Революция

   
 
 

Поэма из 18-ти частей

Введение во храм — часть 17

 

Что ж, седьмое ноября, красный день календаря.
1997 г. (80 лет назад!)

1. Общие фразы

Нет, это не праздник, а красная дата…
История — это не то, что когда-то
Гремело, взрывалось, точило интриги.
История — это не пыльные книги,
Отнюдь не пузатая лень фолианта —
История — это сегодня и завтра,
Здоровый, естественный хор мирозданья.
К тому ж человеческий — с фигой в кармане.
История — мамонт, большое созданье,
Поэтому видится на расстояньи.
В прицел микроскопа, в круги окуляров
Бегут ошалевшие сотни пожаров.
И даже компьютер осмыслить не в силах,
Что с нами, бездонными, грешными было.
Всё движется по мировой траектории,
Во всех нас шевéлится вирус истории,
Мы все обросли баррикад фолиантами,
Истории, в коей мы бренные атомы,
Мы в ней исчисляемся метрами, тоннами,
А не македонскими-наполеонами.
Нас звали сирены, сжигали в Руане,
Несли булаву через сотни восстаний —
О, кто не познал прохожденье сквозь строй?
Кому лихорадка не стала сестрой?
Кто жизнь не прожúл, не отведав разрыва,
Не понял, что март — это зверски красиво,
Бросающий блеск инструмент хирургии?
Что март — это то, что не видят другие,
Что март — это вен и сердец откровенье, —
Кораблики плавают в бешеной пене,

Что март — это крик запылённой Авроры,
Хмельной, петушиный — на тонны простора,
На лет километры, на душ гектолитры!
Мы даже сейчас этим криком залиты,
Убиты, раздавлены, брошены оземь.
Под эту «фанеру» живём и морозим,
Под многие звуки, что льются помимо,
Мы строим сердечко и нерв Пилигрима.
…Нет, все-таки страшно почувствовать нови!
Красно и опасно, рифмуется с кровью.
Хоть тонус поднимет легко и азартно,
Зато на одежде взрумянятся пятна.
Но разве мы черти — бояться зари?
Зажмуримся крепко для звонкого «три!».
Мы облюбовали углы и дворы
Для честной-нечестной, для Божьей Игры.
Мы, как журналисты, заради сюжета
Готовы взломать и рассыпать планету.
О как революция пахнет столицей!
Как муторны нам безвременья провинций!
Как чахнем в отлучке от хищных страстей,
Как воем, когда ни семьи, ни детей,
Ни славы спиртной, ни стоградусной строчки!
Как стонем вдали от обыденных дел,
Где каждое — пушка, где каждое — кочка
Для ног. И гора — тем, кто в небо взлетел…

2. Безумные желания

Мы все здесь — особого рода безумцы.
Никто быть не хочет похожим на серость.
Что ж, хватит на всех мировых революций:
Ведь главное, чтобы всего лишь — хотелось.

Хотелось отвесно и маниакально,
С оттенком гремучим цветущего мака.
Хотелось — для цели незримой, хрустальной,
Чтоб горло цвело восклицательным знаком,

Но только чтоб выдержать силы хватило
Быть аккумулятором страшной задумки,
Упрямо держать напряженье светила,
Струны и себя почитать недоумком

Глубоко в душе, — чтоб не пасть смертью храбрых
От рук самозванства, удара гордыни.
Держать и себя, и пространство за жабры,
Ногами вгрызаясь в зыбучесть пустыни.

Хотеть — расчищать для желания место,
Рубить сгоряча, да налево-направо;
Не просто от скуки и из интереса,
А с пафосом узким: во имя, во славу.

Уйти в монастырь рокового желанья.
Себя — на алтарь нескончаемой веры,
Скрипя, водрузить. И почти без сознанья
Молитвами тыкаться в грудь ноосферы,

И каждую ночь собирать свои нервы
В объятия хилого сна. Валерьянку
Хлестать. Для того, чтобы кто-нибудь ПЕРВЫМ
Тебя посчитал с бодуна, спозаранку.

Но что есть для Вечности наши старания?
Две тыщи годочков обычной истории?
И страсть к новизне, может, попросту — мания?
Неужто? Заплачу обиженно с горя я!..

3. Вечерние новости сегодня, 7 ноября, и вообще

Телевизор. Вечерние новости.
На диване, на креслах — родня.
Даже я, вся в шальной невесомости,
Ситуацию силюсь понять.

Я вгрызаюсь в экранное зарево,
Я стараюсь впитать до костей
Журналистское адское варево…
Ритуальный просмотр новостей!

Демонстрация болей, страдания,
Строй сюжетов — парад площадей
В красных флагах. И, как наказание,
Умудренные лица людей —

Крупным планом. Огромные. Веские.
Как с портретов Серова — глаза
Пожилые, но сказочно детские,
Те, для коих живут чудеса

Сквозь прогресс, вопреки неурядицам
И эстетским горам вопреки.
Мне б такие глаза, туниядице,
Чтобы жизнь помещалась в стихи!

4. Большой театр

Большой театр! Я в странном изумленьи.
Мой Бог, отец, учитель мой, театр!
Я только что прочла, как мощный Ленин
Орал в тебе почти что век назад.

Большой театр ютился на экране.
Сюда приковыляли старики
Сегодня. И они причастны к Тайне,
Что знают пастернаковы стихи!

Я просто в шоке. Вот так совпаденье!
Чуть отвела глаза от вещих строк —
Большой театр возник, как наважденье,
Небесное знамение… Как Бог!

