Вольная Горка

      
 

Когда отец погиб за Красным Камнем,

а мачеха глотнула мышьяку, –

я словно в сумрак одинокий канул.

Лишь помню сборы, баржу и реку,

Каких-то женщин с тощими мешками,

парней с гармошкой, девок со смешками,

какой-то гвалт ночной на пристанях,

кого-то били,

псы в потёмках выли...

Полузнакомый дядька утром вывел

по хлипким сходням на берег меня.

И показал:

– Всё прямо... Большаком...

А там уж встретят, если не забыли...

 

И я пошёл по родине пешком,

с котомкою, как все тогда ходили.

Была дорога от кустов тесна –

наверно, редко ездили подводы.

Ах, родина, в тебе я не узнал

твои былые пажити и воды.

Откуда-то я помнил хлебный дух,

клубившийся над нивами в июле.

И крылья крыш.

И тополиный пух.

И по садам расставленные ульи...

 

А тут ольхою пожни поросли.

И клин ржаной был васильками вышит.

На три венца поднявшись от земли,

торчали сплошь соломенные крыши.

И – тихо.

Лишь старухи в деревнях

смотрели измождённо и иконно –

в окладах из наличников оконных –

на редкого прохожего –

меня...

 

Они меня во мне не узнавали.

И я –

в родном краю незваный гость –

прошёл сквозь их молчание насквозь,

чтобы смятенно встать на перевале.

Здесь отчий дом с вершины Вольной Горки

мне должен был село моё вернуть.

Но травы повелительно и горько

переплели к родной калитке путь.

Но – дома не нашёл я.

Лишь стена

смотрела в дичь глазницами провалов,

хотя уже лет пять как миновала

та грозная победная война.

 

И – поиском судьбы своей отчаян –

я глухо рухнул в жгучую траву.

И острые верхушки иван-чая,

меня пробив, рванулись в синеву.

Вспорхнули птицы – тусклые, как свечи,

взглянули сверху на лицо моё,

на то, как жгло, переливалось в вечность

голодное сухое забытьё.

И мир качался, уплывал.

Но – замер...

 

И я очнулся, лёжа на спине:

большущий пес, светясь в глаза глазами,

холодным носом трогал губы мне.

Я засмеялся: наш! родной! дворовый!

А он на лапы морду положил.

И пасть раскрыл,

как будто мыслил слово

сказать – да речь случайно позабыл.

 

И я привстал – о землю опершись.

Я понял смысл тропинки от колодца...

А пёс по ней за дом куда-то вьётся.

И я за ним – в спасительную жизнь.

Там, за разбитым каменным гнездом,

торчал домишко –

скверно и нелепо

воздвигнутый из брошенного хлева

нуждой и женским плотницким трудом.

Но всё же – дым над крышей пахнул хлебом.

И два оконца жили на лице.

И бабушка стояла на крыльце.

 

Мне показалось: прошлое вернулось.

Я обмер – не желая замечать,

что бабушка как будто бы согнулась

и на лице – пяти смертей печать.

Я их не видел, став на миг былым:

далёким, голозадым, солнцеликим,

когда все дни – вишнёвы и белы,

все пчёлы – медоносны и велики.

Я был готов кричать и мчаться слепо –

закрыв глаза –

в спасительный подол...

Но бабушка, шепча, крестилась в небо.

И я оставил слёзы на потом.

Угрюмо ждал какого-нибудь знака.

И понял, что давно уже не тот.

И всё не так, как помнил я.

Однако,

стоял – смотрел, как преданно собака

хвостом стучала, лёжа у ворот.

А бабушка – почти насквозь бела –

себя перстами медленно крестила:

– Ах, Марья, Марья! Надо ж – учудила...

Хоть мачеха, но всё же мать была.

Теперь – как выжить?

Господи! Скажи!..

 

Но – меж молитв –

с хозяйственностью древней:

– Ты узелок-то в сенцы положи.

А в избу погоди: там Клавдя дремлет.

Ещё петух-от зорьку не певал –

она уж десять копен накосила.

Умаялась... У баб – какая сила?

А ты поди поспи на сеновал.

И мне – гляди-ко! – в огород пора...

 

Знакомые крестьянские уроки!

Я понимал их.

Но среди двора

мне было сиро, зло и одиноко.

Не знал я, затуманившись тогда,

что чувство одинокости на свете

в меня проникло раз и навсегда.

И с той минуты бесприютный ветер

мне вечно будет душу бередить.

И я не раз ещё почту за счастье

простое человечное участье...

 

Но это было где-то впереди.

Пока ж я тьму ощупывал негромко

и клал на кадку утлую котомку.

Дверь в горницу открытою была.

И я смотрел, освоившись в потёмках,

как тётя Клава –

там, вдали –

спала...

Спала – как смерть.

И лишь по одеялу

качалась, словно маятник, рука.

Качалась монотонно и устало –

как в берегах тяжёлая река.

И понял я:

душа её витала

в реальных снах, в виденьях наяву,

где тётя Клава всё ещё метала

стальную бесконечную траву.

И дыбились военные дороги.

Торчали ночи вдовьей маеты.

Торчали бесконечные налоги

и начисто сведённые сады.

Судьба над ней стенала, голосила.

Но в каплях пота, как в слезах росы,

она косила, милая, косила –

беспаспортная женщина Руси.

 

И, обживая сонный сеновал,

я слушал ветра смутные рыданья.

И, от любви страдая, тосковал.

Но из страданья зрело состраданье.

 

И я не потому ли не забыл,

как пели щели, ветер в крышу бил?

И как хотелось детством быть подольше

и только цвет и звук воспринимать?..

 

Но рядом струи булькали в подойник.

И вдруг раздалось скорбное:

– Ну, мать!

Да ты хоть напоила, накормила?.. –

И всё – как сон.

И, словно сон легка,

легла на лоб тяжёлая рука:

– Не спишь? Ну, полно. Пробудись-ка, милый.

Да выпей-ка парного молока...

И с той поры, когда слабеют силы

и сдаться бы в немыслимой борьбе,

я думаю о женщинах России,

об их простой спасительной судьбе.

Об их душе –

в заботах и терпенье

оставшейся просторной и святой.

Я был не первым, буду не последним –

спасённым бескорыстной добротой.

 

И вот я взял –

едва в тоске не вскрикнув,

едва сглотнув слепой солёный ком –

пузатую расписанную кринку,

наполненную сладким молоком.

И потекла, лаская нёбо, влага

медвяных трав, теснящихся к реке,

и родников, настоянных в оврагах

на звёздах, на росе, на холодке.

И солнце гнало кровь мою по жилам.

Но вдруг, над кринкой приподняв глаза,

я разглядел, как нетерпенье жило

в зрачках, в ногах, в голодных вздохах пса.

 

И я поставил кринку возле ног.

Я жил в деревне, знал её тревоги.

Но я не мог предать его – не мог! –

узнавшего меня среди дороги.

И всё-таки чуть дрогнула рука,

когда внезапный вскрик как бы ошпарил:

– Ты это што удумал делать, парень?!

Тут людям не хватает молока!

 

Ах, бабушка! Она была права –

пять войн прожив и десять страшных засух.

Пять раз светлила стёртый вдовий заступ

кладбищенская жёсткая трава.

И пять крестов торчали серой цепью

на склонах лет напоминаньем бед.

Ах, бабушка – она-то знала цену

безмерных потрясений и побед.

Но – этим пониманием раздроблен –

я всё же не хотел себя корить.

 

– Не надо, мать.

Ты видишь: парень – добрый...

Да вот беда: двоих не прокормить... –

И тётя Клава села на порог,

и пальцы положила псу на спину:

– Ишь вымахал! Здоровый – что телок.

Ну кто тебя, такую животину,

возьмёт, когда коров – и то под нож... –

И думала, темнея скорбным ликом:

– Да ведь и ты к другим-то не пойдёшь.

Как ни гадай – а все одно и то ж...

Не миновать, что Федьку будем кликать.

 

И вновь рукой по шерсти провела.

И дрогнула, и сокрушилась вроде.

Но поднялась и медленно ушла.

И бабушка исчезла в огороде.

 

Туман вдали наметил путь воды.

Росой и дрёмой травы полонило.

Но от беды –

предчувствия беды! –

меня слегка качало и тошнило.

Я ухватился за ошейник пса,

чтоб утащить за речку, в лес безмерный.

Но мысль в меня вонзилась, как оса,

что – права нет,

что это же – измена.

Измена подарившим жизнь и кров…

И ослабел я, и отдёрнул руку.

Но тут же понял с горестным испугом,

что вот сейчас, вот здесь я предал вновь,

теперь уже – единственного друга...

И так определёнен и жесток

был выбор, что – себя не понимая,

не помня – я свалился на порог,

родную землю слепо обнимая.

«За что? – горело в сердце. –

Мне ведь жить!

Да как же начинать свой путь с измены!

