "Провинция". Согласна: чтобы не ощущать безысходности, нужно
чувствовать эту "глубину" в "глубинке",а "Главное - верить в полёт".
Татьяна Осень.
  • Ольга Лебединская Автор offline 9-11-2010
Спасибо, что понравилось. Рада Вашим отзывам. И псевдоним у Вас поэтичный. Или это настоящая фамилия?
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.