Поэт Игорь Гордиенко: Запорожье – Вечность, транзит

Игорь Гордиенко Воспоминания о запорожском поэте 80-90-х гг. Игоре Гордиенко, бродяге и романтике моря, тайги и севера, чья жизнь и труд были отданы России.


Игорь Гордиенко оказался в нашем литературном пространстве совершенно неожиданно. Возник из ничего. Совершенно сложившийся, зрелый поэт, многие годы вообще не входивший в поэтическую среду и, насколько я знаю, лишь косвенно, по касательной соприкасавшийся когда-то с городским лито «Поиск» Владимира Солодовникова, а может – на заре своей юности, – и с лито при Союзе писателей СССР. Не исключаю, что первые знания и толчок в нужном направлении развития могли ему дать именно тогда, ещё в застойное советское время, когда наша диссидентствующая интеллигенция дышала воздухом Мандельштама, Бродского, Пастернака.

Я в поэтическом порыве
Пел не своими голосами...
На пастернаковской стремнине
Меня закручивало лихо,
И стих, приправленный латынью,
Цвёл образцом неразберихи...

Иначе откуда в этом рабочем парне взялась тяга к высокой Поэзии, в духе которой, творчески преобразуя её своим собственным поэтическим даром и уникальным жизненным опытом, он творил? «Поиск» ему этого дать не мог, там ориентировались на другие школы и вершины, да и возникла эта студия только в 90-е, а круги, в которых Игорь всю жизнь вращался, ничем не были причастны к литературе.
Он был всего на несколько лет старше меня. Когда я окончила школу, Игорь, приобретя в училище профессию каменщика и небольшой опыт работы, уехал в Россию на заработки – как оказалось, навсегда. С тех пор он скитался по северу России и Сибири, нигде не задерживаясь больше чем на год – на три.

Где меня только судьба не носила –
По миру, по свету, с бытом в раздоре.

Кем только он не бывал в этих бесконечных странствиях по суровым краям! Самые ранние из сохранившихся его стихов датированы 1980–1986 гг. – время, как раз приходящееся на пору моего студенчества. Он проходил другие университеты. Баренцево море, Мурманск, Нерюнгри – эти географические названия стоят под его произведениями тех лет:
 
...И вот показались Кильдин и Рыбачий –
Отваги и славы, разлук обелиски!

Берег далёкий за ним назывался
Верой, Надеждой, Любовью и Мамой! –

Человек, знакомый с картой севера, поймёт эти названия в их истинном значении, а не в переносном смысле: в частности, Мама не имеет никакого отношения к материнству. Но, наверное, совсем не случайно места, куда возвращаются суда после долгого отсутствия, были названы именно так.
В Мурманске Игорь плавал на рыболовецких судах, был коком (корабельным поваром), докером в порту. Два его произведения – «Где меня только судьба не носила...» и «Баллада о морском поражении» – на мой взгляд, одни из самых значительных вещей в его творчестве, да и вообще в русской маринистической поэзии, – посвящены «морскому» периоду его жизни. Что интересно, они рассказывают не о романтике моря, а о реальных трудовых буднях, – но при этом настолько метафорично и оригинально, со всеми авангардистскими приёмами, интересно вписанными в классические размеры, что в результате читатель совершенно очаровывается и заражается морем, как будто после прочтения романтических морских баллад.

И планы горели, и корчились сроки,
И в радиограммах искали приюта.
Но судну уж грезились мирные доки –
Огромные крабы в медузах мазута.

И я, увы, не одиноко
Пугал рычанием ведёрко...

На мачтах зябли альбатросы,
И, по грязи катаясь юзом,
Пестрели пьяные матросы
Плевком общественному вкусу.

Я моря ждал в рядах резерва
И окаблучивал на танцах
Очаровательную стерву...

От палтусиных туш к тетради
Металось призрачное тело.

Что было делать вдохновенью
С ножом разделочным в активе:
Взамен пера – казённый веник
И сон мертвецкий в перспективе...