Да как же вы могли, родные стены,

отечество,

такое сотворить?!»

 

Но не было ответа.

И беда

была такою маленькою в мире,

что не восстала в ужасе вода,

не содрогнулись солнечные шири.

Я понял: только мне её носить.

И, затвердев, смотрел, как парень мирно

ласкал Дружка:

– Отпрыгал, волчья сыть?

Ништо! Пойдём. Я это, братец, мигом...

И пёс пошёл.

И возле пирамид

двух тополей взглянул в провалы «тулки».

 

И грянул гром – в упор, навылет, гулко.

И до сих пор в душе моей гремит...

Рекомендуйте стихотворение друзьям
http://stihi.pro/3109-izmena.html
Свидетельство о публикации № 3109
Избранное: стихи баллады стихи о детстве исторические стихи воспоминания о былом стихи про одиночество
Автор имеет исключительное право на стихотворение. Перепечатка стихотворения без согласия автора запрещена и преследуется...
  • © Валентин Устинов :
  • Исторические стихи
  • У стихотворения 2 580 уникальных читателей.
  • Комментариев: 6
  • 2012-05-01

Краткое описание и ключевые слова для стихотворения Вольная Горка :

Стихи о сиротском детстве, о возвращении в родной дом, о голоде и послевоенной деревне, о предательстве. Мне ведь жить! Да как же начинать свой путь с измены! Валентин Устинов.

Проголосуйте за стихотворение: Вольная Горка
(голосов:6) рейтинг: 100 из 100
    Стихотворения по теме:
  • Без срока давности
  • Стихи о ранах войны, о бывшем фронтовике, солдате ВОВ. Мы в детстве фильмы о войне смотрели. Война была и маленькой, и колкой. Был мой отец на фронте две недели, а на всю жизнь война осталась в нём.
  • Спят без огней
  • Этот текст фронтовой песни я нашел, просматривая архив умершего участника Великой Отечественной войны. Это подлинный живой памятник тех событий.
  • Дума о Запорожье
  • Стихи-песня о Запорожье и Хортице, колыбели запорожского казачества. Во все края от Старого Днепра летела чайкой слава Запорожья. Запорожье, город славы, где теперь твои герои?
  • Ядерный след
  • Стихи о ядерной войне, о дороге по морскому дну, о затонувшем городе. По историческим мифам Махабхараты, где бог войны устроил ядерную битву цивилизаций. У ядерного следа – долгий путь. Бог войны из
  • Легенда о Георгии Седове
  • Стихи об экспедиции Георгия Седова на Северный полюс, об открытии полюса. Стихи баллады. На Северный полюс, к цели Всей жизни своей земной. Виктор Батура.
  • Татьяна Гордиенко 1-05-2012
Здорово! Как же удачно сочетаются мягкость, поэтичность, образность с безграничным надрывом. Легко без выпячиваний, а все как на ладони.
  • Валерий Кузнецов 25-06-2013
Русский лирический эпос... Вот что нужно преподавать в школах - в этой поэме и история, и этика, и эстетика...
  • Раиса Пепескул 28-12-2015
Здесь просто ПРАВДА, обручённая с талантом. Спасибо.
  • Валерий Кузнецов 23-02-2017
Почти за пять лет - всего три отклика! Что пОшло, то и пошлО... И наоборот: очевидно великому так трудно пробить себе дорогу!
  • Оксана Кукол 23-02-2017
Цитата: Валерий Кузнецов
Почти за пять лет - всего три отклика! Что пОшло, то и пошлО... И наоборот: очевидно великому так трудно пробить себе дорогу!

Спасибо, Валерий, что своим комментарием обратили внимание сайта на произведение Валентина Устинова ((20 марта 1938, Луга, Ленинградская область — 20 ноября 2015, Москва) — советский и российский поэт, президент Академии поэзии (Москва). Поэзия мастера потрясает буквально от первой до последней строчки своими выверенными, точными и богатыми образами. Достоин восхищения и огромного уважения. Светлая память поэту...

Мало отзывов, вероятно, оттого, что каждый замечает только свою собственную "гениальность". И ещё, без сомнения, включается политическая ангажированность. Поэт советский, московский... Далее умолчу, и так всё понятно.
  • Наталья Тимофеева 24-02-2017
Да, потрясающие стихи. И написаны легко, из самого сердца - истиной. В наше время ценится заумь, высосанная из пальца, Брейгели от поэзии не в моде. :(
 
  Добавление комментария
 
 
 
 
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

Код:
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Введите код: