Импровизация Вечности

Литературно-критическая статья о поэзии Татьяны Алюновой, рано умершей талантливой поэтессы из Крыма. Взгляд на её творчество с точки зрения анализа её философии. Ирина Корсунская.


(о стихах Татьяны Алюновой)

 

Две книги стихотворений – «Роман с одним городом» и «Останусь» (последняя издана посмертно), оставшиеся от покинувшей этот мир в 1998 г. (род. в 1959) поэтессы из Судака Татьяны Алюновой всё чаще укоряют сознание: может быть, самое главное о её поэзии ещё не сказано (или, скорее, ещё вообще ничего не сказано?). Обстоятельство это побуждает к перечитыванию, обдумыванию, исследованию.

 

Из чешуи уснувшей рыбы

И скорлупы моллюсков кротких

Я терпеливо строю панцирь,

Открыть который не смогли бы

(Чтоб заглянуть под купол глотки),

Знакомых дружеские пальцы.

                                      («Модельер»)

 

Когда читаешь посмертно немногословные заметки её друзей и знакомых, а после опять и опять прочесывая строки её стихотворений, то и дело попадаешь в расставленные ими ловушки, когда проваливаешься в наиболее глубокие колодцы её мысли, – охватывает странное чувство какого-то явного несоответствия. Очень уж вероятно, что совсем не ту Таню они знали, не настоящую, не главную... Что, не находя в её текстах простой, доступной их пониманию логики, не искали уже и вовсе никакой, легко отделываясь заезженно-обобщающим клише «сюрреализм».

Сразу оговорюсь. Перед нами поэтические вещи, в которых продуманное композиционное решение зачастую отсутствует. Для них характерна внешняя несогласованность – ярких самих по себе – метафор, рифмы порой бедны или небрежны, размер местами «хромает», и вообще собственная просодия излишним вниманием не обласкана... Такие тексты сразу отводят подозрение в нарочитом ремесленном усердии (по крайней мере, автор их должен быть начисто лишен педантизма) и не всегда разжижают восторг соучастия смакованием совершенного мастерства (разбираемые здесь стихи отобраны как наилучшие). Излюбленный авторский приём – это синтаксическое запечатление мгновенных (само слово «импровизация» у неё часто встречается), словно магниевые вспышки, психокосмических озарений (иногда их череды). Именно так, в экспромтах сильных экспрессий, и рождались, должно быть, эти образы. Нам остается открытие того большого, что за ними стоит.

 

Слепые поиски ответа –

Зачем мы спорили о том,

Как уместилось в капле море? 

 

– реплика её явного поэтического протеста не убеждает меня, ибо все подобные вопросы неизбежно (и законно!) риторичны. И вечно провоцируют поиск некой разгадки. Попробуем...

 

Я больше не могу соединить

Оскому слова и отливы солнца;

Она порвется – ностальгии нить –

Мне облегченье остается...

 

А в чём он, собственно говоря, этот предмет алюновской ностальгии?

 

Пусть в коконе аскезы завита,

Она умрёт, натурщица-причина,

Пусть сонная останется мечта

О дольке голубого апельсина.

 

Человеку, хоть отдаленно знакомому с платоновской (платонической, или неоплатонической) традицией, здесь если не всё, то многое ясно. Ибо речь не о чём ином, как о первообразной причине (она – «натурщица», потому что истинная Реальность, Прародина –  там, а не здесь, вспыхнула и погасла...), и связующая с ней поэта извечная «ностальгии нить» создаёт в воображении аскетический кокон мечты, а дальше... Дальше поэт (в отличие от критика) вправе не разъяснять. Потому – облегчение. Временное...

Чтобы снова и снова потом «с отчаянием в горле» кричать, возносясь в просторы своего Неба над морем слезливо-подслеповатой суеты – загадочной «белой чайкой»... Видать, частенько она уходила «за туч кулисы», и её там просто не видели, а здесь, «в стае», на берегу, переполняющая её жизненная энергия переливалась богатством собственной палитры и, вероятно, без особой натуги мимикрировала под имидж богемной женщины, свободного  художника, лидера, друга... Между тем, «ностальгии нить» («Ностальгии всех Отрешённых!»), связующая истоки первичных форм с их посюсторонними (дневными и ночными) вспышками сознания, оплетала, по-видимому, каждый её шаг, поступок, всякое слово, создавая, подобно ауре, тот самый платонический «кокон аскезы», из которого можно выпутаться разве что заново родившись – Душа-Психея, она же бабочка... (Для сравнения: нить, сугубо лингвистическая, столь характерная для нынешнего постмодерного версификаторства, вызывает у меня ассоциацию с другим насекомым, весьма благополучно и искусно плетущим кружево словесной паутины...)

Осознанно или полусознательно, а об этой неосязаемо-парадоксальной подоплёке мира говорят многие её стихи:

 

Ломается ось без причины,

В пещеры не падает снег,

И трогает щёку морщина,

Когда появляется смех,

И пульс пред виной беззащитен,

Для скрытности есть псевдоним...

Вы смысла в мазках не ищите –

Всё это – импрессии грим.

 

Напутствие последних двух строчек относится к восприятию образов мира, но когда исследуешь словесно-образную ткань, нельзя не помнить, что уже сами эти «мазки» избирательны и потому, вопреки впечатлению случайности, отражают и выражают слишком многое. Поэт, как и любой человек, время, в котором живёт, не выбирает. Не в его воле сменить декорации эпохи, по своему усмотрению переставить реквизит обживаемого пространства, продиктовать ему (он же не попсовик!) аксессуары моды... Но Поэт наделён свободой, недоступной многим другим, ибо способен действовать нелинейно. Там, куда проникает его сознание, расширяясь вопреки законам физики трёх измерений, – выбор возможен.

В стихах Алюновой реалии повседневности если и живут, то жизнью явно вторичной по отношению к предметам, кои «здравый смысл» большинства отвергает вовсе, а продвинутый дискурс интеллектуала величает декадансом и суггестией и вытесняет в сюр... Потому что –

 

Кто навсегда затосковал

Об Атлантиде,

И рисовал серьги овал,

Лица не видя,

Сквозь Петербургскую метель

И солнце Нила

На полустершейся плите

Читавший «было»,

Кто мягким зеркалом фольги

Луну укутал,

И колокольные круги

Отлил в минуты,

Тот всё оставил на Земле

С печальным смехом,

Купил шагреневый билет

И вспять уехал.

                        («Звездному страннику»),

 

– где «вспять» может означать «к Истоку», «к порождающему Принципу» (если воспользоваться словарем Р. Генона), одним словом, всегда в направление, овеянное духом Традиции...

А посему лирический герой Татьяны Алюновой и «будетлянство» с его контаминацией исторических планов в себя вбирает, и «тоску по мировой культуре» переосмысливает (при этом сами любимые ею Хлебников и Мандельштам остаются поэтическими собратьями, а вовсе не кумирами). Здесь нет и намека на современную игру в культурологизмы. Мы погружаемся в поэтический мир, наполненный культурными феноменами как подводный мир океана живыми чудами. Его символическая среда порой настолько органична, будто пребывает уже не в контексте литературы, а в лоне самой Мировой Души (речь идёт об идее, получившей развитие в учениях Плотина, Ф. Шеллинга, Вл. Соловьёва).                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                              

 

Мой голос – выпитый сосуд,

Смотри – и не увидишь пятен

Цветных, разбрызганных секунд

В прогибах тусклых медных вмятин.

 

«Nemo» (Никто) – вне сомнения, одно из самых пронзительных и, в некотором смысле, «программных» её откровений. Поначалу буйный и многообразный этот фонтан производит впечатление внезапного всплеска медитативных ассоциаций, и только... Но эти «развеянные звенья причинности» (М. Цветаева) – в данном случае, впечатление обманчивое. Просто попытка соединить их оборачивается для поэта метафизической немотой (должно быть, не случайна и эта омонимичность латинскому «nemo»), которая и есть сопричастность всему на свете.

 

Я Nemo – вопиющий глас

Моих пространств не потрясает,

Я, может быть, на дне сейчас

Древнеегипетских мозаик.

Я умерщвленный скарабей,

Забытый на алтарном камне.

Безликий горький суховей

Меня касается руками.

 

Этот голос, звучащий явно неотсюда («Но где скитается, скажи, мое земное alter ego?»), наверняка и есть её подлинный голос. «Мой голос – выпитый сосуд» – есть выплеснутое наполнение души, являющейся частичкой Вечного (стоит напомнить, что в традиционной системе символов сосуд, чаша – аналог сердца), а здесь её оболочка (земное ego) всего лишь транслирует – когда сонно, когда явно, когда надрывно – эту самую трансцендентную сущность Поэта, проникающую сюда из области сверхопасно высоких частот. Если прекратить трансляцию, а точнее, остановить транс – не будет и слов у Т. Алюновой, то есть иссякнет её голос, эта «вечность майи», тогда опустеет «гипс иллюзий». То есть опустеет сосуд её души...

 

Никем в безмолвии не встречен

Мой голос – выпитый сосуд,

Который египтянки плечи

К бассейну чувственно несут.

 

Последнее четверостишие, столь изысканно замыкающее орнаментальную символику стихотворения во временное кольцо метафоры, свидетельствует в пользу романтизма. Земная наполненность теперь всего лишь скудельного сосуда любви, это умение поэтессы одновременно пребывать и «там» и «здесь» – совершенно уже кружит голову, точно при созерцании круга бесконечности, Уробороса, кусающего собственный хвост...

О достоинствах её лучших стихотворений можно говорить долго. Подъемля довольно тяжёлый культурный пласт, их лексика современна своей раскованной манерой выражать трудновыразимое, и это при сохранении интонации абсолютной внутренней серьёзности. Скептическая ирония, сия мыльная оболочка нынешней изящной словесности, к Алюновой как-то вообще не пристала. Отсюда другой полюс её поэтики – бравада трагического паяца.

 

Постройте подмостки

Поэту шутов.

Для красной причёски

Нарвите шипов.

                    («Фиаско»)

 

Здесь речь идёт ни больше ни меньше – о терновом венце. Стихотворение это построено на взрывном парадоксе столкновения и слияния противоположностей и несёт в себе мощнейший заряд мира контркультуры.

 

Восторг авангарда –

Кошмар королей.

Ты панка и барда

Лупи – не жалей.

Из сердца паяца

КетчУпа поток –

Шуты не боятся

Нажать на курок.

 

Бунтарство андеграунда неожиданно разрядилось сценой в духе блоковского «Балаганчика» («истекаю клюквенным соком!»). Так, стало быть, всё это – картонная декорация?.. Но сердце Поэта, смертельно изъязвлённое уроками «реализма», ещё не однажды востребует к жизни магию отзвучавших столетий. Торжествует великая «ложь» искусства! Бескорыстная, самая правдивая, единственная, которую можно простить миру явлений. Вы улыбайтесь, господа, улыбайтесь! Серьёзное лицо, как известно, ещё не признак ума...

 

Вообще-то тема поражения-победы, мотив побеждённого-победителя у Алюновой явно в числе ведущих.

 

Мой легионер, проигравший войну,

Мой Император Погасшего Солнца...

 

Так, реминисцируя тему Пиаф, начинается лучшее, на мой взгляд, стихотворение её, с первых же строчек достигающее высочайшего тонуса, вызванного переживанием какого-то огромного душевного катаклизма. Сам объём страдания здесь заметно перекрывает масштаб среднечеловеческий, и напряжение это по мере развития темы будет всё расти и расти, ни разу нигде не сорвавшись (ведь сорваться в данной ситуации можно только в бездну, а стихотворение необходимо довести до заповедной точки, посадить мягко, и так, чтобы не пролить ни капельки его крови – в песок...)

Должно быть, поводом послужила весьма обыкновенная история любви-вражды, извечного «поединка рокового»... История, интересная для нас лишь космическим размахом переживания одной из сторон – по жизни, видимо, потерпевшей фиаско, а по сути духовной – одержавшей победу. Каким же образом оная достигнута?..

«Во сне ты увидишь стрелу и одну / Только Звезду, что давно не смеётся» (не смеётся она, потому что Солнце погасло, стрела – это любовь, она же смерть, а Звезда – это уже невозможность третьего, это или-или). «Ты будешь стонать от калёной беды, / Которая мимо тебя пролетела…» (ему всё-таки удалось выкрутиться из ситуации, как-то проскочить между Сциллой и Харибдой обстоятельств). «Ты кровь не заметишь на теле Звезды – / Звезда не имеет ни крови, ни тела…» (а я уже мертва и... надмирна; что, тебе это на руку?..). «И ты не проснёшься – ты будешь смотреть, / Как боги куриные правят и судят…» (не всем дано бодрствовать, каждому своё, а мир сей – владение куриных богов; но как же они судят?) «Отшельнику лампу, Влюблённому – смерть, / Ангелам – небо, неверие – людям. / Шуту – суету, мудрецу – немоту, / Свечу – мотыльку, мумиё – фараону, / Падение – башне, цепи – мосту...» (каждому своё – это закон времени и пространства, не более – здесь всё разрознено). «Ты спишь, император, проспавший корону» (корона – это и есть Солнце, это всё разом, это совершенство; увы, просыпаются лишь смертельно раненные стрелой...). «И ты не узнаешь – чем кончится суд. / Тебе всё едино: что капля, что камень» (капля – крови, а камень, видимо, с дыркой – это и есть куриный бог). «В зубы дракона сердце несут, / Что было твоим поутру ещё! Амэн!» (дракон, этот традиционный пожиратель приносимых в жертву подруг, появляется здесь не зря; это к тому же алхимический символ нашей низшей природы, чахнущей над сокровищем потаённых глубин). «Ты выпьешь до дна эту ночь, и тебе / Останется малость, чтоб выйти из круга / Куриных богов: по заросшей тропе / Сползает к тебе Сколопендра-супруга, / Смотрит в лицо, а раздвоенный хвост / Целится в небо, пророча Затменье» (круг таким образом замыкается: у червеобразной Сколопендры, этой супруги, есть нечто общее с самим драконом и иже с ним; она, точно анаконда, гипнотизирует своего «кролика», затмевая для него осколок звёздного света). «Тебе всё равно. Но ты должен всерьёз / Зверя убить» (рано или поздно, а это произойдёт, потому что в каждом из нас затаился драконоборец, коего цель – вернуть своё сердце). «Ты стреляешь. Из вены / Тёплой звезды утекает в песок / Белая кровь наступившего света…» (целился в себя-зверя, а попал в свою звёздную половинку, – обычная история, скажу я вам... Только Звезда живет по законам звёздным, и ежели ранить её смертельно, может действительно наступить «белокровие» Света...) «Ты просыпаешься в заданный срок / Править Погибшей Империей Лета» (ибо в конце-то концов вспомнишь и ты свою Прародину, только проснувшись, не оступись в чёрный круг погашенного тобой некогда Солнца...)

Впрочем, явственный этот шедевр, по сакральному своему прорыву воистину герменевмы достойный, в частностях может иметь сколько угодно прочтений... На то он и шедевр.

 

Ещё два большие её стихотворения, на которых стоит остановиться, – «Затмение звезды» и «Отрывок из папируса» – две импровизации, исполненные на совершенно уже «звёздном языке», в семантическом разборе не нуждаются вовсе. Однако, насколько подсказывает интуиция, – они своей темой продолжают «Легионера». Не случайно повторение образной символики Таро и некоторых других сходных мотивов, как будто бы в сознании уже разорванных и скрепляемых теперь только животрепещущей стиховой оболочкой.

 

Ты видишь всё, и нет нигде одной

Звезды, которая была всех ближе

Зрачков, однажды виденных тобой

(семнадцатая карта). В Вифлееме

Рекли её Рождественской звездой.

Любовь и смерть едины. На колени

День опускается. И тёплое вино

Тебя не греет. Ты не хочешь крови

Дракона солнца с ледяной луной.

Ты так устал. Твой панцирь стал багровым.

 

Если припомнить, что изначально Арканы Таро не банальные гадательные карты (как наивно полагают многие наши современники), а отголоски древнейшего архетипического знания, в котором, возможно, был сокрыт ключ к постижению Мироздания, становится очевидным, что алюновская «заумь» имеет очертания некой бессознательной замочной скважины... Поэтическая дверь, уводящая за пределы времени и пространства, в мир ноуменов, первообразов, идей... И здесь, начиная подводить итоги, время сказать, что поэзия Татьяны Алюновой на поверку выдерживает главное испытание: её словесно-образная ткань прозрачно обволакивает сердцевины вещей, в коих сама она обретает неповторимое лицо, сквозь которое уже проглядывает лик (а это по утверждению П. Флоренского равнозначно древнегреческому понятию идея).

Именно поэтому любая, с виду мгновенно схваченная, зарисовка без пунктуаций становится у неё импрессией символической.

 

Летела белая стрела

А может чайка

И тетива её звала

А может галька

Носились стаи у воды

Теряя крики

Импровизацией беды

Цвели гвоздики

Дышало море как осётр

Сквозь жабры мысов

И уходил апостол Пётр

За туч кулисы

Летела белая стрела

С Пастушьей Башни

И в клюве бережно несла

Огонь вчерашний

 

Ведь даже не вполне осознавая миссию и смысл полёта, разве может она обронить изначально, от «тетивы», данный ей огонь с небес? Поэт как чайка-стрела может не знать, куда он летит... Чтобы спеть убедительно, достаточно ему помнить, откуда. Чувство духовного посланничества...

И даже, когда порой балансирует оно на грани святотатства:

 

Оставьте меня на ветру –

Я знаю, что выдуман Бог...

 

– где слово «Бог» фигурирует лингвистическим знаком и словоупотреблением мифологическим, в то время как... всё Его безграничное содержание вобрали в себя последующие строки:

 

Я знаю, что я не умру,

Как ни был бы час этот плох...

                  («Соло для сердца»)

 

Такое вот мистическое «безбожие» вопреки распространившейся нынче в народе «набожности» – подозрительно посюсторонней...

 

Явление Татьяны Алюновой произошло в эпоху заката постмодернизма, у которого, как удачно сказал поэт-музыкант Сергей Калугин, «есть вся палитра мировой культуры, но нет ощущения, зачем всё это нужно». И в этом смысле можно с уверенностью утверждать, что разбираемый нами автор относится к некой зарождающейся новой плеяде творческих людей, «которые так же легко оперируют самыми различными культурными пластами, но при этом нанизывают их на какой-то очевидный духовный центр» (С. Калугин).

(В связи с этим приходит на память знаменитая работа М. Цветаевой, где она, деля собратьев по перу на поэтов с развитием и поэтов без развития, пишет, что «первых графически можно дать в виде стрелы, пущенной в бесконечность, вторых в виде круга». Вероятно, не учла она того, что развитие может осуществляться ещё и к центру собственного круга. От личности к сущности. По незримо восходящей спирали. Развитие объёма самосознания, трудноизобразимое графически как не имеющее траектории внешнего пути).

А литературные влияния, заметно сказавшиеся на поэтике Татьяны Алюновой, носят скорее пластико-структурирующий, художественно-конструктивный характер, – не заслоняя миросозерцательных горизонтов и не расшатывая духовноорганизующую ось. Так, от Мандельштама у неё пристрастие к осязаемо-пахучей детали, где вместо точности эпитета – его неожиданность, к плотному нанизыванию на смысловую нить метафор; от Хлебникова – несколько размашистая строфоидность и некоторая композиционная небрежность, «монтажность» лексики.

Маяк универсального центра в сознании способствует синтезному постижению мира. Сквозь прочную текстуру почти всякой алюновской метафоры прозрачно проступает несокрушимая природа символа. И хотя, по всей видимости, собственно Алюнова никак не числила себя символисткой, формально не ставила символ во главу угла, – фактически уже сама она является знаменательным символом и явным симптомом завершения эры словоцентризма. Вещь и слово больше не тождественны, и нет более наивной веры в то, что метаморфозы языка сами по себе приведут к изменению мира. Ибо за словом всегда стоит нечто его породившее, и здесь на место Аристотелева закона тождества должен вернуться Гермесов закон подобия – аналогии, отражения, соответствия... 

Конечно, не всякий поэт обязан дружить с теорией. Но, может быть, именно в этой свежести и непроизвольности синтезного поиска, в рефлективности, в нечаянности возврата от метафоры к символу, и заключено главное очарование алюновского дара?

Однажды мне довелось услышать от известного киевского литературного мэтра, заведующего поэтическим отделом единовластного респектабельного журнала, что он не может поместить в нём стихи поэтессы (уже тогда покойной) из-за её грамматических промахов и нечёткости фразеологических конструкций... Это был «наезд» ещё чисто «постсовковый», грубо филологический. Могут быть и другие. Явление свободное, живое и откровенно нерафинированное всегда рискует не вписаться в чью-то жёсткую схему. Но, как заметил устами одного из своих героев Густав Майринк, «истинная ценность не в готовом холсте, а в таланте художника». В импровизации, к которой мы попытались подобрать ключи, чтобы... ещё раз услышать, как она из своей Вечности протестует:

 

Как будто лопнула струна

Последняя на чёрном грифе,

Как будто вдребезги волна

Разбилась на бетонном рифе.

И только чаек голоса

Кричат с отчаянием в горле,

И сожжены все адреса,

И ветер воет беспризорный.

И сфинкс семь тысяч лет молчит,

И безнадёжно ждать ответа.

Какие могут быть ключи

К загадке русского поэта?

 

2005

Избранное: сюрреализм в литературе Татьяна Алюнова поэты Крыма
Свидетельство о публикации № 3121 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...


Проголосуйте. Импровизация Вечности.
Краткое описание и ключевые слова для Импровизация Вечности:

(голосов:4) рейтинг: 100 из 100
    Произведения по теме:
  • О новой книге прозы Евгения Гринберга
  • В известном издательстве увидела свет новая книга Евгения Гринберга «Коротко и ясно» (Запорожье, 2016). Это истории, взятые прямо из жизни и доведённые им до истинного комизма. Одна из читательниц
  • «Жизнь – лишь капелька мёда с горчинкой ухода»
  • О новой книге стихотворений «Гончие Псы» поэтессы Людмилы Некрасовской. Днепропетровск, 2014 г.
  • «...Просто паломник в мир манящий, но всё же иной»
  • Литературно-критический разбор книги стихов Павла Баулина «Возлюбленный Смерти» (2014). Проблемы жизни и смерти в поэтическом и философском освещении.
  • Две причины невозможного
  • Рецензия на 10-ю главу «Евгения Онегина», написанную поэтом Марком Шехтманом как продолжение и развитие произведения Пушкина.
  • Дай мне новую жизнь
  • Омар Хайям, перекличка с ним современной поэтессы. Статья о сборнике рубаи «Диалог с Омаром Хайямом» Элеоноры Булгаковой. О поэтической перекличке с великими поэтами прошлого.

  • Михаил Перченко 4-05-2012
Статья глубочайшая, но, чтоб докопаться до неё на сайте, надо иметь умные руки. Прочитал взахлёб. Это тебе не Николай Рубцов - звезда полей.
  • Ольга Лебединская 12-03-2014
Отличная статья. Браво, Ирина Корсунская! Давно знаю и люблю творчество Алюновой. Но так её разгадать, распознать - это огромный талант!!! Необычайной высоты дар не только у автора, но и у критика.
  • Светлана Скорик 12-03-2014
Согласна с тобой, Оля. Чтобы понимать Алюнову и равнозначно её поэтическому дару написать о ней такую статью, надо обладать не меньшим даром критика. Ирина Корсунская, на мой взгляд, - необыкновенной высоты критик и литературовед.
А чтобы "докопаться" до статьи на сайте, Михаил Абрамович, не надо иметь умные руки. Достаточно поводить глазами и увидеть слева на главной странице перечисление всех папок сайта. И выбрать ту, где по логике вещей такой материал может лежать. Не в разделе же "Поэзия"!
  • Ольга Суслова 9-02-2016
Я счастлива, что наткнулась на эту великолепную, умную и глубокую статью и познакомилась со стихами талантливой поэтессы.
 
  Добавление комментария
 
 
 
 
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

Код:
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Введите код:

   
     
Импровизация Вечности