Поставила пластинку Окуджавы.
Пусть тихим чистым голосом поёт
На всю эпоху, что имеют право
Войска Любви отправиться в поход.

Большой театр… Огромнейший, как завтра,
Когда ты полон сил, невзгод, эпох.
Большой театр! Пою тебя, как мантру,
Которую услышать должен Бог.

5. История

Я узнала лицо твоё, мистер икс!
Ты — Большой, ты мужик, а не дама-История.
Ты Театр и в то же время артист,
Выпускник циркового иль консерватории.

Неохотно ты носишь и свой псевдоним
Псевдоженский. Пространство имени
Слишком узко, когда ты поэт иль мим.
Что костюмы и грим! Ведь ними

Не прикроешь ни срам и ни грех души,
За который был выслан и выкуплен,
Сквозь который ты всё-таки стал большим,
Грех, что манит и манит, как птицу — плен.

Грех, что свёл, подружил и сроднил с Христом!
(Без греха и чудес бы не было?!)
Может, мир потому стал убийцей-шутом,
Чтоб назавтра восстать из пепла?

Чтоб свежо музицировать в тон весне,
Всем прожитым бежать по клавишам.
Чтоб моложе казаться, но быть сильней
Гефсиманского сада — Знающим…

6. Когда устаёшь от будней

Когда день — навязчиво-монотонный шлягер
С близнецами-припевами-зорями по краям —
И так месяцами, — охота отдаться отваге
И уйти в настоящее, то есть ко всем чертям.

Но на то и будни — испытывать заунывностью
Силу любви к не всегда гармоничной жизни,
Вырабатывать чувство вины и неисправимости,
Чтоб потом за любовью к себе обращаться к Луизе

Хейг. Если дни новостройками
Послушно бредут, мыча, шаблонно —
Это значит, что ты — неуклюжий, скомканный
И от цвета ноябрьских улиц — сонный.

Ты устал видеть мир с точки зрения прошлого —
Домá — словно груды немытой посуды,
Бесконечны, усталы, бесцветны до пошлого,
Незначительны, словно во время простуды.

И ты, минуя себя (настоящее),
Рвёшься, душевный покой минуя,
В то, что за буднями, в это блестящее,
В то, что мы будущим именуем.

7. Будущее

Будущее! вот ведь тайна из тайн!
Стойкий конёк-горбунок сивиллы!
Входит, как кошка, и прёт, как танк,
Куда его ничто не просило!

Всё для него! На этот намёк
Усердно работают папы и мамы,
Бабки и дедки. Ему невдомёк,
Наверное, то, что, быть может, он самый-самый.

Сюсюкают, нянчат, играют с ним,
Приносят свой путь малышу в угоду —
Пусть позабавится! Он любим
Иначе совсем, чем муж и природа.

С ним ползают. И не встают с колен.
И в силу любви материнской — нещадной
Впадают, спешат, попадают в плен
Огромнейшей тайны, чужой, прохладной.

Ведь вместо того, чтобы кого обнимать,
Земли притяженью подставить мышцы
В изящных прыжках — закопаться в тетради,
Затаившись и сжавшись, свернувшись в комочек мыши!

Замереть, умереть для всего вокруг,
Пусть на миг, но забыть обо всём на свете,
Не боясь предстоящих потуг и мук,
Верить в то, что родятся дети.

Ради них отрекаются от себя.
Проливают крови густой чернила.
Обо всём забывают, любя.
Чтобы всё это было, когда-то было

Будущее! Нет коварней его.
И как мне обидно, станице, —
Даже если уйти, не сказав ничего —
Оно всё равно останется.

8. Кровь

Мне говорят, что история шире
И глубже тебя, революция. Странно!
Что может быть глубже в больничном мире
Третьего глаза — открытой раны!

9. Льется! Рвётся!

Нет, всё здесь из крови, из революций.
Вы приглядитесь, хоть из интереса.
Всё, чем дышу и чего боюсь я —
Двигатель ног, а не то что прогресса.

Знает и школьник, не то что физик,
Как сумасшедш, как тревожен атом.
Всё гармонично и слитно в жизни,
Пока ты не критик стихов, не анатом.

Мне говорят, что история шире
И глубже тебя, революция. Странно.
Ты неизлечима. Тебя в этом мире
Не меньше, чем мощного всклянь океана.

Мне страшно тебя. Так боятся ребёнка,
Когда о своём он грохочет в коляске,
Когда непонятно, но искренне громко —
Все горести мира — в безбрежные связки.

Но думать приятно, что тоже такая
И я, пусть нечасто, в разгар ситуаций
Нелепых. Что падая, всё же взлетаю:
Что не разучилась Большого бояться…

10. Психология творчества

Художник, рисуя большие полотна, батальные сцены —
Любой, а тем паче безденежно-настоящий, —
Хочет увидеть в твореньях себя непременно,
А уж затем разобраться в происходящем.


Нет, лúца людей на него самого не похожи.
И ткань его платья не носит тот цвет, что знамёна.
Но сущность картины он может легко уничтожить
Единым штришком, где он яростно самовлюблённый


Чуть больше чем надо. Где он продвигается ближе
На шаг, на полшага, собой заслоняя пространство.
Тот штрих, когда он уж авансом обижен
На тех, кто его не поймёт. Нет, не пьянство


И не упоение славой грядущей ужимками движет.
О, как мне до боли понятно такое юродство!
Здесь каждый, кто муторным прошлым сверхщедро обижен —
Натянут стрелой. Ну а пуще боимся — партизан на допросе,


Молчит месяцами и корчит всё глухонемого.
Когда ты кричишь, что есть сил, но одна только осень
Тебе откликается шороха радужным словом.


