Ненужный человек (поэт Аполлон Григорьев)

Очерк литературного краеведения о человеке и поэте «невзнузданных стихий» Аполлоне Григорьеве. Валерий Кузнецов.


Прав поэт, странные сближения предлагает  порой жизнь: когда дорожный экипаж с Аполлоном Григорьевым, по собственному признанью, «человеком невзнузданных стихий», миновал громоздкие Сакмарские ворота города-крепости Оренбурга, здесь ломали крепостной вал...
Ты помнишь ли, как мы с тобой
Въезжали в город тот степной?
Я думал: вот приют покоя;
Здесь буду жить да поживать,
Пожалуй, даже... прозябать,
Не корча из себя героя.
Лишь жить бы честно...
Так в июне 1861 г. в крепости, доживающей последние дни, появился коллежский асессор Аполлон Александров Григорьев, одутловатый, светло-русый господин с открытым, напряжённым взглядом серых глаз – новый преподаватель русской словесности Неплюевского кадетского корпуса, один из оригинальнейших умов России.
Едва ли несколько оренбуржцев – читателей  журналов «Русская беседа», «Библиотека для чтения», «Русское слово» – знали Аполлона Григорьева как поэта или автора критических статей. Не сразу узнал оренбургский свет, что новый учитель играл и пел под гитару.
Да, недаром в родной белокаменной он пропадал в цыганском хоре приятеля своего Ивана Васильева. Без него, Васильева, григорьевские стихи «О, говори, хоть ты со мной» и «Цыганская венгерка» не обрели бы таких органичных, будто родившихся вместе с текстом мелодий. Через полвека Блок назовёт их «единственными в своем роде перлами русской лирики».
У Аполлона Григорьева было всё для блестящей карьеры. Сын дворянина и крепостной (родился он 16(28) июля 1822 г.), с отличием закончил юридический факультет Московского университета, увлекался вместе с языками французской и немецкой литературой и философией, Гегелем, позже – Шеллингом. К зрелым годам добавилось знание английского и итальянского языков. Сразу после учёбы поступил на службу в университетскую библиотеку, а через год стал секретарём Совета университета. Но спокойному, обеспеченному будущему он предпочёл полную неожиданностей жизнь литератора.
«Великолепно», – скажет в начале ХХ в. Блок о раннем стихотворении двадцатилетнего Григорьева «Е. С. Р.», открывающем его любовную лирику. Богом поэта была любовь. «Последнего романтика», как он себя называл, влекли типы женщин, словно обречённых на холодность, но, странно, как будто именно эта холодность и вызывала его «истерзанность тоскою», «ночи стонов безумных»... Одной из  первых в этом ряду стала «крестовая сестра» Лиза, которой в стихотворении «Е. С. Р.» он писал: «Да, я знаю, что с тобою связан я душой; между вечностью и мною встанет образ твой». Лизу выдали замуж за армейского офицера, – правда, на свадьбе она призналась в любви другу Григорьева Фету.
Скорее всего, ещё студентом Григорьев влюбился в Антонину Корш, которой посвятил многие свои «напряжённейшие» стихотворения. Возлюбленная вскоре вышла замуж за друга поэта – историка и публициста Кавелина. С этой любовной драмой в 1844 г. связан  переезд поэта из Москвы в Петербург, где впервые широко в разных журналах появляются его стихи и переводы, рассказы, повести, критические статьи.
Вернулся в Москву Григорьев только в январе 1847 г. и в том же году женился на сестре Антонины Корш – Лидии, давно интересующейся им. Их «безупречная семейная жизнь» вскоре сменилась охлаждением, а потом и враждебностью. Нет, не здесь «метеорному» поэту было обещано счастье. Счастье, а вернее, «артистическое упоение» – он всё больше убеждался в этом – грезилось в искусстве – романтической незаёмной страсти, глубине и силе чувств.
Его широкая импульсивная натура во всём требовала предельного самовыражения: если стихи, то, его же словами, «замечательные искренностью чувств», если статьи, то «ярые», «горячие». Он не останавливался перед введением в обиход новых слов и оборотов: «веяние эпохи», «живорождённые», «растительная поэзия»... Привычное для нас слово «допотопный» ввёл Григорьев, вызвав неизменные в подобных случаях насмешки рационально настроенных оппонентов, в частности, Добролюбова.
В литературно-общественной борьбе, не прекращающейся и поныне, Григорьев занимал особое место. Он не разделял крайних взглядов ни западников, ни славянофилов; первых он называл «воровскими людьми» (от старинного значения «вор» – мятежный. – В. К.), «клевретами Сигизмунда» (польского короля, одного из организаторов военной интервенции в Россию начала ХVII в. – В. К.); радикалов, требующих немедленных демократических преобразований, особенно сотрудников Некрасовского «Современника», звал «тушинцами» – то есть русскими перебежчиками в Тушинский лагерь поляков, осаждавших с Сигизмундом Москву.
Славянофильство же, писал он профессору Московского университета М. П. Погодину, «становится мне отчасти смешно, отчасти ненавистно как барство, с одной стороны, и пуританство, с другой». Вообще, Григорьев не признавал теоретиков любых направлений, считая, что теории сдерживают живую жизнь.
По общественным и литературным убеждениям Григорьев относил себя «гораздо более к пушкинской, чем к современной эпохе». Конец пятидесятых годов ХIХ в. стал для пушкинского наследия временем серьёзных испытаний. Демократические критики видели в Пушкине недостаточную образованность и непонятность для народа (!), другие делали из него приверженца «искусства для искусства», третьи, как Д. И. Писарев, заявляли о «неполезности» Пушкина для общества.
В первой статье своего обзора «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» в журнале «Русское слово» в 1859 г. Григорьев скажет фразу-афоризм, ставшую с тех пор неким ключом к явлению Пушкина, общественно востребованную (и захватанную!) с разными целями только на переходе в  ХХI в.: «Пушкин – наше всё».
Необходимо хотя бы немного расширить эту метафору, удивительную тем, что прошедшие полтора века российских катастроф подтвердили её с точностью ясновидения: «А Пушкин – наше всё: Пушкин – представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остаётся нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами. Пушкин – пока единственный полный очерк нашей народной личности, самородок, принимавший в себя, при всевозможных столкновениях с другими особенностями и организмами, – всё то, что принять следует, отбрасывавший всё, что отбросить следует...».
Нельзя не заметить органического сродства их мироощущений. Вспомним Пушкинское: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». У Григорьева: «Наши мысли вообще (если они точно мысли, а не баловство одно) суть плоть и кровь наша, суть наши чувства, вымучившиеся до формул и определений». У него же: «За высказанную мысль надобно отвечать перед Богом».
В первой половине пятидесятых годов Григорьев сошёлся, сдружился с талантливой «молодой редакцией», как её называли, журнала «Москвитянин», основанного  Погодиным. По убеждению Григорьева, «единственным коногоном» для молодёжи был художественный идеолог журнала, драматург Александр Островский. Уже первой своей пьесой «Не в свои сани не садись» он потряс публику новой национальной драматургией, в стихии которой актёры могли «жить, а не играть», а зрители – сопереживать, а не развлекаться. Это была невиданная на сцене жизненная правда искусства. До 1855 г. в «Москвитянине» Григорьев с «энергией деятельности» опубликовал около ста статей и рецензий, стихотворений и переводов.
Как всегда, у его лирики был внутренний адресат. В 1850 г. он познакомился с дочерью своего сослуживца по Московскому воспитательному дому Леонидой Визард, «единственно путной женщиной», как писал позже. Для него началась «настоящая молодость, с жаждой настоящей жизни». Это не помешало девушке остаться равнодушной к чувствам поэта и в 1855  г. выйти замуж за драматурга Владыкина. Вместе с крахом «Москвитянина», – а он перестал выходить в начале того же года, – это была катастрофа... Годами позже в письме из Оренбурга он вспомнит это время: «О мой старый «Москвитянин» зелёного цвета, – «Москвитянин», в котором мы тогда крепко, общинно соединённые, так смело  выставляли знаки самобытности и непосредственности, так честно и горячо ратовали за единственно правое и святое дело, – о время пламенных верований, хотя и смутных, время жизни по душе и по сердцу»...
Поиски по редакциям «честного куска хлеба»... Публикация «одной из серьёзнейших статей» «Об искренности в искусстве», замолчанной всеми... Тяжбы с бывшей женой... Спасением в 1857 г. стало предложение сопровождать в поездке за границу семейство Трубецких – воспитателем юного князя.
Через Петербург, Берлин, Прагу, Вену – в Венецию, Геную, Ливорно!.. Он «успел полюбить страстно и всей душою Италию – хоть часто мучился каинской тоской одиночества и любви к родине». Во Флоренции – потрясение до слёз живописной мадонной Мурильо – испанского художника ХVII в.:
Глубокий мрак, но из него возник
Твой девственный, болезненно-прозрачный
И дышащий глубокой тайной лик...
Глубокий мрак, и ты из бездны мрачной
Выходишь, как лучи зари, светла;
Но связью страшной, неразрывно-брачной
С тобой навеки сочеталась мгла...
В русской поэзии, давшей миру совершенные создания слова с его музыкой и пластикой, – немного подобных шедевров. В этом, проступившем из мрака хаоса женском образе поэт увидел загадку, томившую его всю жизнь: гармонию, в которой «есть семя разрушенья». В ней, его мадонне, слились и навсегда потерянная «неотвязная мучительница» Леонида Визард, и болезненный лик русской девушки из Флоренции Мельниковой, рядом с которой он начал было снова жить «всей полнотой страсти», упиваясь её безнадёжностью.
О, помолись!..
                       Недаром ты светла
Выходишь вся из мрака чёрной ночи,
Недаром грусть туманом залегла
Вкруг твоего прозрачного чела
И влагою сияющие очи
Болезненной и страстной облила!
«Возврат (из Италии. – В. К.) вообще был блистательный», – писал Григорьев в «Кратком послужном списке на память моим старым и новым друзьям». В доверительном  письме к Погодину – другое: «Разбитый, без средств, без цели, без завтра... На родину ведь я являлся бесполезным человеком – с развитым чувством изящного, с оригинальным, но несколько капризно-оригинальным взглядом на искусство, – с общественными идеалами прежними... но разновременными и, во всяком случае, несвоевременными...».
А что же «блистательный возврат»? Он был: истинному художнику в счастливые минуты открывается будущее. Он возвращался автором «болезненно страстных» строф «Цыганской венгерки» и «О, говори хоть ты со мной», через столетие широко озвученных Владимиром Высоцким; циклом стихотворений «Титания», «Борьба», «Импровизации странствующего романтика», навеянных или посвящённых Л. Я. Визард, «серьёзнейших», с заглядом в завтра критических статей, которые – он знал – останутся в истории литературы...
Тем более мстила ему быстротекущая действительность. Он прибивался на месяцы журнального сотрудничества то в Петербурге, то в Москве, везде убеждаясь, что время идёт по чуждым путям. С горечью писал Погодину о ещё недавних единомышленниках и о себе, «который служил и будет служить всегда одному направлению, зная, что в своих-то он и не найдёт поддержки».
Год 1861-й начался с долговой тюрьмы. В Петербурге оставаться не было сил, он впервые мечтал о покое.
В Оренбург он ехал, или, скорее, «бежал» не на пустое место. Он всегда жил «под впечатлениями литературными». С «Капитанской дочки», прочитанной в отрочестве, глуше Оренбурга, казалось, ничего не могло быть. «Семейная хроника» С. Т. Аксакова напоминала родное: «Дед... в общих чертах удивительно походил на старика Багрова». Прошлой зимой в Обществе Любителей Российской словесности В. И. Даль докладывал о своём Толковом Словаре, на треть собранном в Оренбургском крае. Энергичное заступничество Погодина, «в лицах» рассказавшего об этом Григорьеву, перевесило в пользу издания этого титанического труда.
Но одно дело поэтическая подоплёка, другое – пошлая действительность. Заботила его спутница, Мария Фёдоровна Дубровская, с которой он, «не спросяся броду, кинулся в воду» оренбургской неизвестности. В начале пятьдесят девятого, взятый за сердце «профилем цыганки, какой-то грустной красотой», он вырвал её, недавнюю уездную барышню, «из нумеров», спасая от самой себя:
Не прихоть, не любовь, не страсть
Заставили впервые пасть
Тебя, несчастное созданье...
То злость была на жребий свой
Да мишурой и суетой
Безумное очарованье.
Сейчас, пожалуй, их горячие головы объединяла выбитость из колеи. Уже из Оренбурга поэт писал новому другу – философу и публицисту Николаю Страхову: «...Причины более глубокие, чем личные невзгоды и разочарование, заставили меня осудить себя на добровольную ссылку; ...главная вина (причина причин) моего решения была – сознание своей ненужности».
Аполлон Григорьев оказался одним из немногих, у кого нашлись силы «шагать не в ногу» с веком, со второй половины 50-х гг. устремившемся к революционному апокалипсису. Мало кого интересовало, что поэту пророчески «неведомая даль грядущих дней обнажена».
В письмах Страхову, отправленных из Оренбурга, – нервные узлы времени. Одинокий воин, он изнемогает под бременем «самостояния». Июля 18: «...Что тебе сказать о себе? Хандра – вот почти одно, что выражает моё душевное состояние, – хандра полнейшей безнадёжности с неутомимой жаждой какой-либо веры. Житие веду я трезвое...». Августа 12: «Твою статью о Чернышевском, сведённом с Д. Писаревым, читал я два раза – и лично я ей крайне доволен, но вместе с тем убеждён в том, что это им (революционным демократам. – В. К.) – к стене горох! Минута принадлежит им. Минута эта пройдёт – но увы! и мы пройдём!.. Материализм ты выводишь на свежую воду – да этим им теперь не повредишь». Сентября 23: «В эти две недели воспоследовали опять каинская тоска, приливы желчи и, стало быть, прилив служения Лиэю... Общество здешнее я мало знаю, да и знать-то не хочу... Город прескучный, в особенности для меня... Мне старый собор нужен, – старые образа в окладах с сумрачными ликами, – следы истории нужны, хоть, пожалуй, и «жестокие», да типические». Декабря 12: «Медленно идут мои работы... Кроме четверга я занят по вся дни живота моего от 9 до 12 утром и от 4 до 7 после обеда в корпусе. Согласись, что тут поневоле представляет человек измученную кобылу. Но так или иначе, а статья о Толстом, и большущая, поспеет к февральской книжке (журнала «Время». – В. К.) – непременно!.. Я горжусь тем, что во времена хандры и омерзения к российской словесности я способен пить мёртвую, нищаться, но не написать в жизнь свою ни одной строчки, в которую я бы не верил от искреннего сердца...
А поэзия уходит из мира. Вот я теперь с любовью перевожу одного из трёх (Байрона. – В. К.) последних настоящих поэтов (т.е. с Мицкевичем и Пушкиным купно), – я переживаю былую эпоху молодости и понимаю, с какой холодностью отнесётся современное молодое поколение к этим пламенным строфам... к этой лихорадочной тревоге, ко всему тому, чем мы жили, по чему мы строили свою жизнь... Всё это не нужно». Декабря 15: «...Меня опять прорвёт на несколько месяцев – будет ещё, между прочим, несколько небольших статей за подписью "Ненужного человека"».