Интересно ещё и то, что последние строки этих произведений являются антитезами по отношению друг к другу: «Ты мне на всю жизнь растревожило душу./ Ах, море, зачем мы с тобою расстались?» и «...Что делать моряку, когда он / Однажды перерос в поэты?» – Да, написано именно в такой последовательности. Произошла переоценка ценностей, самоосмысление, Игорь понял, что он не просто пишет стихи, как тысячи других людей, но что он поэт, и поэт совершенно оригинальный, сразу узнаваемый по поэтическому почерку.
Это было тоже его отличительной чертой – прекрасно зная себе цену, не страдая комплексом сомнений в себе, в своём даре, он продолжал следовать собственному, особому пути и в жизни – скитаниям бродяги-разнорабочего, странника великих строек и производственных планов.

Твою я вспомнил старую причуду –
Графин любви на фоне бардака.

Бараки, неустроенный быт, грубость нравов, неумеренность в способах развлечься, тесное общение с самыми причудливыми фигурами – бывшими уголовниками, «бичами», ехавшими на север и в тайгу с желанием подзаработать. Конечно, ни жизнь на колёсах или в жалком подобии «уюта», ни подобный круг общения совсем не способствовали построению «семейного гнёздышка», долгой и прочной любви. Я знаю от мамы поэта только одно – что этот брак был кратковременным, что и жена, и дочь позже не общались с Игорем и за его дальнейшей судьбой не следили. Сам поэт о них ничего не говорил, осталась только его лирика, посвящённая семье, – откровенная, саморазоблачительная, исповедальная.

Я был влеком романтикой распадов...

Молился долго очагу чужому,
Запойным дням, всем идолам разврата.

И грех смешенья плоти, крови, наций
Развихривал корриды и кадрили!
Дочери»)

Как в море гибнущий, беспомощный дредноут,
Я погибал тогда в твоих глазах!

Ещё живут твои благословенья.
Тебя забыть? Как будто на плечах
Держу весь мир и, преклонив колени,
Молчу, как непрощённые молчат.
Твою я вспомнил старую причуду...»)

Таким – непрощённым, а может, – кто знает? – и не раскаивающимся, он и продолжал жить и идти своим путём. «Я уходил, угрюм и безответствен, / Из года счастья не прожив и трети...» Говоря про «чумных алкашей», про то, что:

Я вижу моё человечество трупами бесполезными
Дебилов, совсем не помнящих ни трезвости, ни родства.
Разговор с поэтом»), –

Игорь в то же время нисколько не отделяет себя от них, т.н. «простых работяг», далёких от комсомольского пафоса и романтики:

И грех, что так бездарно жил,
Как отбывал повинную.
(«Когда-нибудь»), –

и признаёт их вклад в освоение Севера и Сибири:

Прямо в дождь, через лес, в холодрыгу, втерпёж,
Стиснув зубы до судорог в челюстях.
Ода непоседам»)

Пусть вам никогда не прославиться
Во мраморе мемориалов, –
Вам вьюга провоет здравицу
От Колымы до Байкала!
Заздравная»)

Игорь, как и они, попал на БАМ не в комсомольском стройотряде, но работал не хуже тех, кто вернулся героем. Был и дорожным рабочим, и плотником, и бетонщиком, и даже штукатуром-маляром – овладевал любой специальностью, которая требовалась.

И были мы героями
Тех незабвенных лет!
И приняты... изгоями
В новодержавный  свет, –

писал он в стихотворении «Идиотическая ода. БАМ» в 1999 г., в период распада всего и вся и разгула махрового «дикого» капитализма. Почему «Идиотическая»? Потому что это анти-ода: «Романтикой полудовой / Скрывали ржу основ». Не воспевание «стройки века», а описание тех бед, которые причинил природе человек своим вторжением:

Прослыли мы тиранами
Лесов, полей и рек.
Мы рушили, корежили,
Мы воздвигали – на...
Свершеньями безбожными
Гордилась вся страна.

Тема природы, тайги, отношений природы и человека – одна из главных в творчестве Игоря Гордиенко. В 90-е гг. он жил в глухих таёжных местах – Витим, Бодайбо, – был сезонным рабочим в геодезических партиях, работал на золотых приисках. Его стихотворение «Мониторщик» интересно ещё и с точки зрения взгляда на труд, направленный на благо людей, но калечащий тайгу:

И яростен он, и тревожен,
И сутью своею агрессор.
Дрожа рукояточной дрожью,
Взлетает органною мессой
Над злом человечьего толка,
Над выжженной бедной тайгою...

Над страшным грядущим безмолвьем –
Неведомой чёрною сушей,
Глумленьем – одухотворённым
И опустошающим душу.

Редко встретишь поэтические произведения, дающие такую объективную оценку труда – двустороннюю. Вроде бы – честный, даже героический труд. Вроде бы – польза обществу огромная. А Земля стонет... Не станет ли она после этого нам мачехой?..

Я достоин любви, как ребенок букварных азов,
Потому что я ем честно мной заработанный хлеб!
(«Лесная сказка»)

Да, нам привычнее воспринимать всё вот так – исходя из потребностей человечества. То, что у наших «естественных условий», т.е. живой природы, могут быть свои потребности, не берётся в расчёт.

Я здесь чужой, меня не ждали,
И, вечный их покой нарушив,
Зверью, величественным далям,
Деревьям, сопкам – я не нужен!
Тайга»)

Чем грандиознее наши изменения, внесённые в «естественные условия», тем более героическим это считается. Игорь же сумел показать человеку обратную сторону его вмешательства в природу и сделал это не назидательно, а поэтично. А какая душевность, какое понимание и близость к «братьям нашим меньшим» видна в его «таёжных» стихах:

Оттуда горько пахло крепчайшим чаем с мятой
И громко доносился транзисторный галдёж.
И он пошёл сторонкой, огромный и сохатый...
В палатке было двое, угрюмых, бородатых.
Один ружье готовил, другой – топор и нож...
Лось»)

Надраивает панцирь-плащ –
Пусть позавидует приятель! –
Жук, лимузиново блестящ
И мойдодырово опрятен.
Звучанье запахов и красок»)

Огромные прозрачные стрекозы,
И бабочек трепещет конфетти.
Прорезан луг грядой чертополоха...»)

Не хочу сказать, что творчество Игоря Гордиенко – это только огромная Россия, о которой он с горечью говорит:

Край родной и родина упадка.
Сны»)

Нет, вернувшись в Украину после 16-ти лет отсутствия, Игорь написал и поэму о родном Запорожье, о славном острове Хортица.

Детством – да через кусты,
Памятью – да с дрожью,
Узнаваемый, как ты.
Здравствуй, Запорожье!
Встреча. Шестнадцать лет спустя»)

Он заново узнаёт и осмысливает современную жизнь земляков-запорожцев, историю края, условия, в которых приходится жить потомкам казацкой вольницы:

Бурые дымы плавают над городом...
Круговерти туч в небе, словно мельницы,
Разгоняют смрад заводской окраины.
Колыбельная»)

Его поэма пронизана не проходящей ностальгией, счастьем встречи и – горечью.

Как сон угарный, жизнь – одна нам,
А уж приснится... что кому:
Кому-то – отдых под бананом,
Кому – этап на Колыму.

Так здравствуй, здравствуй, Запорожье!
О, как устал я от дорог...

Вот таким – уставшим от дорог, решившим повернуть свою жизнь вспять, начать всё сначала, «войти в одну и ту же реку дважды», оставшись работать в родном городе, он и появился в литературной среде 90-х. Угрюмый. Насторожённый. Скептический. Он и не стремился завоёвывать себе место в тусовке – просто зашёл на празднование Нового, 1999-го года в «Поиске», на литературное кафе, где в промежутках между выпивкой и закуской, а чаще параллельно им каждый читал одно стихотворение или пел песню под гитару. Из нашей творческой ассоциации «Кольцо» там оказались Татьяна Мозоленко и Володя Антипин. Не знаю, они оценили выступление Игоря или он их, – но сразу после этого они решили сесть вместе за один столик и побеседовать. Сразу, по первым же стихам стало ясно, что это люди одного уровня, увлекающиеся поэзией не в качестве хобби, и любимые поэты у них тоже были одни – Пастернак и Бродский.
Таня Мозоленко, с которой мы очень тесно общались, конечно, сразу же рассказала мне об «открытии» нового поэта, которое они сделали с Володей Антипиным. И это действительно их заслуга, поскольку никто бы на литкафе по достоинству Игоря не оценил, а мы, творческая ассоциация «Кольцо», про него бы просто не узнали. Таня с Володей и стали первыми опекунами Игоря при его вступлении в литературные круги Запорожья.
Я тогда собирала в «Кольце» поэтическую молодёжь и «непризнанных гениев» любого возраста (впрочем, по моему глубоком убеждению, кавычки тут лишние, поскольку крупный талант не менее значим для города, чем гений для мира) и, безусловно, тут же загорелась познакомиться. Но Игорь встречаться с новыми для себя людьми не спешил. Он часто приходил к Антипину и Тане, Таня бывала у него дома, подружилась и с его мамой, а мне Володя просто дал почитать его стихи, которые он для Игоря набрал и распечатал. И только когда Игорь внутренне созрел для того, чтобы прийти к нам на «Кольцо», открыто заявить о себе как о поэте (чего раньше он никогда в жизни не делал, – «Поиск» как клуб, где мог читать кто угодно и что угодно, не в счёт), только тогда он согласился познакомиться со мной.
Помню, его привели Володя и Таня. Мне говорили, что Игорь – не совсем обычный для нашей среды поэт, что у него за плечами огромная трудовая биография, тяжёлая судьба, что сейчас он работает грузчиком в магазине и, как это принято в такой среде, сильно пьёт. Пожалуй, я даже больше растерялась при встрече, чем он: грузчиком или бродягой его назвать никак было нельзя – симпатичный мужчина моих лет, умные глаза, по которым видно, что человек не только начитанный, но и в жизни многое прошёл, испытывающий взгляд. Игорь же на меня посмотрел с разочарованием. Облика солидного, внушительного человека «с положением», плывущего над толпой, у меня никогда не было – про таких, как я, говорят: «Маленькая собачка – всю жизнь щенок».
Начали общаться. Игорь начал разговор свысока, но понял, что напрасно доверял собственным глазам. Мы мыслили в одном направлении. Только он больше знал о реальных «прелестях» жизни, владел терминологией многих профессий, с которыми сталкивался, и, хотя и не был профессиональным филологом, но увлекался теорией стихосложения. А я, не зная многих рабочих терминов, которые он использовал в своих стихах (морских, горных и т.д.), и в тот, свой ранний период насторожённо относившаяся к «теоретическим выкладкам» по поэтике, с детства прекрасно знала родной язык и часто в жизни убеждалась, что – лучше многих филологов. Ни замалчивать достоинства его поэзии, ни скрывать слабые места я не стала, хотя и дифирамбы Игорю, как Володя и Таня, не расточала. Такой подход – деловой, конкретный и на равных – оказался для Игоря новым. Его либо не понимали, либо превозносили, а к тому, что кто-то может его понять, правильно оценить, но увидеть и недостатки, да ещё набраться нахальства и попросить исправить, поработать над стихами, – к такому он был не готов.
Уходил он явно немного озадаченным. Но не обиженным. И исправления сделал. А потом приходил и на «Кольцо», где вполне вписался в нашу компанию. С ним было очень интересно общаться: он мог о многом рассказать, умел доказательно отстаивать своё мнение, увлекательно спорил и забавно задирал кое-кого из авторов, которые пока не могли сложить себе цены. Эти перепалки потом отразились и в его пародиях. А с Родионом Северским Игорь, напротив, сразу сошёлся, почувствовав, что они с ним «одной крови» – тот тоже был бродяга и странник по долам и весям, хотя не в переносном, а в прямом смысле, даже, можно сказать, блаженный, к тому же родом с севера, из архангельских земель.
К сожалению, к своим стихам Игорь относился слишком легковесно. Он в этом не одинок. Очень многие поэты, с одной стороны, понимают значимость собственного творчества, но, с другой – сочиняют на чём попало и не всегда сохраняют свои произведения. Вот и он писал на разных листиках и возил эти единственные оригиналы с собой в старых пакетах, даже не положив в папку. Возил вместе со всяким хламом. Помню, приходит он в конце апреля на «Кольцо» и читает только что, ночью написанное стихотворение – совершенно гениальное. Я даже внутренне ахнула. Конечно, спор был по нему сильный – на неординарные стихи народ всегда так реагирует: непривычно. Но мне чрезвычайно понравилось, и я просила оставить на время этот листик, чтобы себе переписать. Но разве Игоря уговоришь! Не захотел. А вскоре подошло 8 Марта, «Поиск» проводил литкафе, мы с Лёнчиком Агронским и Игорем встретились в скверике, чтобы вместе туда поехать. Я как-то не обратила внимания, что сидел он там, ожидая нас, с каким-то пакетом, а пошёл потом на остановку – налегке. Уже на празднике он спохватился, и то потому, что вёз в пакете бутылку водки, хотел поставить на свой столик – ан, ставить нечего.
Выяснилось, что в пакете была стопка стихов. Тот, который я так просила оставить, и много старых, которых Игорь в «Кольце» ещё не читал и, естественно, тоже существовавшие в единственном экземпляре. Мы до конца не стали оставаться и предложили Игорю съездить в тот сквер, поискать. Авось, никто не соблазнится на старый пакет или хотя бы водку возьмёт, а бумажки в ближайшую урну выкинет. Игорь не захотел, он уже вовсю беззаботно праздновал. А мы проехались безрезультатно. Кто-то забрал всё с собой, вместе с бумажками. Охотно верю в признание Игоря в поэме «Встреча», что он мог «долгих рукописей ворох / Вдруг, невзначай в огонь смахнуть». Всё у него вот так было – невзначай. Вся жизнь – невзначай.
Весной того же года Игорь Гордиенко впервые напечатал кое-что из своих стихов – «Лесную сказку». Эта честь досталась 4-му выпуску нашего альманаха «Провинция», который был тогда ещё не международный, но уже и не областной, а скорее межрегиональный.
У нас с Игорем отношения сложились непростые. Я его непроизвольно раздражала, его выводил из себя мой оптимизм, внутренняя уверенность в своём деле, вера в то, что «Кольцо» и «Провинция» имеют будущее и останутся в литературе. С Таней и Володей его объединял ещё и непреодолимый скептицизм по отношению к этим проектам. Они не верили в успех. И в меня – тоже. «Зачем столько жара?!» – насмешливо кинул мне Игорь на «Кольце», когда я говорила о планах вывода нашей ассоциации и альманаха на более широкую арену.
Тогда я смолчала. А через два года написала об этом стихи, только Игорь это посвящение не читал. Я далеко не всегда читаю посвящения тем, кому они предназначены. Вот оно:

* * *

Игорю Гордиенко


Тебе, кинувшему: «Зачем столько жара?!»,
когда ещё только гореть пыталась,
легко и невидно, – горячая жалость
о том, что твоя опадает завязь.

Стремился к Поэзии – на эшафот –
торжественно, пастернаковским слогом...
Но не в ладах подгулявший флот
с матросским богом.

Зачем столько жара? –
                      Чтоб выковать волю;
чтоб руки не опустились вслепую;
чтобы – не сбывшись – не выть от горя,
не сдаться напропалую

тем, кто готов поддержать паденье,
а не в паденьи;
                         чтобы осилить
мудрое, пламенное терпенье
в твердыне парящих крыльев.

Рифму я тогда ещё зачастую допускала ассонансную, потому эти стихи в последующие книги не вошли, остались в тетради. Но они очень хорошо отражают наши с Игорем не совпадающие взгляды на жизнь.
Летом того же 1999-го года Игорь вернулся в Россию – на этот раз обосновался в Москве, перебивался случайными заработками. В редакции с рукописями не ходил. Кажется, женился, а может, просто жил с одной москвичкой. Продолжал пить.
Осенью позвонил мне из Москвы. Я была изумлена: звонок из-за границы – это же Бог знает какие деньги! Как Игорь на такое пошёл? Мы сами тогда не могли концы с концами свести, непонятно, как выживали, а тем более он, с его образом жизни... Горячо обо всех «кольцовцах» расспрашивал, даже меня с моими вечными новыми планами не слишком сильно задирал. Согласился участвовать в 5-м выпуске «Провинции» со своей «Балладой о морском поражении». Только, как я ни уговаривала его прислать мне хотя бы переписанные от руки – если не все, то лучшие – свои стихи, на это он только смеялся: «Зачем тебе это надо?». – «Или добьюсь публикации их где-нибудь, или хотя бы сохраню, раз ты их хранить не умеешь», – отвечаю. «Ах, ты ж наша поэтическая мама!..» – рассмеялся он.
«Баллада» оказалась второй и предпоследней прижизненной публикацией его стихотворений. Номер вышел уже в 2000-м. Больше он не звонил и, насколько я знаю от его мамы, почти не работал. Пил больше, чем раньше.
В 2003-м я смогла опубликовать ещё два его стихотворения в киевской антологии поэзии «ХХ век, запомни нас такими...»:

Глупо без цели. Река без источника? –
Так не бывает. Не может. Не хочется.
За бездуховность мы платим по счётчику
Небытию, одиночеству ночи.
 («Гонит меня грязно-серая проголодь...») –

Когда я в птицу превращусь
И взмою в царство Божие,
Я унесу с собою грусть
Хмельного бездорожия.
(«Когда-нибудь»)

Так признавался он в своём разочаровании, неверии, в опускании рук. Не случайно его так тянула к себе тема смерти. «Оставь надежду навсегда / И к смерти будь всегда готов!», – писал он в стихотворении «Не так уж всё и хорошо...».  Но в будущую жизнь – вот же странно! – верил, только не в загробную жизнь души, а в перевоплощение своё сразу же после смерти:

Но в этот миг в тиши роддома
Моё иное «я» родится...
(«Смерторожденье»)

И всё же были у него и забавные детские стихи (великолепная «Белочка»); и любовная лирика – здесь особняком стоит, ярко выделяясь среди всей современной любовной лирики, поистине рубцовская по силе и душевной ясности «Лесная сказка»; и кристальной чистоты пейзажные стихи о снеге с оттенком философичности:

Свободный, одухотворённый,
В зрачке слезящейся луны
Он чище, чем заговорённый,
И тьмы и тьмы его полны.
Ероша прошлое порошей...»)

Небо завтракало брынзой облаков,
Ело жадно – словно грабежа боясь,
И туманов горных козьим молоком
Запивало, чуть ли не захлебываясь.
Небо») –

Рифмы в «Небе», конечно, не рубцовские, это скорее Евтушенко и Вознесенский, но зато каков сам пейзаж под его взглядом, какая близость к натуре!
Вообще поэтика Игоря Гордиенко очень своеобразная. Ближе всего по стилю из современных поэтов ему подходит Юрий Каплан, киевский поэт-шестидесятник, основатель Конгресса литераторов Украины. Конечно, они друг друга не знали – просто, видимо, имели общих поэтических предшественников. У Игоря живые метафоры в мандельштамовском стиле, ритмика и смелые, решительные авторские неологизмы, говорившие о том, что их создатель зачитывался Вознесенским и Евтушенко, были приправлены ещё и парадоксальностью Пастернака, к тому же, термины никогда не брались просто «по звучанию», для аллитерации, для красоты, но органически использовались, подходя по теме. И всё же основа его поэтики – классическая, и всё было построено на глубинных эмоциях души – «широкой», как принято говорить. Таким его сделала Россия.
Поэзия Игоря Гордиенко для севера России – пока ещё неоценённый российскими литературоведами клад. Впрочем, знаю ещё несколько человек из донецких и луганских краёв, тоже русских поэтов Украины, которые десятилетиями жили и работали в Сибири и написали немало сильных произведений об этих краях. Но именно из-за того, что наши люди всё равно в конце концов возвращаются на родину – во всяком случае, их литературное наследие в любом случае они или их знакомые пересылают на Украину, – то Россия даже не успевает узнать и оценить их вклад в свою «литературу суровых краёв». Творчество того же Родиона Северского, о котором я здесь уже упоминала, досталось не его родному Шенкурску, а Запорожью и хранится у меня. К счастью, то же произошло с творчеством Игоря Гордиенко, как ни безалаберно он относился к собственным произведениям.
Произошло это таинственно и грустно. В 2004-м, в начале года, я получила от Игоря письмо. Я не знала, что он писал его из больницы, что у него случилась «белочка», что он скоро должен умереть, уже по выходу из больницы, – но... я каким-то образом всё знала. Подтвердилось это через много лет. А тогда я только пришла в ужас от того смертельного ощущения, которое передавало письмо, и спрятала его подальше. В письме был весь беспросветный ужас существования, которое претерпевал Игорь, отражение его мук, галлюцинаций, и я никому не стала рассказывать об этом послании. Было приложено и два листочка со стихами. Игорь выражал надежду, что я как «поэтическая мама» найду, что с этим делать. А весной пришла бандероль. Письма или какого-то объяснения, что к чему, какова судьба Игоря, почему мне отсылались эти стихи, не было. На конверт стоял московский адрес, но подписан он был явно не рукой Игоря, скорее женщиной; внутри лежала тетрадь. Тетрадь, в которую Игорь, оказывается, всё-таки переписывал иногда кое-что из своего творчества, что считал у себя лучшим. Некоторые вещи оказались незаконченными, некоторые – трудно разобрать. Очевидно, что многое он, конечно, просто не стал переписывать, а может, потерял или сжёг. И всё же что-то осталось. И вошло в наши коллективные сборники. И поместилось на сайте Стихи.про. И, хотя отдельной книги у Игоря до сих пор нет (вот чем не обладаю – так это талантом находить спонсоров!), но стихи его дойдут до читателя. Это – главное.

...а узнала о его смерти я только в 2010-м, от поэтессы-сослуживицы его мамы (с последней я долгие годы не могла связаться: видимо, поменяла телефон. Адрес же знала только Таня, которая погибла в том же году). Вот тогда я и поняла загадку бандероли. Та или тот, кто её отослал, безусловно, слышал от Игоря о «Кольце», о нашем альманахе и хотел, чтобы его стихи не канули в неизвестность, – иначе тетрадь отправили бы просто маме Игоря, которая бы их не смогла опубликовать, а могли и просто выбросить. Спасибо за этот дар.

Шаги, ключи: «Еврей, на выход!»
Ваш выход в Вечность, Мандельштам!
Весна тридцать восьмого года...»)

Хочется сказать, перефразируя строки Игоря: «Твой выход в Вечность, Гордиенко!». Да сбудется!

 

2012 г.

Избранное: запорожские поэты воспоминания о былом запорізькі письменники
Свидетельство о публикации № 3359 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...


Игорь Гордиенко Воспоминания о запорожском поэте 80-90-х гг. Игоре Гордиенко, бродяге и романтике моря, тайги и севера, чья жизнь и труд были отданы России.


Краткое описание и ключевые слова для: Поэт Игорь Гордиенко: Запорожье – Вечность, транзит

Проголосуйте за: Поэт Игорь Гордиенко: Запорожье – Вечность, транзит

(голосов:2) рейтинг: 100 из 100

    Произведения по теме:
  • Прощание с поэтом
  •  Умер запорожский поэт Ян Богуславский, душа лито "Поиск". Каким он был человеком и поэтом.
  • "Я – дедом казак, другим – сечевик..."
  • Запорожские корни поэта Владимира Маяковского. Жизнь и творчество поэта В.В. Маяковского неразрывно связаны с Украиной. Виталий Шевченко.
  • Умер Валентин Устинов: космос поэзии русской
  • Умер Валентин Устинов: космос поэзии русской, явление космического масштаба, недооцененный гений. Творчество Валентина Устинова станет основой для понимания XX и начала XXI века.
  • Полная биография Павла Баулина – поэта и политика
  • Полная биография Павла Баулина – поэта и политика. Павел Баулин как поэт, политик и человек. Подробная биография и воспоминания.
  • Умер Борис Ткаля
  • После инсульта и продолжительной болезни скончался запорожский поэт, член Конгресса литераторов Украины, автор сайта Стихи.про Борис Ткаля.  При жизни автора вышло только две его книги, но было
  • Презентация книги Алексея Мурача
  • Вышел в свет поэтический сборник «Начало наших лет» поэта и одного из ведущих запорожских журналистов Алексея Мурача, трагически погибшего в 1973 г. (Запорожье, «Дикое поле», 2012).
  • Сказание о Рыцаре Поэзии
  • Воспоминания о Григории Самуиловиче Гайсинском, руководителе запорожского поэтического клуба в 70-х и ассоциации молодых писателей "ДОМ" в 90-е. Светлой памяти Учителя.
  • Эстафета литературного наследия
  • Литературное наследие: проблемы литературного краеведения, сохранение литературного наследия незаслуженно забытых писателей. Чем можно помочь для сбережения литературного наследия умерших или
  • Заметка к статье Лео «О духовности»
  • Статья о духовности вообще как о понятии и о духовности в литературе. Отклик на статью Лео «О духовности». Сколько существует духов? Духовны ли атеисты? Духовен ли М. Горький? Причины развала СССР.
  • Поэт Людмила Десятникова: трагедия судьбы
  • Статья о трагедии судьбы русского поэта Украины конца ХХ века Людмилы Десятниковой, принадлежавшей к "потерянному поколению", о её поэзии и о недавно вышедшей книге "Конец эпохи изгнаний", в которой

 
  Добавление комментария
 
 
 
 
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

Код:
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Введите код:

   
     
Поэт Игорь Гордиенко: Запорожье – Вечность, транзит