И то уж — победа. Но кажется: мало, ах — мало.
Рисуешь полотна в священном искусства экстазе,
Что было там всё, даже то, что здесь не бывало,
Восточный базар — непонятно, война или праздник.


Стоят за прилавком, орут и скучают — эпохи —
Огромные туши вливаются в блеск винограда
Небесный и детский. Но то, что дела наши плохи,
Ему невдомёк. С отрезвляющим воплем «не надо»


Мы уж опоздали. Мы здесь. Чтоб искать себе место.
Здесь душно. Здесь ругань. Здесь солнце приветливо брызжет
Из сочных гроздей. Здесь по-царски заманчиво тесно,
Когда твой портрет впереди, просто к зрителям ближе.


Уйти от людей? Неба фоном? В неясность массовки?
Хватило б Любви хоть не скромное жуткое это,
Огромная Правда, уйти в горизонт от тусовки —
Не значит заделаться сильным артистом-поэтом.


…Вот, можешь себя созерцать на холсте безразмерном.
На фоне истории — в лицах, в движеньях букашек
Можно себя рассмотреть, изучить и, наверно,
Быть хоть какой-то диверсии чуть аккуратней,

Быть революции строже, компактней, моложе,
Даже порядочней в чём-то порою. Приятней
Голода с вздувшимся пузом и блёклою кожей.


Господи! Только б воистину не заглядеться.
Только хватило бы сил исходить глубиною,
Только хватило бы яркого летнего сердца
Мощно по-женски любить, но по-бабски не ноя.


Ты уж прости, не ругай за такие масштабы!
Хочется что-то понять. Говоришь, разобраться?
Может, и так. Все мы в чём-то — голодные бабы,
Всё б обо всех, обо всём пожевать информации!


Лавочка наша. Настроены уши антеннами.
Семечки лузгаю, чтобы собраться с мыслями.
Здесь, на восточном базаре, истории смешаны,
Ходят в уста, пренебрегая высями…

11. Письмецо моему читателю

Читатель! Я о тебе забыла, дружище!
На фоне нирваны-истории-степи мокрянской
Ты крупным планом. Ты рядом. Мой глаз тебя ищет
На этой огромной тусовке, как будто из сказки.


Не верится, милый, что у Куликова поля,
У взрыва в Чернобыле, у перестроечных будней
Есть уши и рот, ладони и ноги, что ли,
Что все — из людей, и значит, события — люди.


Труднее поверить в то, что у всех есть глаза,
Окна иль двери в заросшее телом сердце.
У всех событий есть выход, представь, в небеса!
О, как это странно. Но никуда не деться


От милой привычки всё сравнивать только с собой,
Повсюду родного искать запотевшего лика.
Так многие дети, а может, и каждый, любой,
Солнцу рисует глаза. Как я к ним привыкла!


И даже в Бога поверить не грех,
Если он, как и ты, человек!
А иначе — с трудом, ну почти никак…
Всё молчу, молчу. Ох, язык — мой враг!
Я сейчас одна. Стол. Дождя прибой.
Стол мой у окна. Говорю с тобой.
Чтó мне эти просторы, усеянные озимой?
Хотя их разговоры, почти что с тобой, родимый.


Почти. Ведь всё время в безликом — скушно.
Даже если это трижды любимый посёлок.
Он умён. Он свят. Только вздорным, радушным
И умеет быть. Знаю, путь его долог,


Он умеет то, что не смогут другие.
Он лишь маг иль прекрасные ангелы Рильке.
Он источник никчемнейшей ностальгии
И резонно отнюдь ядовитой ухмылки.


Здесь есть клуб. Говорят, его строил мой дед.
Вроде так. Но не ведаю, знает ли мама
Это чувство, которое некуда деть —
Осознанье, что родственник строил храмы.


Ровно сорок лет с той поры. Кирпич
Стал похож на листы архива.
Вот история! (Сопли пускаю!) Не хнычь, —
Говорю себе, — некрасиво!


Мой читатель! Вот вечер вошёл в мой дом
Через окно, пока я писала.
Извини, что болтаю не то, ни о чём,
Дым из фраз вместо образов-сала.


Будет, будет, клянусь, самой сути плоть,
Сердцевина спинного мозга!
А пока ты послушай такое хоть
Стихотворчество с долей лоска.


Мой читатель! Не знаю, ты рад иль не рад,
Как относишься к бренной теме.
Но я помню, когда в своей детской театр
Затевала — взрослые «Время»


Уходили смотреть, снисходительно мне
Улыбаясь, мол, надо ж, артистка.
Каждый день! Каждый день! И в мелодии дней
Замечали не то, что близко,


Не меня, лет пяти, со своею игрой,
А ООН и причуды Америки.
На такое и ныне я дуюсь порой,
А бывает, и плачу в истерике.


Потому я к тебе, с облаков, человече,
С монастырски-мокрянской Нирваны,
Сквозь логичную, ясно-кристальную Вечность —
Я в тебя, словно в Лету кану.


Подставляй свою душу, мой друг! Пространством
Оглуши, окати, как голосом
В лучших операх, словно дождём преясным
Захвати, обдай этой полостью!


Мой читатель! Я знаю, ты весь в Христа,
Ты ходячая революция!
Так узнай меня всё же. А если не та,
Кого звал — всё ж с тобой остаюсь я!


На фоне событий таких рассветных,
Где мир полей так исхожен, —
Так трудно поверить, что все мы смертны.
И я смертная тоже.

12. Зарождение Революции

Домашние дни суеверны, стерильны, обжúты.
В них праздничен вечер и по-новогоднему закономерен.
Для дальних огней простодушные окна открыты.
Но, как пред молитвой, закрыты уютные двери.


Домашние дни и живут-то с расчётом на вечер,
Когда в потолке раскрывается почкой весенней светило,
Становится как-то тревожней, привычней и легче
Выдерживать время. Но чтобы на это хватило


Тебя, ты готовишься к этому чуду
С утра. Ритуально прижавшись щекою к подушке,
Вникаешь во всё. И, купая посуду
В проточной воде, ты квартире на ушко


Свои недомыслии вверяешь, вручаешь.
И тонут они, словно в толще сберкассы.
Квартира своей стопудовою массой
Тебе говорит «гусь свинье не товарищ»


Своё. Ты ж янтарный, да напропалую,
Пьёшь мир из застольных, придвинутых окон
Подобия кофе, заправски целуя.
Ты не понимаешь, что всё — одиноко —


И день — крупным планом — увитый стволами,
Забрызганный яркой людскою одеждой,
И всё, что под нами, и всё, что за нами,
Над нами и, чтоб ни творилось, между,


Всё это из газовых, пенистых облак,
Что небом зовётся в отсутствии ветра,
Нечасто имеет возможность тереться о бок
И с птицами мир обсуждать на припухлых ветках.


Домашние дни бестолковы. Читает их ломко по буквам
Подросток-подьячий в стоящем средь поля храме.
Они настоящи. И улица их глотает
Горячими окнами, чтоб не разбиться в гаме.


Домашние дни безупречны, круглы, совершенны.
Часами на стенах висят. — Ты спокоен иль болен.
Огни городов незнакомых вгрызаются в стены
И в окнах стоят, как навязчивый вопль колокольни.


Внимательно смотрят в глаза — лишь стемнеет. Подолгу.
Становятся частью бредовой и липкой идеи.
Домашние дни умирают, рожая дорогу,
Уютность которой тождественна вихрю метели.

13. Ноги не могут, башка не хочет

Что есть грядущее? То, что случится после.
Тот мир, куда мы стремимся, совсем неизведан.
Вслепую бредёшь и не знаешь, что дальше, что возле.
И душу свою продаёшь эфемерным победам

На тему карьеры, на тему искусства. Но значишь
Ты только во Времени целом, и то, если значишь чего-то.
А если нисколько? А если всё слишком иначе,
Чем ты представляешь, и ты, предаваясь заботам

О собственном мире, в котором кудрявые вишни —
И те из соседского сада, у дома напротив,
А не из твоей безграничной фантазии вышли,
И ты предаваясь заботам, вдруг не на работе!

А вдруг не бывает «во имя грядущего» в мире?
А вдруг это только традиция самообмана?
Земля — это к новым кроссовкам подвешена гиря,
Чтоб больше хотелось летать. Это очень нестранно.

Банальные вещи. Здесь солнечной определённости
Блаженствует царствие. Здесь бенефис настоящего.
За то ,что за смертью идём в голубой невесомости,
Так нужно чего-то им лучше кого-то держащего,

Хотя бы на миг бренной жизни. Хотя б в компенсацию
За вечность, в которой мы так бесталанно уверены.
Давно бесполезно хвататься за пол и за нацию,
Лишь изредка к звёздам ведут злополучные тернии,

И толку немного в самобичеваньи прокисшем
И эпикурейство — рекламной продукции «чизом»
Порой отдаёт. И ты уж настолько унижен
Высокой проблемой, что больше не можешь быть низом.

И вéрхом не можешь. В ужасных планетных условиях
Ориентиры — одни только стороны света.
Какие там касты, какие там к чёрту сословия:
Планета средь вечности,
                        в гулкой квартире планета…

14. То, что не вслух, в келии

Что я скажу?!
(Любопытным соседям, после — всё равно.)
Как я скажу для тебя, стоя возле?
Как я скажу банальных три слова:
Имя твоё?
Можно сказать по-разному.
Всё это будет одно.
Только не всё — старьё.

Если сказать по-новому, ты не отпрянешь?
Если на шею броситься — ты устоишь?
Чтоб я тебя поняла, ты мною станешь?
И я устою? И с тобою останусь? Слышишь?

Что я скажу всем о своей беспричинной лени?
Не привлекалась. Училась. Молилась на школу.
Жила Революцией больше, наверно, чем Ленин,
От этой идеи была истерично весёлой.

Нет, что это я всё в прошлом, как будто
Это я говорю не всё время, а "будет когда-то".
Я ищу себя, Господи, ежеминутно,
А не только когда ощущаю себя виноватой…

15. Заведомо неудачная попытка дать точное определение темы

Революция. Динозаврия, огромная, осьминогом растопыренная тема.
Идущая через край горизонта, как чай, переливается из чашки.
И как бы огромно я ни написала о тебе, ты будешь безбрежно и немо
Улыбаться, выглядывая по-детски из беспризорной чащи.

Ты длиннее исписанных тетрадей. Ты откровенно глубже
Колодца авторучки и океана стандартной чернильницы.
Ты внезапный, первый взгляд моего будущего мужа
В тот миг, когда и он, и я, и природа предчувствует, что случится и…

Далее следует троеточие, а попросту конец сказки,
Зарождение новой. Но, Господи, взгляд твой дьявольски упоителен!
И, юродствуя яркой, живой до обратного, краской,
Ты нелеп, как младенец, и яростно строг, как родители.