А жизнь, между тем, предъявляла свои права. Бульварно изменившая, пьющая жена, Лидия Корш, издалека жаловалась в Оренбург генерал-губернатору Безаку на отсутствие помощи от мужа. Живущая же рядом, ещё недавно лихорадочно любящая и любимая женщина из-за «проклятой претензии жить не хуже других» готова была снова пойти на улицу. Как ни заклинает поэт духов тьмы: «В жизни есть что-нибудь повыше личного страдания», силы его на исходе: «Хожу по классу и диктую грамматические примеры, – а что-то давит грудь, подступает к горлу и, того гляди, прорвётся истерическими рыданиями». Из письма к Погодину: «Из пятидесяти семи жалованья в месяц немного сделаешь, особенно в Оренбурге, граде вовсе не дешёвом. К январю у меня будут ещё уроки в Киргизской школе рублей на двадцать пять, да напишу что-нибудь».
Перед Рождеством 1861 г. обыватели увидели необыкновенные афиши: «В зале Оренбургского благородного собрания преподаватель Неплюевского кадетского корпуса Аполлон Григорьев будет иметь честь в пользу бедных г. Оренбурга  читать публичные лекции «О Пушкине и его значении в нашей литературе и жизни».
Первая лекция: «Значение Пушкина вообще и причины разнородных толков о нём в настоящую минуту», вторая: «Пушкин как наш эстетический и нравственный воспитатель», третья: «Пушкин – народный поэт», четвертая: «Пушкин и современная литература».
19 января 1862 г. поэт писал Страхову: «Первая лекция – направленная преимущественно против теоретиков (революционных демократов. – В. К.) – а здесь, как и везде, кто читает, их последователи – привела в немалое недоумение. Вторая кончилась сильнейшими рукоплесканиями. В третьей защитой Пушкина как гражданина и народного поэта я озлобил всех понимающих до мрачного молчания. В четвёртой я спокойно ругался над поэзией «О Ваньке ражем» и «о купце, у кого украден был калач» (имеются в виду стихотворения Некрасова. – В. К.), обращаясь прямо к поколению, «которое ничего, кроме Некрасова не читало», а кончил насмешками над учением о соединении луны с землёю (намёк на социалистов-утопистов. – Ред.) и пророчеством о победе Галилеянина (Христа. – Ред.), о торжестве царства Духа – опять при сильных рукоплесканиях. Что ни одной своей лекции я заранее не обдумывал – в этом едва ли ты усумнишься».
Во многих ли губерниях так помянули четвертьвековую годовщину гибели Пушкина?..
Заканчивал письмо он привычной ясно-пронзительной горечью: «Мрачна лежит теперь предо мною жизнь, почти что без значения. Гласность, свобода – всё это, в сущности, для меня слова, слова, слова, бьющие только слух, слова вздорные, бессодержательные. Гласность бордельной «Искры», свобода «Русского вестника» или теоретиков... неужели ты в серьёзные минуты самоуглубления веришь в эти штуки?».
Нет, не могли принять поэта и в здешнем обществе, разглядев в нём эту готовность честного служения делу:
Бог ты мой!
Какой ребёнок я смешной,
Идеалист сорокалетний! –
Жить честно там, где всяк живёт,
Неся усердно всякий гнёт,
Купаясь в луже хамских сплетней.
О жизни души в «городе степном» он напишет поэму «Вверх по Волге» – страстный монолог-обращение к той, с кем связан был «союзом несчастным» – последней своей привязанностью:
Ты поздно встретилась со мной.
Хоть ты была чиста душой,
Но ум твой полон был разврата.
Тебе хотелось бы блистать
Да «по-французскому» болтать –
Ты погибала без возврата,
А я мечтал тебя спасать.
Никто не мог бы спасти её, и, чтобы не погибнуть самому, он, нарушив трёхлетний договор, в мае 1862 г. «бежал» из Оренбурга, один, как до этого «бежал» из Петербурга, а ещё раньше – от семейства Трубецких в Италии.
Жизни ему оставалось немногим более двух лет. Словно подгоняемый предчувствиями, он – в сорок лет! – закончил воспоминания «Мои литературные и нравственные скитальчества». В редактируемом им театральном журнале «Якорь» публиковал свои статьи за подписью «Ненужный человек».
«Фанатически преданный своим самодурным убеждениям», он спешил договорить ненужные современникам истины. Их с оглядкой востребуют только через столетье.
В свой последний год он дважды, в июне и  сентябре, отсидел в долговой тюрьме, в её серых, грязных стенах писал статьи в «Эпоху» Ф. М. Достоевского и заканчивал перевод «Ромео и Джульетты» – в уплату кредиторам.
Выкупила его в последний раз, то есть заплатила его долги, меценатка, известная как генеральша А. К. Бибикова. Через несколько дней, 25 сентября 1864 г. он, напряжённо объясняясь с кем-то из издателей, скончался от апоплексического удара, как раньше называли инсульт...
В тридцатые годы прошлого века прах Аполлона Григорьева перенесли с Митрофаньевского на Волково кладбище в Ленинграде, в девяностые годы того же века вернувшем прежнее название – Санкт-Петербург.
Избранное: вопросы литературы
Свидетельство о публикации № 5457 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...


Проголосуйте. Ненужный человек (поэт Аполлон Григорьев).

Очерк литературного краеведения о человеке и поэте «невзнузданных стихий» Аполлоне Григорьеве. Валерий Кузнецов.


Краткое описание и ключевые слова для Ненужный человек (поэт Аполлон Григорьев):

(голосов:9) рейтинг: 100 из 100

  • Павел Баулин Автор offline 28-07-2013
Замечательная статья, Валерий Николаевич! И познавательная, и поучительная.
Невольно возникают аналогии с днём нынешним, думы о России...
Спасибо Вам за эти "серьёзные минуты самоуглубления".
П.Б.
  • Павел Баулин Автор offline 29-07-2013
На сайте сформировалась определённая этика публичных взаимоотношений его участников, главным компонентом которой является доброжелательность. В этом плане тон комментария Маргариты Викторовны, полагаю, совершенно не допустим. К чему эта агрессивность, безапелляционность? И ведь ни единого аргумента! Ах, нет, аргумент есть.
Цитата: Маргарита Мыслякова
У меня уже накипело в душе против Валерия Кузнецова: это советский поэт.
Далее (по логике комментария) должно последовать: книги Кузнецова сжечь, поэта - в каталажку.
Цитата: Маргарита Мыслякова
И занял бы соответствующее себе положение.

В духе времени! Почему-то вспомнил недавние марши неонацистов в Киеве со скандированием: "Комуняку на гілляку, москалів на ножі!".
Сложилось впечатление, что комментарии М.М. к статьям Кузнецова - задачка, подгоняемая под нужный ответ. Пригрозила же перед этим: раздраконю!
Поразила и скорострельность комментариев Маргариты Викторовны. За время между комментариями (не только на этот материал) не то, что проанализировать серьёзные статьи невозможно, но и вдумчиво прочитать-то их вряд ли удастся.
Что с тобой, Рита?!
П.Б.
  • Маргарита Мыслякова Автор offline 30-07-2013
Я приношу извинения уважаемому Валерию Кузнецову. То, что я Вам писала, оскорбительно. Но не менее оскорбительно для автора услышать упрек в авторской глухоте в том случае, когда Вы не понимаете или не хотите понять произведения.
Предлагаю нам с Вами находиться отныне в непересекающихся плоскостях. Так будет лучше для всех.
  • Татьяна Окунева Автор offline 30-07-2013
Рита, ты же умная женщина, а значит должна понимать, что упрямство не красит никого.
Замечания к стихотворению "Треугольник" тебе сделали несколько авторов, в том числе и Светлана Ивановна.
Люди выражают своё мнение. Разве это у нас запрещено?
Ты с мнением коллег не согласна? Это твоё право, но оскорблять никого нельзя.
На поэзии.ру ты, насколько мне известно, себе такого не позволяешь.
Случаи авторской глухоты не очень радуют автора, но встречаются нередко, в том числе и на нашем сайте, никто не застрахован. Они свойственны не только рядовым писателям, но и большим мастерам. Подобные ошибки у классиков русский критик и пародист начала 20 в. А. А. Измайлов назвал «пятнами на солнце».
Человека, который указал на какое-то несоответствие в произведении, нужно благодарить, а не обрушивать на него свою досаду.

С уважением, Татьяна.
  • Маргарита Мыслякова Автор offline 31-07-2013
Я ещё раз прошу всех меня извинить. Я была неправа, погорячилась. Надеюсь сохранить со всеми на сайте дружественные отношения. Обещаю, что больше такого не повторится.

Маргарита Мыслякова.
  • Валерий Кузнецов Автор offline 31-07-2013
Принимается.
  • Лео Автор offline 31-07-2013
Валерий Николаевич! Я очень переживаю за каждого автора. Позвольте использовать это комментаторское поле для того, чтобы посоветоваться со всеми уважаемыми участниками сайта (в особенности с теми, кому присуща ярко выраженная эмоциональность, так необходимая в поэтическом творчестве).
Цель предложения - максимально обезопасить от вольного или невольного нанесения обиды столь восприимчивой поэтической душе.
Как все посмотрят на следующие предложения?
- Комментаторские отзывы положительного плана выражать полностью свободно, без каких либо самоограничений.
- В случае же необходимости высказать отрицательное критическое отношение - вести речь без обращения и упоминания конкретного автора, т.е. исключительно в безличной форме и обсуждать лишь неудачную изложенную мысль (выдержку из произведения, некстати применённый художественный приём и другие предполагаемые недостатки именно произведения).
В качестве примера - следовало бы избегать такую форму: <автор такой или сякой...>. Полезно вместо этого применить: "фраза (мысль, худ. приём, рифма и пр.) такая-сякая (никуда не годится, слаба и пр.)". Иными словами - форма негативной оценки должна подвергнуться некоторой самоцензуре: следует стараться выражать негативное отношение исключительно к авторской "продукции" без какой либо личностной оценки. Спасибо.
  • Валерий Кузнецов Автор offline 31-07-2013
Мудрое предложение! Я проголосовал бы за него. Останется не задетым авторское самолюбие, - это важно.
  • Маргарита Мыслякова Автор offline 31-07-2013
Согласна, Лев Янкелевич! Спасибо.
  • Светлана Скорик Автор offline 31-07-2013
Тогда я этот пункт вношу в Этику сайта.
  • Михаил Перченко Автор offline 9-03-2016
Статья изумительная, я переполнен благодарностью автору. Аполлон Григорьев. как мерило вневременных моральных устоев, как обычная жертва времени показан блестяще и заставляет проводить аналогии, заглянуть в свои бестолковые души и дела. Авось и дойдёт что-либо. Ведь травля и зависть и мракобесие - норма для общества, где нет места искренности и доброжелательности..
  • Валерий Кузнецов Автор offline 9-03-2016
Спасибо за внимание...
  • Юрий Калашников Автор offline 18-09-2016
Благодарю Вас, Валерий Николаевич за эту статью.
Каким-то чудесным образом Вам удалось рассмотреть Нужного человека А.Григорьева именно из Вашего прекрасного (я в этом уверен) и неизвестного мне Оренбурга. Взгляд из города, где так недолго пробыл поэт щемяще чист и особо важен.
В провинциях, неизбалованных событиями, часто даже на песке остаются следы великих, посетивших эти места в "их минуты (не)роковые". И как важно это заметить и донести. Спасибо большое за эстетическое удовольствие, полученное при прочтении.
  • Валерий Кузнецов Автор offline 18-09-2016
Спасибо, Юрий! Не однажды уже говорил, что чтение - в идеале - это сотворчество с автором. Слава Богу, что совпали нравственные и эстетические волны текста и читателя, большей награды автору не найти.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Ненужный человек (поэт Аполлон Григорьев)