«Опять возрождаюсь к жизни»: Л.Толстой и Оренбургский край

Очерк литературного краеведения о Льве Николаевиче Толстом. Лев Толстой и Оренбургский край. Валерий Кузнецов.

Самое сложное в любой биографической попытке – объяснение выбора пути между стечением жизненных обстоятельств и свободной волей героя. Почему известный писатель оставляет родовой помещичий дом с давно устроенным бытом и срывается не только «в деревню, в глушь, в Саратов», а ещё дальше, в совсем необжитые места? Этого мы не знаем. Но мы можем вспомнить, что предшествовало первой поездке Льва Николаевича Толстого (а речь именно о нём) в Оренбургский край в мае 1862 га. Вот некоторые из этих обстоятельств.
С лета 1860 г. до весны следующего года Толстой предпринимает путешествие по Европе: Германия, Италия, Франция, Англия, – он хочет ознакомиться с постановкой там школьного дела. Путешествие разрывается семейной катастрофой. Осенью 1860 г. в Гиере, городе на Южном побережье Франции, умирает от туберкулёза брат Николай.
Смерть у него на руках Николеньки, «одного из лучших людей, которых встречал в жизни», с которым «связаны лучшие воспоминания», «лучшего друга», потрясла Льва Николаевича. Автора трилогии «Детство», «Отрочество», «Юность», кавказских и севастопольских рассказов, получивших горячее признание читателей, одолевают мысли о бессмысленности жизни и искусства – «прекрасной лжи». Единственное, что привязывает его к жизни, – организованная им школа для крестьянских детей в своем имении «Ясная Поляна». Из путешествия он возвращается с избытком увиденного, узнанного и прочувствованного, с «отвращением к цивилизации» и планом издания педагогического журнала. С октября 1861 г. журнал «Ясная Поляна» начинает выходить.
Толстого живо интересуют практические результаты акта освобождения крестьян от крепостной зависимости весной 1861 г. Он не скрывает критического отношения к освободительному манифесту, в котором, как пишет новому знакомому Герцену, «мужики ни слова не поймут, а мы ни слову не поверим». Он начинает «роман, героем которого должен быть возвращающийся декабрист». Он серьёзно, до вызова на дуэль, ссорится, потом мирится с Тургеневым. Пишет повесть «Казаки», начатую ещё на Кавказе; считает, что, как и брат Николенька, болен чахоткой. Берётся за работу мирового посредника в своём уезде – и устает от разборов тяжб между помещиками и крестьянами, – чаще всего он на стороне крестьян. Он ищет отдыха, лечения. Врачи советуют ехать на кумыс.
Ещё в 1852 г. в «Отечественных записках» появился очерк «Поездка на кумыс» писателя-оренбуржца М. В. Авдеева, лечившегося под Стерлитамаком в Башкирии. Читатели не могли пройти мимо строк о том, что «благотворное действие кумыса не подлежит сомнению, и крайне жаль, что у нас так мало обращено внимания на это лечение (надо сказать, и до сих пор, спустя полтора века! – В. К.), которое составляет исключительную собственность России».
Но, может быть, толстовская поездка в самарские степи сложилась бы иначе, если бы в начале 1857 г. он на протяжении шести дней не слушал в московском хлебосольном доме чтения рукописи повести главы семейства Сергея Тимофеевича Аксакова «Детские годы Багрова-внука». В дневнике он запишет: «"Детство" прелестно!». Думается, именно тогда образ «уголка обетованного», образ первозданной свежести и полноты жизни поразил воображение писателя и определил для него выбор в трудную весну шестьдесят второго.
Уже на пароходе – из Твери в Самару (Самарская губерния входила тогда в Оренбургский край. – В. К.) – в дневнике Толстого появляется знаменательная запись: «Как будто опять возрождаюсь к жизни и к сознанию её... Мысль о ничтожестве прогресса преследует». В этой поездке Льва Николаевича сопровождали, кроме неизменного ещё с кавказской службы слуги Алексея Орехова, два ученика яснополянской школы – Василий Морозов и Егор Чернов. Из Самары они проехали на лошадях 130 вёрст до села Каралыка на одноимённой речке (на границе с современным Курманаевским районом Оренбургской области. – В. К.). В позднейших воспоминаниях В. Морозов, «Васька-кот», как шутливо звал его Толстой, писал: «Ну, слава Богу, приехали на место! Это была степь, ни одной деревни не было видно, ни лесочков, ни кусточков, только видны неустроенные какие-то кибитки войлочные... Кибитка наша была не тесная, четверым нам было вполне просторно. Алексей Степанович стал разбирать вещи, привёл всё в порядок. Вскоре принесли нам два больших старых ковра и ещё какой-то войлок. Ковры были расстелены на земляном полу, а войлок был принесен для постели Льва Николаевича. В кибитке стало опрятно, как изнутри, так и снаружи. Кибитка была большая, с целую просторную избу, кругообразная, построена была на каких-то колышках и перекладинках, покрыта и обтянута довольно свежими войлоками...». Сделаем паузу, заметим: сам строй повествования крестьянского сына Морозова, обречённого, в силу вещей, на безграмотность, говорит о чуде невиданной по тем временам толстовской школы образования, свободной от насилия, рутины, казёнщины: «...Ночь мы спали крепко, уставшие с дороги. Наутро мы встали не рано, солнце было высоко, кибитку нашу прожарило, в ней было как в жарко истопленной комнате. Алексей Степанович уже сготовил самоварчик. На низеньком столе лежали яйца, ломтиками хлеб, тоненько, по-барски, и соль; это был завтрак для нас всех... Лев Николаевич больше любил яйца всмятку, распустит яйца в стакане, накрошит ржаного хлеба, посолит солью, размешает и ест. Мы тоже больше ели эту еду».
В конце июня из Самары в Ясную Поляну идет письмо троюродной тетке Т. А. Ергольской – воспитательнице Толстого, рано потерявшего родителей, одной из самых доверенных его корреспонденток: «Живём мы в кибитке, погода прекрасная. Я нашёл приятеля Столыпина (А. Д. Столыпина, флигель-адъютанта Александра II, отца будущего министра внутренних дел и председателя Совета министров П. А. Столыпина. – В. К.) атаманом в Уральске и ездил к нему и привёз оттуда писаря, но диктую и пишу мало. Лень одолевает при кумысе. Через две недели я намерен отсюда уехать, и потому к Ильину дню думаю быть дома. Меня мучает неизвестность в этой глуши и ещё мысль о том, что я безобразно отстал в издании журнала...».
Пока же, по воспоминаниям В. С. Морозова, Лев Николаевич пил кумыс, слушал песни башкир, играл с ними в русские и местные игры, боролся (по свидетельству Степана Берса, Толстой одной рукой поднимал до пяти пудов. – В. К.), словом, рад был сбросить с себя условности светской жизни: «Даже четырёх-, пятилетние башкирёнки, встречаясь с ним, кивали головой, улыбаясь, и обзывали его: – Княсь Тул. (Это значило: «Тульский князь»)».
Между тем, в Ясной Поляне происходили драматичные события: III отделение, установившее с начала года тайное наблюдение за Толстым (сказалось, видимо, его общение с Герценом в Лондоне и польским революционером Лелевелем в Брюсселе), произвело обыск в его доме и двух соседних школах. Оповещённый об этом Ергольской, взбешённый Толстой оставил Каралык и в конце июля оказался дома. Оттуда он писал в Петербург родственнице, близкой ко двору, А. А. Толстой: «Какой-то из ваших друзей, грязный полковник, перечитал все мои письма и дневники, которые только перед смертью думал поручить тому другу, который будет мне тогда ближе всех; перечитал две переписки, за тайну которых я бы отдал всё на свете, – и уехал, объявив, что он подозрительного ничего не нашёл. Счастье моё и этого вашего друга, что меня тут не было, – я бы его убил! Мило! Славно! Вот как делает себе друзей правительство».
Через месяц в Петербург отправлено письмо в другой тональности, но с тем же негодованием – Александру II. С тех пор Толстой уже не выходил из состояния внутренней оппозиции правительству и самодержавию как форме правления.