Ты — преступление, уютно живущее в объятиях конституции.
Зимой — и бурлящее, как только ударит солнце.
Как тот, о ком не говорят вслух, как то, чего боюсь я
Ты знаешь больше, чем я обо мне. Тебе удаётся

Быть жуткой шкалой, где есть плюс и минус,
Футболисты, играющие нулём упругим.
Ты упрямство законов, которые скрылись,
Как матрёшки, как ини-яни, друг в друге.

Ты не хаос, ты та доля несовершенства,
Которая отделяет, как мост, человека от Бога.
Ты — желанье Искусства. Так, чтоб стать невестой,
Нужно чётко понять, насколько тебе одиноко.

Да, ты немножко хаос, убивающий скуку симметрии
Из пугача. Ведь чтобы достичь гармонии,
Нужно её не иметь. Башку проветри мне
Смешанным лесом незавершённой симфонии,

Так как на зиму кое-что отворяют настежь:
Посадки, поля, в тугих переплётах романы.
В преддверьи далёкой весны. Но об этом не знаешь,
А только лелеешь, как зáморочь самообмана…

16. Попытка самооправдания

     Бедный мой читатель!
     Я тебя совсем замучила. Ты уж заждался сюжета, а я тебя всё закармливаю сложными, неуёмными доморощенными стихами. Они выглядывают из окна четвёртого этажа, тщетно стараясь разглядеть Нечто Огромное, входящее в понятие вечность, разглядеть сквозь редкие, ржавые листья чинары, сквозь мокрые ветки и чёрные на сером фоне шарики, которые колышутся, едва успевая за мягкими, сонными движениями ветра.
     Единственным окном в комнате я смотрю, искренне смотрю в туман мира, на горизонте дыбящийся непроходимым лесом, разбросанными тут и там полями, неуютными, как большая комната. Я смотрю сквозь очки чужих окон — окнами школы и детского сада — на себя, на непосильную проблему, которую обнимаю вниманием из любопытства, мазохизма и от больного нечего делать.
     Увы, вопрос — что есть Революция и мы в ней — заведомо больше ответа. Так как будущее протяжней прошлого, но кажется точкой, мигом, завтрашним днём. Будущее заведомо больше прошлого, так как оно есть Тайна, допускающая домыслы и импровизацию этого, но лишь в неполной мере может достичь лишь очень далёкое прошлое.
     А ты стоишь, зажатый меж вчерашним и следующим днем, отданный им на растерзание или, наоборот, на узнавание. Ты, как человек в дождь или в метель, стоящий в пространстве улицы, как в комнате, классе. В такую пору кажется, что пространство ограничено для какой-то странной забытой цели, для уюта изощрённого, мистического. В такие моменты кто-то неведомый снимает тебя на кинопленку. Это ощущение преследует с детства. Оно странно связано с ощущением Вечности, будущего, какое-то ядовитое, ползучее, но приятное на вкус, отдающее крепким кофе ощущение.
     Революция больше самого вопроса о ней. История больше человека, зелёная крокодилица, альбом с запрещёнными листиками семейных фоток.
     Так хочется это зачеркнуть. Собой. Стать не прямо, не в стойку на голове, а наискосок, хором с дождём. Стать красно и неудачно, — но опровергнуть, показать язык.
     И тебе иногда тоже, бедный мой читатель!

17. Она. Введение во храм

Она не поняла, как подошло
К ней чудо-чувство из великих далей.
Её уста святой земле «Шалом!»
Впервые пару дней назад сказали.

Её уста не знали сложных фраз
Ещё. Весь мир был в солнце, папе, маме.
Она была ещё не среди нас,
Как взрослая, а как ребёнок — с нами.

Земля, касаясь шёлковых ступней
Не верила — впервые! — осязанью.
А небо намечало нимб над ней:
Лазурь сродни трёхлетнему созданью.

Легко цвела вокруг её кудрей,
Набрасывала свет платком незримым,
И ластилась, и приставала к ней
Лазурь, просилась стать неотделимой

От маленького тéльца. Всё вокруг
Стремилось к ней. И всё предупреждало
О том, что выше неба в ней недуг,
Что в ней одной — Конец, в одной Начало.

…Печально выходила. Скрип дверей
Был знáком, был вместилищем печали.
Она неслась вприпрыжку, и за ней
Родные в первый раз не поспевали.

Она сверкала всем, что было в ней.
Она лилась безбрежному навстречу,
Она была его в сто раз нежней
И утреннего ветра с моря легче.

Она нашла, что от неё светло.
Почти не удивилась. Многим ярче
Пылало Чувство. И её трясло,
Несло, влекло, вело за ручку дальше.

Она купалась в солнечном луче,
С пылинок роем, с воробьиной стаей.
И это чувство было горячей,
Чем мы его порою щедрой знаем.

Она с собою сладить не могла.
На детский лик вовсю дышала хвоя,
Вела с собой. И горькая смола
Её влекла, тащила за собою.

И всё, на что она бросала взгляд,
Исполненным магического знака
Оказывалось. На века подряд
Блестело так, что заставляло плакать.

И на руках несла дорога в Храм
Её, и подостлала пыль под ноги,
Некрепкие, задорные… А нам
Оставлена с тех пор о той дороге

Тоска. Она из всех домашних дней
Струится, глаз прищурив близоруко.
Тоске неразрешимой даль видней
Из детского пространства, мира кукол.

…Тем временем она входила в храм.
Она росла. Пятнадцати ступеням
Был равен взлёт. И, оказавшись там,
Пришла в себя едва. И в облак пене

Взирала божий мир с таких высот,
С каких его не видели дотоле.
Казалось, сердце выпрыгнет вот-вот,
Печальное, безбрежное, на волю.

Ей не хватало ошалевших рук,
Чтоб всё обнять. И в жуткой вспышке плача
Был не каприз ребенка, не испуг,
А Чувство, что любого чувства ярче.

Она летела, им поражена,
Как падают во власти пропасть. Лоно
Невыносимо тёплое, без дна,
Что было скрипом двери, небосклоном,

Что было мамой. Трудным Словом. Всем.
Она вдруг поняла, что это значит.
Едва вмещался бесконечный шем
Зехер в то Чувство, что рожденья ярче.

Она тогда не знала, что родит.
Что станет человечества поэтом.
Нет, знала. Только стоит делать вид,
Что ты не знаешь ничего об этом

На то, что в бытность Евой отвела
Ты взгляд людской — теперь вернёшь обратно.
Для женщины огромные дела
Припрятаны судьбою аккуратно.

Ты будешь основною из причин
Не только войн, но будущих столетий.
Тобой, Тобой, Тобой рожденный Сын
Твердит нам всем, что жизнь сильнее смерти.

…Ручонками ощупывала вход,
Как дети. «Всё вокруг — как храм! Как странно!» —
Всё лепетала… Точкой у ворот
Казались бедный Иоаким с Анной…

 

18. Утро

Может, этой главой я закончу поэму? Попробую!

     Вчера вечером я писала стихи. И всю ночь они пробивались сквозь сон, они стояли, ходили, летали толпой, они были в виде святых, они так истекали солнцем, что их одежды казались жёлтыми и что сегодня утром я проснулась от того же Солнца, перелетевшего из Ночи в пространство.
     Солнце сегодня не сплошное рыжее в кристальной, однообразной голубизне. Солнце сегодня почти зимнее, почти такое, как бывает на Рождество. Оно (и Солнце, и, возможно, Рождество) улыбается голубизной, разной по глубине и оттенкам, обрывками облаков, озабоченно спешащих и легких, тучами, просвеченными насквозь и замышляющими какую-то шалость. Солнце улыбается глубокими осенними, практически полностью облысевшими деревьями. Домами. Далями. Обведенными, облитыми молоком — огромными, величественными, заслоняющими собой всё. Там, за полями, за сизыми лесопосадками — будущее. Это я знаю с детства, из этого окна, из других окон, из путешествий, Прогулок, из потных, едва успевающих ловить пейзажи-впечатления окон поездов и электричек.
     Солнце вовсю разлеглось на тротуарах, лишенных прохожих. Они поспешили уступить место этому огромному, ясному чувству. В мире так тихо, что еле слышные шаги дедушки, идущего из магазина с хлебом, кажутся чуть ли не непозволительной шалостью, нарушением Закона тишины и солнца. Всё вокруг гармонично, и со вкусом подобраны цвета: серо-желто-белесое небо с неожиданной голубизной и такая же серо-желто-белесая земля с её кожухами, кирпичными домами, ветвями и стволами. В такие часы земля переходит в небо незаметно, подобно морю. Такие часы редки, гениальны, они кричат своей тишиной и просятся на бумагу, чтоб подтвердить и так очевидную всем вечность. Такие часы (а скорее минуты) — наши мечты во плоти, в них, как в мечтах, огромная мощная ядерная концентрация Будущего. Будущее из-за туманных лесопосадок, из далеких городов, из сказок перетекает сюда в настоящее, сливаясь с ним, окрашивая его солнцем.
     «Будущее светло и прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него», — говорил мне в школе Чернышевский, шамкающими устами хрестоматии. Нас тогда пытались отравить революционными книгами. Зря. Напрасно. Революцию души ничем не возьмёшь — она огромней, чем мы себе представляем, она непредсказуема, она, как ребёнок, вносит беспорядок туда, где его нужно навести. Жизнь разбрасывает вещи и обстоятельства, чтоб та же жизнь смогла их красиво сложить. Жизнь стремится к гармонии, к совершенству. Всё будет, должно быть лучше, чем было, прав Чернышевский, права религия, прав ребёнок во мне и тебе. Будущему нужно верить. Чувство, что будущее светло и прекрасно, и есть Вера. Птички небесные не боятся будущего и поэтому умеют жить настоящим днем.
     Настоящий день — символ нуля равновесия, покоя душевного. Это то, чего мне, да и тебе, наверное, не хватает. Но и слишком затяжной душевный покой, как обложной дождь, мне тягостен. Хочется хоть небольшого художественного беспорядка, чтоб была веская причина заняться собой.
     Извини, дорогой мой читатель, что я говорю тебе банальные вещи сейчас и на протяжении всей поэмы. Я понимаю, что говорю коряво, неубедительно, задыхаясь, скороговоркой. Прости! Мне так много хочется сказать, что я не обращаю внимания на стиль, на введение нужных образов-эффектов-наглядных пособий. Сейчас в мире такое солнце, дорогой мой читатель, что просто не до этого.
     Это солнце, Солнце которое мне принесла Мария вчера вечером, а возможно и раньше, просто вчера в двенадцать ночи оно расцвело, как таинственный папоротник. Как его можно упустить? Какое я имею право не писать в этот миг, в это чувство? Какое право я имею не поделиться этим Солнцем-Чувством с тобой?
     В этом солнце — Вечность, прошлое, настоящее и будущее перемешанные, слитые, целиком. В прошлом больше всего времени. В будущем — вечности. В настоящем — человека.
     Прошлое — это то, что теряют. Время — это то, что теряют. Время — деньги. Оно почти материально в мире людей. «Три карты! Три карты! Три карты!» — вопят Герман, Пушкин, Чайковский. Тройка, семерка, туз — это время. У тебя складывается впечатление, что я не люблю прошлого. Это не так. Я не выбрасываю старые детские фотографии, на которых выгляжу ужасно. Я скорблю по выброшенным игрушкам, которые знали Сказку, потайной мир больше, чем я: они ходили туда своими пластмассовыми и поролоновыми лапками, все эти кошки, куклы и медвежата величиной с ладонь. И когда я, как заправская старушенция, жалею о некоторых прошедших моментах, о том, что ничего не повторяется. Несмотря на то, что я и сейчас пребываю в детстве (надеюсь, это не лесть собственной душе), я порой жалею о том, что не вернуть того законного, официального детства, пусть и очень горького, и одинокого, но большого. В прошлом осталось множество бед и обид, которые нужно бы забыть, простить, заслонить двумя другими, более прогрессивными временами. Хотя без Прошлого не было бы ничего. Прошлое — плодородная земля. Оглядка — это то, что движет духовностью и Искусством. Неоглянувшийся Лот и Оглянувшийся Орфей: оглянулся, упал в пропасть ада, чтобы восстать, и тоже стал святым, стал Певцом, Поэтом. Любовь, Духовность, Небо и — глубина, Глубина прошлого, Ада. Но глубина. Некое особое, гармоничное сочетание Любви (Духовности) и Глубины и есть Искусство. Это мне так кажется, и не только мне, многим. Глубокий звук звонок и полнозвучен. Но если он к тому же ещё и нежен — это кайф! Даже самая искренняя степная тишина не всегда стоит этого звука. Моя, наверное, абсолютно никчемная страсть к пению на улице и в пустой квартире гоняется за Этим Звуком, в котором Вечность. А моя любовь к Орфею?.. Ох.
     Господи, как же я тебя загрузила, Читатель! Хочу доверить тебе самое важное, главное, а получается многословно и всё не о том. Солнце, подаренное Марией и огромной чередой прошедших и будущих дней, веков, событий освещает всё, всё кажется главным. И небо, которое теперь серое, но ясное, светлое, исходящее снегом, и книги на столе, и чистые листы бумаги, и растянувшиеся на поле стола карандаши — это не главное, но чем это всё не причина Революции? Какой стук или скрип двери мне (нам?) послужит залпом Авроры? Ещё живы те люди, которые родились в Октябрьскую Революцию и раньше. Ещё долго будет витать дух этого события, и что он ещё натворит, никому неизвестно. Революция внезапна и непредсказуема, она сродни нашей жизни в стране сейчас и Жизни вообще. Вчера веером я писала стихи, а в это время на экране серел Бродяга, Бомж, рассказывающий о своей жизни-Дороге. Он нашёл СВОЙ Путь, как и мы. Все дороги ведут в Рим, все дороги ведут в Храм. В шахте погибло на днях несколько десятков человек. В другом российском городе самолёт упал на город. А я сижу в тепле и пишу. Всё это в одно время. Революция бродит и когда-нибудь вылупится в весну. Я робею, немею, трушу перед Величием Революции, как перед самой сутью жизни. Такое огромное чувство я испытываю, только когда иду в Храм Искусства — в клуб, построенный дедом, клуб вообще, Дом Культуры, филармонию — и, конечно, в Театр. Я понимаю, а может, почти понимаю людей, идущих в храм.
     Хотя кто знает, куда мы идем? Я? Ты? Все мы?
     Тебе повезло, читатель, что кончается тетрадь и я, как законопослушное дитя, пытаюсь остановиться.
     Я желаю Веры-Счастья тебе, Читатель. Доверия к Жизни. Всё, что я не поняла или не смогла описать в силу своей малости и неосведомленности, — додумай, дочувствуй, допиши за меня, если можешь и хочешь!
     Кричу тебе: А-А! Мяу! У-у!
     Да здравствует Революция!

Твоя Рэна Одуванчик, — с любовью, приветом и спонтанно-путаным настроением.

Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка стихотворения без согласия автора запрещена и преследуется...

Проголосуйте за стихотворение: Революция.
Краткое описание и ключевые слова для стихотворения Революция :

Стихи о революции и о её законах, о стихии перелома, об исторической значительности эпохальных, революционных событий. Мне говорят, что история шире И глубже тебя, революция. Рэна Одуванчик.

 (голосов: 2) рейтинг:  60 из 100
  • Пишет: Михаил Перченко 23-10-2010
Одуванчик, ты удивительна, только не надо так наотмашь. Понятно, что с талантом трудно не заноситься, он сам заносит чёрт те знает куда. Сплошной хронический прононс без родного Запорожского запора. Попридержись! Удельно поплотней! Больше твоего таланта на единицу слова. Быть развязанной не значит развязной. Вера в себя не означает самонадеянности.
Такое уж у меня впечатление от твоей размашистой, абсолютной свободы. Подробней при встрече. Твой Перченко. А метла не только, чтоб летать, но и мести из стихов ненужную стихию.Мучения над словом не мяучения. Очень хочется согласиться с лозунгом:"Долой мучителей слова". Куда проще мучить читателя, пуще читателя пишущего. Наотмашь помягчил. Спасибо от всех, кто институтов пед не кончал и поэтому успокаивает себя, что поэзия состоит всего на 3% из грамматики. Ненавижу всей неграмотной душой всех филологов и лингвистов. Мяу!
  • Пишет: Ольга Лебединская 9-11-2010
Перченко, спасибо за отзыв. А слово "наотмашь" пишется с мягким знаком! Так что будьте помягче.
Ох, да... Что мне делать с моей свободой и развязностью? Всё-таки, когда летишь на метле в Страну Поэзии - это разнузданная свобода и Мяу!
Твой Одуванчик
  • Пишет: Светлана Скорик 30-11-2010
Олечка, ты знаешь, только сейчас по-настоящему оценила твою "Революцию". Раньше я из неё воспринимала только прекрасный эпизод Введения во храм, о Богородице, а сейчас как-то вдруг открылись глаза (правильнее было бы сказать - открылся слух), и я поняла всё, что ты хотела сказать. Очень глубокая вещь, не для поверхностного прочтения.
  • Пишет: Ольга Лебединская 1-02-2011
Спасибо, Света, за понимание. Я знаю, что так, как понимаешь ты, мало кто понимает и ценит мою поэзию. Радости, вдохновения, любви.
  • Пишет: Николай Хмеленок 25-04-2011
Прокомментирую стихами моего земляка Олега Мартыненко
***
О так,
Були погані комуністи.
Хоча після шаленої війни
Вони за кілька років з купи сміття
Державу й відродили, пустуни.
А наші галасливі патріоти,
Серйозні люди, а не пустуни,
З держави
За десяток літ роботи
Зробили купу сміття.
Без війни.
З 25 на 26/VI-2003. Городня

***
Моя родина, сука драная,
Лежит скатертью самобраною,
Поперёк и вдоль тати шастают,
Хочешь взять — изволь, не спросясь того.
Не понять — злобятся ли, рады ли.
А к спине опять странный взгляд прилип.
А когда уйдём в землю сирую,
Нам помогут — профинансируют.
Вышли мученики в учители,
А мучители — в попечители.
Под заплатами — море гордости...
То ли личности, то ли мордности.
И бредёт она побирушкою,
И не русская, и не руськая,
Беспардонная, бесталанная,
Моя родина, сука драная.
14/Х-1994. Киев
***
Демократия — это
Когда вся планета
Живёт так, как хочется
Американскому президенту.
VI-1998. Киев
***
Все глупые бюро и партсобранья,
Все блаты, самиздаты, дефициты...
Как это было, в сущности, банально,
Анекдотично смело, шито-крыто...
Всё чаще, неожиданно, как здрасьте,
Ловлю себя,
на пошлости, как видно,
Что я тоскую по советской власти.
Она была смешна, но безобидна.
2/IV-2000. Киев
***
Рождённый ползать летать не может?
Ещё как может!
Причём туда,
Куда витающим невозможно
И докарабкаться никогда.
Безумству храбрых поём мы песню,
А мудрости трусов несём дары.
Пока не покрылись бездушной плесенью,
Пора хвататься за топоры.
Да что — топор
против АКСа!
В момент обложат со всех сторон.
Для процветания и прогресса
У нас — духовность,
У них — ОМОН.
28/I-2001

***
Мерзавцы на коне
И остаётся мне
У стремени бежать, ловя объедки и обноски.
Итак, стране каюк,
И не без ваших рук.
Но никогда не буду я у вас оруженосцем.
3/II-2000. Киев
* * *
Не люблю я тебе, Батьківщино,
За гендлярсько-лихварські діла.
Ти й минуле по вітру пустила
І онуків уже продала.
Пропила по шинках, що й не мала,
Прогула без «жида» й «москаля».
А мене яничаром назвала,
Хоч сама ж, мов ясир, повела
До заморського доброго дяді.
Ноу проблемз — ні жить, ні вмирать.
Хоч хатинку купуй у Канаді.
Та за що? —
Вже й тебе не продать.
Прийде строк — і я стану землею,
Як годиться — разом з усіма.
Тільки гірко, що вже не своєю,
Бо мого тут нічого нема.
1996. Київ
  • Пишет: Светлана Скорик 25-04-2011
"Безумству храбрых поём мы песню!" – пожалуй, лучше Горького о таких стихах и не скажешь. Обычно на такие откровенные стихи авторы получают только обвинения в непатриотичности и нелюбви к своей стране, потому и не высовываются. Хотя на самом деле это написано с болью в душе. Но со "смешна, но безобидна" не согласна. И довольно-таки небезобидна, и вовсе не смешна, – если вести речь о самой идее. В сущности, "Моральный кодекс строителя коммунизма" – точь-в-точь Нагорная проповедь. Разница лишь в том, что в кодексе "убран за ненужностью" Бог и на Его место поставлен человек. Вот человек и не справился с непосильною ношей – отвечать за Вселенную. Даже за Землю. Иначе не было бы повсеместной экологической катастрофы. И тут уже не идеологический вопрос, а просто узость человеческого мышления вообще, при любой системе идёт гонка за прибылями, а природа – дело второстепенное. Другое дело, что о человеке при разных системах по-разному заботятся.
  • Пишет: Ольга Лебединская 6-09-2011
Спасибо, дорогой Хмеленок, Спасибо , Светлана за то , что прочитали мою длинную поэмищу, куда, думала, много вмещу... Каждый понимает Революцию по-своему...
 
  Добавление комментария
 
 
 
 
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:
Оставьте комментарий:
Код:
Включите эту картинку для отображения кода безопасности
обновить, если не виден код
Введите код: