Тревожный житель земли

Воспоминания о встречах с Николаем Рубцовым во время совместной учёбы в Литинституте, об общении и дружбе с поэтом.


Николай Рубцов

Раннее, необычно тихое для Москвы утро весны шестьдесят восьмого. Весёлый птичий щебет в бесконечном сквере по улице Добролюбова... Я знаком с Рубцовым несколько дней. Волею деканата заочного обучения Литературного института имени А. М. Горького совпали – и совпадали ещё полтора года – сессии нашего курса и того, на котором учился Николай Рубцов.

Сквер почти безлюден. Сидим на скамейке, пьём, не торопясь, пиво – прямо из бутылок. Рубцов небольшого роста, с коричневатым лицом, пигментные пятна разлились по лбу – ставит бутылку, строго блестит тёмными глазами: «Чего они ходят здесь!» – на утренних  пьяниц. Насупившись, «прячется» в себя. Потом быстро посматривает в мою сторону, продолжает разговор с непривычной ласковостью:

– Лена... дочь у меня... – Показывал ей ночью звёзды... говорил о них... А утром выводит меня за руку на улицу. Смотрит на солнце, на меня, – не понимает: «А где же звёзды?».

Молчит, улыбается дочери в далекой Николе. И – с печалью:

– По радио стихи как-то передавали... Старая запись – дома-то не был давно. Она слушает и кричит: «Папа, папа! Ты когда приедешь?». Умолкает теперь надолго, бродит насторожённым взглядом по аллее, по лицам редких прохожих – опять в своём. Не мешаю. Вдруг на лице какой-то едва ли не страх – как будто был убеждён в том, что увидит. Смотрю по взгляду: на скамеечной доске большими буквами вырезано «Лена».

–  Так всегда! – бросает, мгновенно изменившись в недобром прищуре...

 

Уже вышла его «Звезда полей», и в общежитии Литературного института Рубцов редко бывал один. Силой искусства и человеческим любопытством к нему, как бабочек на огонь, тянуло поэтов и не поэтов, близких и не близких. С теми, в ком чувствовал понимание, он обходился просто, дружески, без превосходства. Кажется, у него и не было потребности напоминать о дистанции в «допущенном кругу» – многие сами невольно держались её.

В отношениях с людьми он не знал «золотой середины». Равнодушие или неприятие чувствовал мгновенно, и тогда выходило наружу то, что дало основание многим упрекать его в трудном характере.

Он бывал резким. Раздраженный неумностью или пошлостью, поднимался из-за стола и, угрюмо сузив глаза, говорил, ударяя каждым слогом:

–  Уходите все!..

И не одно болезненное самолюбие мирилось с этой вспышкой темнеющей души.

 

Рубцов любил объединяющий юмор, именно юмор, а не остроумную издёвку. Мой со-курсник Валерий Христофоров, пылко и требовательно полюбивший поэзию и поэта Рубцова, написал шутливую пародию на его характерные синтаксис и интонацию:

 

Пришла весна...

Природу славят люди!

И ржавый плуг

вонзает в землю нож...

И я сказал,

что  больше зим не будет!

Сказал – и сам поверил в эту ложь.

 

И когда читал её, имитируя голос и так же рубя и всплёскивая руками, Рубцов, не созданный, кажется, для открытой улыбки, мило светлел, преображался из-под привычной сумрачности.

 

Не помню, чтобы он первым говорил о своих стихах, но, когда просили, не отказывался прочитать или спеть под свой немудрёный и как бы единственно возможный аккомпанемент. Чаще всего это была «Горница».

Заговорили как-то о публикациях, о том, как принимают стихи в журналах.

– Я несу прямо к главному редактору, – сказал Рубцов. – А вообще надо так писать, чтобы журналы сами у тебя просили.

 

Любил человека и поэта Николая Анциферова. Посмеиваясь сам себе, рассказывал о первом общении с ним: как в комнату, где уже собрались многие, распахнулась дверь и вкатился какой-то клубок, размахивающий руками. Когда клубок на минуту остановился, выяснилось, что это Анциферов.

На Николая Тряпкина шутливо жаловался:

– Хороший поэт – Коля, но он же зачитывает своими стихами!

Ценил поэта Глеба Горбовского, из классиков, кроме Тютчева, любил Алексея Константиновича Толстого, особенно его балладу «Волки».

 

Из рассказов  Рубцова один запомнился своей символичностью, да и его самого, видно было, занимал этот случай.

А было так. Рано утром он шёл по ещё безлюдной московской улице. По дороге сорвал цветок и так, с цветком в руке, поравнялся с пивным киоском. Там уже собиралась страждущая толпа. Какой-то серый, потёртый человек неотступно следил за ним. Не выдержал – подошёл и сказал:

– Брось цветок!..

Не баловал поэта теплом человеческий космос. Как дерево, выросшее на пустыре, должно «помнить» все удары ветра, так и Рубцов из детдомовского начала жизни вынес немало ссадин. Слабому в таких обстоятельствах недолго сломаться – он же в сокровенных тайниках души выращивал собственный цветок любви и света. Чтобы оберегать его, уходили все силы души.

 

На майской сессии шестьдесят девятого года – последней в учёбе Рубцова – мы с ним, поэтом Валерием Христофоровым из Чимкента и прозаиком Яковом Погореловым из Саратова поселились вместе в комнате общежития Литинститута (почти во все предыдущие приезды Рубцов жил один). Присутствие Николая превратило нашу комнату в какой-то союзный перекресток – жизнь затихала лишь на несколько предутренних часов...

Слава поэта росла стремительно, небывало, внешне же он не менялся, не «бронзовел при жизни». Думается, он был органически неспособен к любому самодовольству, а вот с мудрой грустью его вглядыванье в ближнего – помнится.

Один из наших друзей – прозаик Владислав Тетерин, живущий в Москве, – пришёл в общежитие с поэтом «из народа» – пожилым в потёртом костюме человеком, явно не ладившим с режимом и жизнью вообще. С каким напряжённым вниманием Николай слушал его стихи! Может, они были единственным, что связывало их автора с людьми. «Страшно!..» – сказал Рубцов после одного из стихотворений, и непонятно было, к чему относилось это – к силе изображенного или к неудавшейся человеческой судьбе.

 

Трогало обострённое отношение Рубцова к любому критическому замечанию. Как-то, собрав несколько человек, он прочитал, видимо,  недавно законченные «Вечерние стихи»:

 

Когда в окно осенний ветер свищет

И вносит в жизнь смятенье и тоску,

Не усидеть мне в собственном жилище,

Где в час такой меня никто не ищет,

Я уплыву за Вологду-реку!..

 

После завершённой непосредственности «Звезды полей», графической чёткости, лаконизма «Горницы» новые стихи показались необязательной данью форме, затянутыми, написанными от профессионализма. Увиделось снижение таланта. Что-то подобное я тогда же высказал. Он промолчал...

В ту ночь долго не спалось. Поздно пришёл Николай, лёг, не зажигая света. Вдруг я услышал его тихий голос:

– Ты не прав... Я ведь стал писать по-другому... Не могу же я всё время писать «Звезду полей»... Ты ведь не знаешь всех стихов...

 

...В поэзии Рубцова много грусти, трагических предвидений, но был ли он пессимистом в творчестве? Его печаль, даже трагичность не подавляют, а возвышают душу, очищают её сопереживанием:

 

Снег летит – гляди и слушай!

Так вот, просто и хитро,

Жизнь порой врачует душу...

Ну и ладно! И добро.

 

Или знал он, что порушенное несовершенством жизни можно спасти, поднять, восстановить в целое лишь какими-то заветными началами жизни, может быть, любовью, без которой нет гармонии?

В быту он пессимистом не был. В одном из гитарных застолий, грустно настроенный его «Горницей» и «Памяти Яшина», я предложил спеть тютчевское «Брат, столько лет сопутствовавший мне...».

– Это что-то очень    печально, – сказал Рубцов. – Давай что-нибудь повеселее...

И закрутив – именно закрутив – нога за ногу, взял гитару и запел с весёлой из-под грусти улыбкой своё «Стукну по карману... ».

Из его учителей Тютчев был, может самым близким, но, хранимый чувством меры, Рубцов в этот вечер не захотел доводить обострённые нервы собравшихся до предела. Он знал людей...

 

Он рассказывал: в Тотьме, во времена учёбы в лесотехническом техникуме они с друзьями собирались у разрушенной церкви. От неё остались только стены и внутренний карниз, прерванный проломом. Нужно было пройти по этому узкому карнизу и перепрыгнуть через пролом. От высоты было жутко – не многим это удавалось. Ему, мальчишке, запомнилось счастье, когда у него получилось в первый раз.

Дерзость «хождения по карнизу» сопровождала его и в литературе. В дни последних госэкзаменов Рубцов одним пальцем отстукивал на взятой у кого-то машинке вызывающе архаичные стихи для «Юности», вошедшие потом в сборник «Сосен шум»:

 

Пусть шепчет бор, серебряно-янтарный,

Что это здесь при звоне бубенцов

Расцвёл душою Пушкин легендарный,

Пришёл отсюда сказочный Кольцов.

(Поэзия)

 

И все увидели, что истинная поэтическая стихия способна подчинить себе даже общие места. Может, благодаря именно этой «лирической дерзости» Рубцову в лучших стихах удалось вернуть слову пронзительную действенность, магическую силу чуть ли не заклинания:

В горнице моей светло.

Это от ночной звезды.

Матушка возьмёт ведро,

Молча принесет воды...

(В горнице)

 

Бегут себе, играя и дразня,

Я им кричу: – Куда же вы? Куда вы?

Взгляните ж вы, какие здесь купавы!

Но разве кто послушает меня...

(Купавы)

 

И всей душой, которую не жаль

Всю потопить в таинственном и милом,

Овладевает светлая печаль,

Как лунный свет овладевает миром...

(Ночь на родине)

 

После Рубцова нельзя писать по-прежнему. Многих, для кого слово было продолжением живой души, обожгло светом его поэзии. Творчески бороться с ним, освобождаться от его обаяния, спасая свою индивидуальность, не каждому было под силу.

 

В   живом  языке для него, кажется, не было тайн. «Чуток как поэт», он, казалось, присутствовал при рождении языка. Какое неестественное трагическое свечение дало сближение противостоящих  небесной (горней) и земной сфер в стихотворении «Тихая моя родина» – на фоне подчёркнутой рефреном (как в сновидении) тишины созерцания:

 

Тихо ответили жители,

Тихо проехал обоз.

Купол церковной обители

Яркой травою зарос (!).

 

Или, однажды, смеясь больше про себя, он продекламировал строки известной советской песни, выделяя интонацией нужные места: «Мы будем петь и смеяться, как дети, среди упорной борьбы и труда». Одним из первых он почувствовал это стилистически самопародийное столкновение (до взрыва!) плохой литературы  с общественно-политическим клише.

 

О законченности его «системы мира», его убеждённости напоминает почти курьёз. После сдачи госэкзамена по философии он приехал в общежитие нахмуренный, неразговорчивый. «Как сдал?» – спрашиваю. «Xopoшо...» – отвечает рассеянно. «А чем недоволен?» – и слышу вдруг сердитое с характерным выделением каждого слова:

– Не люблю, когда противоречат на государственных экзаменах!

 

Вспомним Пришвина: «Каждый великий поэт вершиной своего творчества соприкасается с душевным миром детей». Стихи для детей занимают особое место в творчестве Николая Рубцова. Некоторые из них – это современные сказочные миниатюры, где звери и птицы поступают как люди, и каждый их поступок оценивается в свете народной мудрости. При всей простоте языка и сюжета, доступной ребенку, такие стихи уходят далеко за пределы детского восприятия, чтобы стать стихами-притчами и для взрослых.

Стихи эти различаются по замыслу и  исполнению. Стихотворения «По дрова», «После посещения зоопарка», «Узнала», некоторые другие несколько описательны, прозаичны, в них меньше движения, но они отмечены печатью мастера, и без них рубцовский мир детства будет неполон. Стихотворения же «Ворона», «Медведь», «Про зайца», «Воробей», сами по себе – ёмкие, развернутые метафоры, это шедевры русской литературы – и не только детской, потому что в основе их – вспомним опять Пришвина – «выход из трагедии», обострённое сопереживание всему, что нуждается в сострадании.

Особого разговора заслуживает миниатюра «Коза» – верх художественной пластики, психологической завершённости «характера героини», мягкого юмора.

На протяжении  трети века выступая с чтением этих стихов в самых разных аудиториях, включая детские, каждый раз поражаешься их «мгновенному узнаванию» публикой.

 

...Незадолго до отъезда из Москвы приглашал его на родину, в Оренбург. Николай    обещал приехать.

Настал день отъезда. Он вышел из общежития проводить до стоянки такси. Расставаясь, обнялись. Если бы знать, что вижу его последний раз...

 

В следующем, семидесятом году, мне пришлось взять академический отпуск, и в Москву я не попал. В том году вышел сборник Рубцова «Сосен шум», оказавшийся последним прижизненным.  Мой однокурсник Олег Постников позже рассказывал, как в коридоре общежития встретил Николая с типографски упакованной пачкой сборников, и тот подписал свою книжку Олегу.

В январе семьдесят первого я занимался топографической съёмкой на глухом, занесённом снегами южноуральском разъезде Губерле. Редкая это была зима... С крыш, бровок железнодорожных выемок в горах свисали огромные снежные козырьки. Заносы ломали графики движения поездов. Ветер с холмов обжигал морозом. Ночи были тревожаще-лунные, бессонные...

Вечером 23 января меня вызвали в контору дорожного мастера. Звонил коллега-топограф из Оренбурга по просьбе руководителя областного литературного объединения Геннадия Хомутова. Сквозь треск и шорохи железнодорожной связи услышал простодушное:

– Умер твой друг Рублёв...

Прежде чем выяснилась ошибка, сердце сказало всё.

 

1968 – 2006 гг.

 

Опубликовано в: Кузнецов В.Н. Из разных лет: Стихи. Публицистика. – Калуга: Золотая аллея, 1994.

Выразить благодарность автору можно нажав на кнопочки ниже
http://stihi.pro/3061-trevozhnyy-zhitel-zemli.html
Избранное: воспоминания о былом Николай Рубцов
Свидетельство о публикации № 3061 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...


Проголосуйте. Тревожный житель земли.
Краткое описание и ключевые слова для Тревожный житель земли:

  • 100


  • Татьяна Окунева 24-04-2012
Очень интересная статья. Никогда не могла бы подумать, что мне случиться переписываться, хотя бы в комментариях, с другом Рубцова. Всегда казалось, что все события тех лет в необозримом прошлом.
Оказывается, не совсем так - только руку протяни. Спасибо!
  • Валерий Кузнецов 24-06-2012
Вот этого чаще всего и не хватает - руку протянуть! Разделяет не время, а наше не-любопытство. За Вашу руку - спасибо!
  • Лариса Есина 24-07-2015
Валерий, проглотила Ваши воспоминания. http://www.stihi.ru/2015/05/09/3320 - думаю, не столько само стихотворение, сколько полемика в комментариях Вам будет небезынтересна. Удивительно, но на Стихи.ру преспокойно себя чувствует и даже пытается спекулировать фактом убийства Рубцова его несостоявшаяся супруга и убийца.
С уважением, Лариса.
  • Раиса Пепескул 3-09-2015
РУБЦОВ для меня - огромный поэт! От его творчества всегда отталкивается моё слово. Сколько СИТЦЕВЫХ уроков по Рубцову были проведены мной на одном дыхании-сколько детских сердец УНЕСЛИ его в большую жизнь. С ним НИКОГО не поставишь рядом - просто САМОРОДОК ТАЛАНТА - без словесных вывертов - тихо, глубоко, правдиво.

Спасибо за воспоминания автору статьи.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Тревожный житель земли