Детские болезни современной поэзии

     Детских болезней поэзии много, и большинство из них пока неизлечимы. Самые распространённые: невежество, формальное трюкачество, бессодержательность или умствования по любому поводу, поверхностность, боязнь ставить перед собой большие художественные, общественные и моральные задачи, зубоскальство, лирическое эпигонство, неумение восхищаться настоящими удачами коллег, восхищение пустяками, отсутствие неожиданности и новизны.

     1. Вступление. О книге "Стишата".

 

     Моя книга пишется слишком долго, вернее, всю жизнь. Пожизненный срок, одичание, одиночество творчества замкнули её, и она стала похожей на меня, как и положено любимому ребёнку и любимому человеку, с которым ты прожил всю жизнь. Каждое ежеминутное движение моей мысли и души застихованы в этой дорогой мне книжке. Сделана она в жанре поэзии мысли, поэтического афоризма. Для удобоварения представляет собой кулинарную книгу. В кулинарии есть два основных рецепта:
– Люби тех, для кого готовишь.
– Не пересаливай.
Это условия успеха трапезы читателя. Я не могу любить всех, хотя и, нехотя, научился прощать и терпеть. Всего трудней для меня – не пересаливать. Поэтому я с ужасом смотрю на дорогих гостей за столом и очень огорчусь, если они проглотят ложку с моими специями только из вежливости или выплюнут содержимое, как несъедобное. Ещё хуже, если они выплюнут его только из желания наплевать мне в душу или испортить аппетит всем остальным сотрапезникам, сидящим за общим столом моей книги. Это не то чтобы портит мне аппетит, но чрезвычайно неприятно.
     Мною любимы два совершенно гениальных моих современника: всеобъемлющий Игорь Губерман с его гариками на каждый день и Эдуард Севрус с его изумительными, м?стерскими четверостишиями. В основном, они и многие другие известные мне талантливые авторы, такие, как Валерий Винарский, для которых жанр предельно короткого стиха органичен по складу ума, генетически, и стали стимулом для выпуска моей книги.
     Не могу не отметить ещё одну особенность моего стихосложения. Всю жизнь после сорока борюсь с ожирением. Наверное, поэтому обожаю бедную, даже скудную рифму из породы ассонансных, анаграммных. Уже первоначально приняв новую рифму как нечто бесспорное, плоть от плоти великого русского языка, я был поражён, что гениальный реформатор языка А. Пушкин простодушно сетовал на рифменную бедность русского стихосложения, предрекая поэтому ему верлибровое будущее. У каждого времени свои заблуждения!
     Анаграммная, ассонансная, бедная, по неразумному определению, рифма совершила революцию в устоявшихся рутинных правилах версификации. Это рифма беспредельна, как Вселенная. Это рифма, поющая для тех, кто "имеет уши да слышит". И хотя бесценные сокровища новых рифм до сих пор не впечатляют ретроградов от поэзии, чистоплюйство которых доходит до оплёвывания этой сказочной Золушки, я, как и Вы, мои дорогие коллеги, нахожу такую рифму как бесприданницу и венчаюсь с ней по любви. Такова природа моей влюбчивости. Прошу не путать с небрежностью, неряшливостью, непрофессионализмом, т.е. со всеми собаками, которые так любят навешивать на не защищённые твёрдокаменным авторитетом произведения как академики от поэзии, так и дилетанты, а особенно вспотевшие от непосильных трудов и подобострастия грамотеи-графоманы.
     Новая рифма сделала ещё более творческим, ещё более зависимым от уровня талантливости упоительный процесс стихосложения.


О, рифма свежая, как дичь,
Ещё дымящаяся кровью.
Одним трудом такое не постичь,
Здесь дар и что-то кроме.


     Эта книга – ещё одна попытка обрести смысл своей жизни, состояться, обеспечить себе триумф проходной пешки в сложной комбинации на шахматной доске жизни. Эндшпиль. Этюд. Одноходовка.
     Ощущение единственно возможного для меня счастья – в осознании сладостной власти над словом, в слиянии со всем в мире, чему оказалась созвучной и твоя бессмертная душа. Ведь мы не рождаемся от сырости, как тараканы. И мы тогда индивидуальны, когда способны переосмыслить всё, созданное до нас и для нас и, дай Бог, сделать хотя бы шажок в неизвестное, прозрение которого и является сущностью и задачей таланта и следствием нашей индивидуальности. Реализация этого долга, Божьего замысла, заложенного в нас, и есть смысл и оправдание личной жизни перед творцом её.
     Мудрый человек и очень хороший поэт Марк Шехтман с горечью и исключительно точно сформулировал тот переходный, отрезвляющий момент в развитии творческой личности, который без спасительной самоиронии способен стать саморазрушающим, трагедийным: "Вот и кончилось чувство, что всё я могу. И каким оно было недолгим".
Я же остаюсь неисправимым оптимистом, и театрализованная процессия самобичующих хлыстов не для меня.
     На одной из презентаций сборника стихов и афоризмов, изданного "Конгрессом литераторов Украины" авторов попросили доложить свою автобиографию. Я убеждённо и искренне – конечно, немного блефуя, – заявил, что у меня ещё нет автобиографии – я только приступаю к её созданию. Вспомнились мои юношеские стихи.


Прошедших дней тряпьё раздень,
Чтоб кожей чувствовать уколы,
Чтоб был поэт, как вновь рождённый день,
Строки не написавшим, абсолютно голым.


     Убеждаю себя, что у меня ещё всё впереди: все мои главные стихотворения, афоризмы и большая проза. Очень хочется в это верить...
     С возрастом круг возможностей сужается до того единственного, ради чего и родился человек. На глупости времени не остаётся, и даже склероз со своим спасительным беспамятством не уберегает нас от острого чувства долга. Благословенны заблуждения, не дающие умереть вере в наше предназначение, нашу ответственность за всё в мире. Криво, застенчиво и беспомощно улыбнёмся – спасительная самоирония!
     В книге много горьких строк о моей Родине – Украине, "яка мені болить" и никак не может преодолеть жуткого негатива общественных отношений, в которых царствует чуждая ей чёрствость дикого капитализма, бесправие и нищета народа, торжествующее невежество, ложь, демагогия и власть чистогана. О Родине, где народу подсовывают вместо истинных ценностей цивилизации кусок тяжело заработанного хлеба и дешёвых зрелищ. Об Отечестве, где нет других пророков, кроме крупных воров, власть предержащих и лжецов-демагогов. Мыслители-поэты, талантливые деятели искусства превращены в шутов, их место на народных трибунах заняли беспринципные политики, писаки – слуги амбициозного капитала. Самое большое преступление сегодня – молчать, зарываясь премудрым пескарём в ил бытовухи, пережидать тяжёлые времена, осуждая всё, что, по мнению этих пескарей, по-глупому, неосторожно высовывается, нарываясь на глухую, тупую стену отчуждения.
     Поэты – властители души народной – утеряли сегодня своё природное, безраздельное влияние, уступив его политическим авантюристам, демагогам, деятелям наживы. Писателей – инженеров человеческих душ – "ушли" с трибун на безопасное для растерянного, оболваненного народа расстояние – в трясину сладкозвучия, несостоятельности, трезвого бессилия и трусливого практицизма. Ушедшие из народа в политику политологи, депутаты и прочие чиновники-бюджетники (будды жестов) ревниво и с хорошо развитым чувством самосохранения узурпировали власть над всем, что приносит нечистым рукам "чистый" доход. Они последовательно преследуют повсюду само владение словом; осознавая его сокрушительную силу, старательно сами овладевают искусством красноречия, допуская извне к народным трибунам только продажных писак-холуёв.
     Интеллигенцией овладело чувство безнадёжности, она привычно впадает в депрессию, провозглашая разумное отстранение от бесполезной политизации слова и вновь и вновь тешит себя иллюзией служения вечной душе, лишая её телесной радости жизни, уступая эту радость более организованным в этом плане слоям общества. Это одно и тоже, чтобы взять билет на поезд и назло ему пойти пешком по шпалам. Поэзию охватило "разумное" чванство хатокрайности, оправдывающее обычную обывательскую трусость. Вот оно,  тупиковое состояние в лабиринте для зрячих слепцов. Состояние искусственности разума, запрограммированного на покой!
"Покой нам только снится..."
А. Блок

 

     2. Детские болезни поэзии.

 

     Диагностирую и систематизирую детские болезни поэзии. Их много, и большинство из них пока неизлечимы. Назову здесь только наиболее заразные и распространённые:
     Неумение восхищаться настоящими удачами коллег.
     Неумение не восхищаться пустяками.
     Отсутствие новизны, неожиданности.
     Невежество (когда изобретаются рифмованные велосипеды).
     Формальное трюкачество, или детская болезнь новизны.
     Бессодержательность или умствования по любому поводу. Поэзия должна быть наполнена поэзией – недостижимой нигде более красотой и силой слова.
     Мелкотравчатость, поверхностность, неумение и боязнь ставить перед собой большие художественные, общественные и моральные задачи.
     Жалкая попытка зубоскальством и лирическим эпигонством компенсировать комплекс творческой неполноценности.
     Отсутствие попыток широкомасштабного осмысления современного мира, глубокого психологического анализа сегодняшней души мира, своих современников, начиная с себя и самых близких нам людей, – вот главный симптом запущенной, смертельной болезни современной литературы.
     Горько, что и моя книга далека от того идеального здоровья, которое так истово проповедует. Детские болезни до сих пор преследуют её. Но пронизывающая её жгучая, исцеляющая искренность – это та искра, которая обязана родить пламя. Каждый стих этой книги – это плод с выращенного мною древа познания добра и зла, каждый из этих плодов, вызревая, обретая вкус и цвет, пусть упадут по закону земного притяжения в ваши подставленные ладони души и разума. Пусть приправленные специями любви, боли, радости, неравнодушия, юмора и сарказма, всем, что отпущено мне для этого высшими силами и что воспринял я, как долг перед вами, пусть эти плоды насытят вас. Я хотел бы, чтобы все, кто встретится с моей поэзией, никогда уже её не забывали; чтобы она сопровождала их всю жизнь. А иначе к чему эти муки творчества, эти бессонные ночи, это бесконечное чувство долга, эта жизнь, отдаваемая вся одной пламенной страсти – всеочищающему поэтическому Слову.
     Возмущаться всегда легче, чем восхищаться. Чем больше в человеке хорошего, тем более он способен восхищаться другими. Люк де Клапье де Вовенарг подарил нам железо-бетонный афоризм "Неизменная скупость в похвалах – верный признак посредственного ума". Перебарщивайте в восхищении, насыщайте себя прекрасным, добрым, здоровым, счастливым, истинным.
     Очень печально, когда кто-то считает, что имеет право и, больше того, обязанность следить за нравственностью и направлением мыслей других, когда этим "кто-то" кажется, что они умней, чем на самом деле, умнее раввина, святее папы римского. Мне смешно и горько, как они прядут ушами при любых звуках крамолы. Я не безгрешен и не святой, но то, что я ношу в себе Бога и что Бог носится со мной, я ощущаю постоянно, всегда и везде. Все случайности, все невероятные совпадения в моей жизни, все подсказки, предупреждения, предостережения и все персональные катастрофы и счастливые спасения, а главное, что я не депутат и не сижу в тюрьме (чему я радуюсь вместе с Сашей Чёрным) – результат этого ведения моей души и тела моего. Нет душ, безразличных к этим силам ведения, каждому хочется верить, что он на особом счету у этих Высших сил.
     Религия как великая идея спасения души понятна и приемлема мною в самом её замысле, в ней подаётся к столу законсервированная мудрость веков, в ней перпетуум тормоз человеческому негативу, в ней неудержимость человеческой фантазии и фанатическая жажда справедливости и счастья. Но Церковь с её помпезностью, роскошью, с её храмами, татуированными иконами, толстыми щёками и животами служителей, слуг Церкви, лоснящихся от помазаний, с её церковным бизнесом, противоречит моим требованиям служения Высшему Всемирному Разуму. Нелепым мне кажется благолепие Божьей окладистой бороды, с которой льются и сыплются благодатные дожди, мудрые мысли и разящие молнии. Сколько пыли веков и сгустков крови, лицемерия, изощрённой фальсификации в этой запущенной, спутанной человеческим невежеством бороде! Золотые оклады икон, золотые оклады патриархов, затратность пышных литургий на фоне нищеты и невежества паствы мне тягостны своим откровенным развратом, даже если это объясняется необходимостью создания условий эффективного психологического внушения. Духовность кириллицы мне дороже и ближе, чем вся духовность ловца заблудших душ патриарха Кирилла. Среди всенародно рекламируемых и любимых, сравнительно недорогих народных наркотических средств – сигарет, пива и Церкви – пальма первенства, несомненно, принадлежит Церкви. А шовинистам, нацистам и прочим слепцам мою книгу в руки брать противопоказано даже для аутодафе.
     Как мёртв размагниченный железный сердечник, так мертво сердце человека без магнетизма религии, без её убеждений и веры. У Марины Матвеевой есть сильная фраза: "Лучше думать о Боге плохо, чем не думать вообще". Не думать о Боге вообще для меня невозможно!
     В 1956 г. 30 июля на долларах США появился девиз "In God We Trust" (Мы верим в Бога). Деловая страна таким образом Божьим укрепляла свою валюту. Лицемерие, несметно растиражированное на всесильном долларе. Рядом с фашистской свастикой уживался вослед ницшеанскому "Бог умер, да здравствует герой" девиз "Got mit uns" (Бог с нами). Упитанный, здоровый цинизм финансовых воротил! Оболгано красивое и благородное чувство веры в Бога. Оболгано чувство веры, в которой все надежды мира и всё святое в человеке. Веры, которая всё же есть отражение несамостоятельности, зависимости, упований и жажды чуда, боязни ещё больших необъяснимых неприятностей, из которых и состоит жизнь слабого человека.
     Горечь от этого нашла отражение в моих стихах, которые, к моему огорчению, огульно, опасливо и бездумно причисляются к богохульным. По мне же, нет ничего более божественного, чем человеческий разум, страдающий от неприятия того Бога, которого сам же, в своей неуёмности, и породил. Бога, с отвращением взирающего на по его собственному замыслу и сценарию им же созданный мир человеков и уставшего наказывать и спасать этот мир. Богоугодные и богоугодливые ханжи, бойтесь книг Омара Хайяма, Вольтера, Дидро, Льва Толстого, Игоря Губермана и ещё многих и многих мыслящих авторов. Я не буду против, если окажусь в их "богохульной" компании с вашей нелёгкой руки. И поэтому с поэтовой категоричностью повторяю вослед Пушкину его слова: во мне "нет следов духа безверия или кощунства над религией". А горький смех сквозь слёзы над дикарской активностью людей, их слабостью и легковерием есть нажитое состояние моей неравнодушной души:
Боже, не хули меня, не надо.
Это ведь всегда вдвоём с тобой
Я смеялся над родимым стадом,
Но с особой страстью... над собой.
     Форму короткого стиха я примерил ещё в юности, зачитываясь Рудаки, Авиценной, Хайямом. Обожаемые мною сонеты Петрарки, а позже шекспировские в переводах С. Маршака лаконично демонстрировали словесные возможности красноречивого немногословия. Но Игорь Губерман и Эдуард Севрус стали последней каплей, переполнившей моё многолетнее молчание. И я сдался на милость этих полководцев слов, которые, как и гениальный А. Суворов, умели побеждать не количеством, а умением. Эта полевая форма, несколько военизированная, мне к лицу. Фамилия Перченко явно получена моими обукраинившимися предками заслуженно. Краткая перчёная, смеющаяся или горькая фраза всегда была мне по вкусу, "до смаку". Генетика, наследственность! Краткость предполагает читателя, способного к самостоятельному мышлению, помогает ему формулировать одолевающие его мысли, сгущать облака его разорванных, гонимых ветром жизни дум, помогает обратить их из чего-то смутного в плотные, остроочерченные, узнаваемые образы и понятия. Кому-то эта краткость окажется недостаточной, им более подходит готовая обедня для заполнения ужасающих пустот самооценки. Им нужна басня, а в норме длинный назидательный разговор в виде романа с бесчисленными авторскими отступлениями, вернее, наступлениями на податливую, ленивую психику читателя-потребителя. Не всем дано понимать собеседника с полуслова, тем более что большинство просто обожает болтовню – до того, что каждую минуту молчания считает тягостной.
     Поэтические афоризмы нельзя рассматривать, как вещь в себе. Каждое из стишат всего лишь дожидается своего времени и места, своей нужности в минуту горести и радости, как блюдо на чьей-то долгожданной трапезе после длительного голодания, возможно, по Брэггу.
     Удачные стихи, как и любое талантливое произведение, всегда умней автора, как и толковая теорема, которая всегда оказывается умней её создателя. И не потому, что они не отражают его личность. Просто они живут своей жизнью и всё более, самоорганизовываясь, сами себя создают, удивляя строптивостью и неожиданной новизной, обогащая и созидая создателя. Даже Бог после каждого дня творения, радуясь и удивляясь себе, оставил в Библии это ощущение первоначального, истинного состояния творчества: «И увидел Бог, что это хорошо»!
     Огромна дистанция от замысла до воплощения. В творчестве замысел – порой всего лишь билет в неизведанное, а с билетом можно оказаться и в отцепленном вагоне. Удачные строки всегда удивляют создателя. В. Маяковский хорошо это знал и вывел этому точную формулу «Поэзия – есть вся езда в незнаемое». Уместно здесь и пушкинское удивительное «Ай да Пушкин, ай да сукин сын»! Если этой неожиданности нет, значит, вдохновенного творчества не было, а было ремесленничество, замкнутое на себе, компилятивно несамостоятельное. Что меня больше всего восхищает, так это чудо,  как из немыслимых небытия и безмерной пустоты рождаются мысль и Слово, обретающие материальную силу. Именно так, Мыслью и Словом Господа, создан мир. Ибо Он сказал, – и сделалось. Из пустоты и хаоса. И, в общем-то, сделано великолепно!
Надо выразиться как можно более полно и свободно – до реализации той новизны, носителем которой является любая творческая личность, вплоть до неузнаваемости всего, что было и есть, но без разнузданности и без той свободы, которая равна пустоте. Так,  сколько ни рядится постмодернизм под авангард, всё равно поражает меня своей ужасающей бессмыслицей и невесомостью.
     Гений (не про нас будет сказано) – это ребёнок с его фантастически эмоциональным восприятием мира. Если в тебе ничего не осталось от детства, в твоей поэзии исчезает искренность и та глуповатость, которую Пушкин считал неотъемлемой составляющей поэзии. Суровость истины не к лицу поэзии. В стихотворениях должно быть что-то параджановское с его пёстрыми, лоскутными коллажами, что-то от детской игры в наряжание любимой куклы. Надеюсь, что и в моей книге всё же явлены эти живая искренность и любовь к детской игре в назидательность, детская непосредственность в подражании обожествляемому миру взрослых.
     Улыбнёмся двум моим ироничным афоризмам:
– Где уже «нет слов», обычно говорят очень долго.
– Если тебя не понимают и ты не идиот, значит, ты гений.
     Библия, Евангелии написаны стихами-афоризмами или в виде кратких притч. Однако, чтобы стать не только Книгой книг но и Книгой людей, Библия потребовала многотомные комментарии, которые прославили пророков и прочих бесчисленных мудрецов. Надеюсь, что это оправдает мой пространный комментарий и пресечёт банальное глубокомыслие по поводу абсолютной самодостаточности изречённой мысли. Порой даже весь короткий текст произведения – всего лишь пустой комментарий к отсутствующей в нём мысли. Передозировка вредна. Глубокомысленное каламбурение иногда страшнее клизмы и явно менее полезно. Да простят меня люди и Бог за многословие.
     Борис Пастернак в переписке с М. Горьким с горечью заметил, что для того, чтобы приносить пользу, нужен авторитет. И хотя я и сегодня по-молодому пренебрегаю дутыми авторитетами, в мире поэзии у меня из истинных авторитетов всё же набралась шумная, чудесная, близкая мне и любимая мною компания, в которой я набираюсь пьянящей поэзии, ума и мастерства. Приятно и дорого мне и от уважаемых и любимых мною коллег по поэтическому цеху каждое доброе и умное, благожелательное, приятное и откровенное слово в мой адрес.

Избранное: литературная учёба статьи о поэзии
Свидетельство о публикации № 276 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...


     Детских болезней поэзии много, и большинство из них пока неизлечимы. Самые распространённые: невежество, формальное трюкачество, бессодержательность или умствования по любому поводу, поверхностность, боязнь ставить перед собой большие художественные, общественные и моральные задачи, зубоскальство, лирическое эпигонство, неумение восхищаться настоящими удачами коллег, восхищение пустяками, отсутствие неожиданности и новизны.

Краткое описание и ключевые слова для: Детские болезни современной поэзии

Проголосуйте за: Детские болезни современной поэзии

(голосов:1) рейтинг: 20 из 100


  • 19-12-2010
Уважаемый Михаил!
Ваша статья о поэзии, как и все, что Вы пишете, основана на позициях весьма оригинальных и субъективных, а потому в целом о ней я говорить не рискую. Но на одном положении, где речь идёт о моих стихах и даже немного обо мне самом, я хочу остановиться...
"Мудрый человек и очень хороший поэт Марк Шехтман с горечью и исключительно точно сформулировал тот переходный, отрезвляющий момент в развитии творческой личности, который без спасительной самоиронии способен стать саморазрушающим, трагедийным: "Вот и кончилось чувство, что всё я могу. И каким оно было недолгим", - прочесть такое о себе, что и говорить, было бы очень лестно, если б не чувство, что тебя просто не поняли. За строчками, Вами процитированными, идёт финальный стих, начисто перечеркивающий тот самый "трагедийный" момент: " Ничего, это часто бывает!", - ибо трагедия, которая "часто бывает", перестаёт быть трагедией, а становится поводом для обновления и надежды.
Далее возникает положение, в котором Вы противопоставляете себя моему лирическому герою: "Я же остаюсь неисправимым оптимистом...". Что ж, Ваше право! И вот тут начинается самое интересное. Оно заключается в определении, данном Вами тем, от кого Вы отмежёвываетесь: "...И театрализованная процессия самобичующих хлыстов не для меня".
Михаил, я достаточно давно прочёл Вашу статью, но решился написать свой комментарий, лишь потеряв надежду понять: как автор стихов, безусловно, близкий своему лирическому герою, кажется Вам одним из "театрализованной процессии самобичующих хлыстов" и - одновременно! - "мудрым человеком и очень хорошим поэтом"?!
С уважением,
Марк Шехтман.
  • Михаил Перченко Автор offline 16-01-2011
Вы щеголяете тем, что вы поэт сложный и даже противоречивый. Это конечно, лестно сознавать. В действительности же вы враг оригинальности и субъективности, что явствует из вашего комментария. Не позволяя понимать ваши стихи, как нечто однозначное, вы отказываете себе в том же по отношению к другим. Прошу снять с меня всю тяжесть вины простой рекомендацией к автору оставить в моей статье либо "театрализованную процессию..." либо "мудрого человека". Только буква закона всё понимает буквально. Горько, что и очень хорошие поэты буквально этим же грешат. Меньше загадок и ребусов. Больше однозначности даже в поэзии. Не усложняйте жизнь себе и другим, не мудрствуйте лукаво, мой дорогой Марк Шехтман. Вы оказали бы мне куда большую радость, если бы хороший поэт и мудрый человек от всей души и изо всей силы профессионала прокомментировал бы мою статью. Субъективность для Вас - это фактор риска.Это от большой мудрости, дорогой Марк. Только, пожалуйста, побольше однозначности и меньше мелочности. Не дай Бог пожалеть, что нарвался. Ваш Михаил.
  • 5-02-2011
"Вы, гражданин Шехтман, щеголяете...", " вы враг оригинальности...", "у Вас начинается осложнение простой инфлюенции...", "Что слабо?", "меньше мелочности..."...
Уважаемый Михаил!
Я позволил себе процитировать некоторые фрагменты Вашего ко мне обращения и некоторые обороты Вашей речи, чтобы сказать: так порядочный человек в дискуссии, посвящённой вопросам литературы и критики, к своему оппоненту обращаться не должен . Представляю, какие выражения Вы б употребили, если бы я обстоятельно и подробно прокомментировал всё Ваше выступление! Однако я ценю своё время и обращаю внимание на вещи филологически профессиональные. Ваш же, скажем так, текст мне кажется любительским и ребячливым. Вы как человек страстный, но непрофессионально знающий то, о чем говорите, склонны к абсолютизации своих положений. Вот, например: "Огромна дистанция от замысла до воплощения...", - говорите Вы. А ведь всё гораздо сложнее, чем Вам кажется. Да, иногда автор делает множество вариантов своего текста, и последний вариант действительно далёк от первого. Но так бывает отнюдь не всегда, что доказывется множеством поэтических шедевров, написанных вдруг и сразу. Пример этот не единичен. Почти всё, чего Вы касаетесь в Ваших критических эссе, становится либо объектом осмеяния, либо поводом для декларации Ваших убеждений. Постмодернизм? - дрянь! Гений? - ребёнок! Суровость? - не к лицу поэзии! Удачные стихи? - они всегда умней автора!
Читать всё это забавно, ибо подобные наскоки выдают в Вас исследователя, мягко говоря, незрелого. Критик видит явление в его мнозначности и сложности, а Вы видите в явлении повод для ещё одного эпатажного заявления. Но ведь в критике важна (в отличие от поэзии) не эмоциональная декларация, а точка зрения, хорошо доказанная и весомо аргументированная. А у Вас такой точки зрения нет.
С уважением,
М.Ш.
  • Михаил Перченко Автор offline 11-02-2011
Порядочность - не значит порядок. Образование - не повод для кичливости. Многозначность и сложность как показатель учёности загубили множество разумных голов. Казуистика - вот зловещая тень ложной образованности.Не ищите повод для явных и косвенных оскорблений оппонента там, где вы чего-то не понимаете. Я за неистовых Белинских. Страстность - вот стержень жизни, основа веры, которую стреножили и гробили догмы одуревших от требников профессионалов, казуистов и мошенников всех мастей.
Ваш М. Перченко
  • Михаил Перченко Автор offline 23-02-2014
Стоит только раззадорить порядочного человека, и он тут же изменяет порядку с первой попавшейся фразой.
  • Владислав Швец Автор offline 10-10-2014
Хороший слог. Понравилось.
  • Юхименко Анатолий Иванович Автор offline 5-10-2015
Прочел. И подписываюсь под каждой вашей фразой.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Детские болезни современной поэзии