Шестьдесят второй год оказался годом знаменательных неожиданностей для писателя, – он познакомился с будущей женой Софьей Андреевной Берс, мать которой была «лучшим другом детства» его сестры Марии Николаевны и его самого. Софья Андреевна так вспоминала их первое сердечное общение в имении её деда «Ивицы» в пятидесяти верстах от Ясной Поляны: «...Лев Николаевич оживлённо разговаривал и удерживал нас. Но мама нашла, что всем пора отдохнуть, и строго велела идти спать. Мы не смели ослушаться. Уже я была в дверях, когда Лев Николаевич меня окликнул:
– Софья Андреевна, подождите немного!
– А что?
– Вот прочтите, что я вам напишу.
– Хорошо, – согласилась я.
– Но я буду писать только начальными буквами, а вы должны догадаться, какие это слова.
– Как же это? Да это невозможно! Ну, пишите.
Лев Николаевич счистил щёточкой все карточные записи, взял мелок и начал писать. Мы оба были очень серьёзны, но сильно взволнованы. Я следила за его большой красной рукой и чувствовала, что все мои душевные силы и способности, всё моё внимание были энергично сосредоточены на этом мелке, на руке, державшей его. Мы оба молчали.
«В.м.и п.с.с.ж.н.м.м.с.и н.с.», – написал Лев Николаевич. «Ваша молодость и потребность счастья слишком живо напоминают мне мою старость и невозможность счастья», – прочла я.
Сердце моё забилось так сильно, в висках что-то стучало, лицо моё горело, – я была вне времени, вне сознания всего земного: мне казалось, что я всё могла, всё понимала, обнимала всё необъятное в эту минуту.
– Ну, ещё, – сказал Лев Николаевич и начал писать: «В в.с.с.л.в.н.м.и в.с.Л.З.м.в.с.в.с.Т.».
«В вашей семье существует ложный взгляд на меня и вашу сестру Лизу. Защитите меня вы с вашей сестрой Танечкой», – быстро и без запинки читала я по начальным буквам.
Лев Николаевич даже не был удивлён. Точно это было самое обыкновенное событие...».
Вскоре, после мучительных сомнений в себе, в своей избраннице Толстой объяснился с ней и услышал в ответ «да». В конце сентября, через несколько дней после свадьбы в письме к А. А. Толстой он делился самым сокровенным: «Я дожил до 34 лет и не знал, что можно так любить и быть таким счастливым». Новые семейные заботы, работа над эпопеей «Война и мир», яснополянское помещичье хозяйство почти на десять лет приостановили степные поездки писателя.
«Я хвораю почти всю зиму... – сообщал Толстой в одном из писем конца декабря 1870 г. – Занят же страстно уже три недели – не угадаете, чем? Греческим языком. Дошёл до того, что читаю Ксенофонта почти без лексикона». В июне следующего года в письме к Фету вырывается: «Упадок сил и ничего не нужно и не хочется, кроме спокойствия, которого нет. Жена посылает меня на кумыс в Самару или Саратов... Нынче еду в Москву и там узнаю, куда».
Куда – выяснилось по дороге. С братом жены – шестнадцатилетним Степаном Берсом – и слугой И. В. Суворовым Толстой приехал в уже знакомые места, в Каралык. В письме к жене: «Башкирцы мои все меня узнали и приняли радостно; но, судя по тому, что я увидел с вечера, у них совсем не так хорошо, как было прежде. Землю у них отрезали лучшую, они стали пахать, и большая часть не выкочёвывает из зимних квартир». В следующем письме ей же: «...неудобства жизни привели бы в ужас твоё кремлёвское сердце (семья Берсов жила в Московском Кремле, где отец Софьи Андреевны служил врачом. – В. К.): ни кроватей, ни посуды, ни белого хлеба, ни ложек... Но неудобства эти нисколько не неприятны...».
Кумыс творил обычные чудеса, – уже в конце июня Толстой сообщал жене: «То, на что я жаловался, тоска и равнодушие прошли; чувствую себя приходящим в скифское состояние, и всё интересно и ново. Скуки не чувствую никакой. Ново и интересно многое: башкиры, от которых Геродотом пахнет, и русские мужики, и деревни, особенно прелестные по простоте и доброте народа. Я купил лошадь за 60 рублей, и мы ездим со Стёпой... Я стрелял уток, и мы ими кормимся. Сейчас ездили верхом за дрофами, как всегда, только спугнули, и на волчий выводок, где башкирец поймал волчонка... Ничего вредного самому не хочется; ни усиленных занятий, ни курить... ни чая, ни позднего сиденья».
В очередном июньском письме к жене Толстой рассказывает об охотничьей поездке: «Принимали нас везде с гостеприимством, которое трудно описать. Куда приезжаешь, хозяин закалывает жирного курдюцкого барана, ставит огромную кадку кумысу, стелит ковры и подушки на полу, сажает на них гостей и не выпускает, пока не съедят его барана и не выпьют его кумыс. Из рук поит гостей и руками (без вилки) в рот кладёт гостям баранину и нельзя его обидеть».
В письме к жене от 29 июня: «Пишу из Бузулука. Это 90 вёрст от нас. Мы приехали сюда с Стёпой, вдвоём переночевали и нынче, 29 вечером едем домой. Поездка очень удалась... Ярмарка (ежегодная «петровская». – В. К.) очень интересная и большая. Такой настоящей, сельской и большой ярмарки я не видал ещё. Разных народов больше 10, табуны киргизских лошадей, уральских, сибирских». Характерный эпизод подметил тогда же Степан Берс: «Какой-то пьяный мужик вздумал обнять его (Толстого. – В. К.) от избытка добродушия, но строгий и внушительный взгляд Л. Н-ча остановил его. Мужик сам опустил руки и сказал: «нет, ничаво, нябось».
Толстой в письме к Фету через несколько недель: «...как следует при кумысном лечении, с утра до вечера пьян, потею и нахожу в этом удовольствие. Здесь очень хорошо и значительно всё... Я – как и везде, примериваюсь, – не купить ли имение. Это мне занятие и лучший предлог для узнания настоящего положения края».
Имение Лев Николаевич купил на пересыхающей речке Тананыке, притоке Бобровки, впадающей в реку Бузулук. И после организационной летней поездки 1872 г. на следующую весну приехал сюда уже всей семьёй.
«Рядом с плохоньким деревянным домиком, – вспоминал сын Толстого Илья, – в степи были разбиты две... кибитки, в которых жил наш башкирец Мухамедшах Романыч со своими жёнами... Кумыс был невкусный, кислый, но папа и Стёпа его любили и пили помногу. Приедут они, бывало, в кибитку, садятся, скрестивши ноги на подушки, разложенные полукругом на персидском ковре, Мухамедшах Романыч приветливо улыбается свои безусым старческим ртом, и из-за занавески невидимая женская рука пододвигает полный кожаный турсук кумыса. Башкирец болтает его особенной деревянной мешалкой, берет ковш карельской берёзы и начинает торжественно наливать белый, пенистый напиток по чашкам. Чашки тоже карельской берёзы, но все разные... Папа берёт самую большую чашку обеими руками и, не отрываясь, выпивает её до конца...».
В этом, 1873 г. скифскую безмятежность весенней степи опять нарушила сильнейшая засуха. Это был третий подряд неурожай, который должен был «довести до нужды прежде бывших богатыми крестьян, и до нищеты и голода почти 9/10 всего населения». В остро публицистичной статье «Издателям "Московских ведомостей"» Толстой писал: «Прожив часть нынешнего лета в деревенской глуши Самарской губернии, и будучи свидетелем страшного бедствия, постигшего народ... я считаю своим долгом описать, насколько сумею правдиво, бедственное положение сельского населения здешнего края и вызвать всех русских к подаянию помощи пострадавшему народу». Перепечатанная в других газетах, статья, по выражению публициста А. Пругавина, оказалась «громом, заставившим всех перекреститься», – стала поступать помощь от частных лиц. Сам Толстой, по свидетельству того же публициста, «обходил наиболее нуждающиеся крестьянские дворы... помогал беднякам, снабжая их хлебом и деньгами». Правительство призывов о помощи не услышало...
Почти ежегодно с семьей или ближайшими родственниками Толстой посещает «тихий приют в самарских степях». Он приезжает на «петровские» ярмарки, устраивает с башкирами праздничные конные скачки, приобщает старших детей к страде с её «первобытным способом молотьбы», когда связанные в круг «голова к хвосту» лошади пускаются рысью и вытаптывают зерно из снопов.
В 1876 г., задумав конный завод, он, один из первых пассажиров Самаро-Оренбургской «чугунки», едет в Оренбург для покупки лошадей. В поездке знакомится с оренбургским купцом Деевым, по определению писателя, из «очень интересных людей». Деев подарил Толстому тигровую шкуру... Здесь же писатель встретился с сослуживцем по Крымской войне, бывшим начальником штаба артиллерии, а теперь оренбургским генерал-губернатором Н. А. Крыжановским. От этих дней сохранился бланк телеграммы жене 12 сентября: «Чугунка задержала два дня Оренбург здоров очень интересно телеграфируй о себе Самару беспокоюсь Толстой». Общение писателя с Крыжановским могло быть вызвано и возрастающим интересом к одному из его колоритнейших предшественников на этом посту – В. А. Перовскому. Из письма А. А. Толстой: «У меня давно бродит в голове план сочинения, местом действия которого должен быть Оренбургский край, а время – Перовского... это лицо, как историческое лицо и характер, мне очень симпатично». В связи с этим замыслом интересовали писателя и «Письма к другу о походе в Хиву» В. И. Даля.
Лев Николаевич покупает и второй участок земли на речке Моче – в 4000 десятин, занимается земледелием и коневодством, но жизнь помещика начинает приходить в противоречие с собственным «толстовством» – идеями о жизнеустройстве на принципах коммуны, хозяйственная его деятельность идёт на спад. Конец 70-х – начало 80-х годов для Толстого – время духовного кризиса, переворота во взглядах на политическое, экономическое, нравственное устройство дворянского общества. Художнически зорко наблюдая крестьянскую жизнь в Ясной Поляне и самарских имениях, Толстой приходит к убеждению, что «собственность, ограждаемая насилием... – это зло». Подобные чувствования сквозят в его дневниковых записях тех лет: «Праздность. Стыд»...
Пересматривает писатель и прежние религиозно-нравственные воззрения – в начатых весной 1881 г. «Записках христианина» со свойственной ему страстностью исповедует найденную в Евангелии истину: «Смысл человеческой жизни есть учение Христа, радость жизни есть стремление к исполнению этого учения, и потому всё, что согласно с учением, мне любезно и радостно, всё, что противно, мне гадко и больно». В непрерывных, часто мучительных «исканиях Бога» Толстой со слугой С. П. Арбузовым и учителем яснополянской школы Д. Ф. Виноградовым совершил пешее, далеко за сотню верст, путешествие в Оптину Пустынь – мужской монастырь близ Козельска. И. С. Тургеневу он писал: «Паломничество моё удалось прекрасно. Я наберу из своей жизни годов 5, которые отдам за эти 10 дней».
И всё же в своей духовной вселенной страдающий богоборец Толстой нашёл место лишь совершенному человеку Христу – необожествлённому мыслителю и Учителю и отказал Церкви как собранию несовершенных людей. Как писал исследователь Оптиной Пустыни И. М. Концевич, «из всех мыслителей, общавшихся со старцами, дальше всех от оптинского духа был Л. Н. Толстой. Из-за его крайней гордости старцу Амвросию трудно было вести с ним беседу, которая сильно утомляла старца. После своего отлучения Толстой больше со старцами не виделся. Так, однажды подойдя к скиту, он остановился: какая-то невидимая сила задержала его у святых ворот.
В последние дни своей жизни, почувствовав приближение смерти, Толстой, бросив всё, направился в Оптину Пустынь, бежав от своего ближайшего атеистического окружения. Когда оптинский старец о. Варсонофий по поручению Святейшего Синода прибыл на станцию Астапово, чтобы принести примирение и умиротворение умирающему, он не был допущен к Толстому всё тем же окружением, по сути дела, поправшим последнюю волю писателя. Л. Толстой умер без покаяния и был похоронен по-язычески. Старец Варсонофий до конца своей жизни без боли и волнения не мог вспоминать об этой поездке».
Летом 1883 г. Толстой в десятый – и последний – раз приезжает в самарские степи. Жене он пишет: «Дорогой видел много переселенцев – очень трогательное и величественное зрелище». Толстовское восклицание относит нас к дневниковой записи Софьи Андреевны 3 марта 1876 г.: «Вчера Лев Николаевич подошёл к столу, указал на тетрадь своего писания и сказал: «Ах, скорей, скорей бы кончить этот роман (т.е. «Анну Каренину») и начать новое. Мне теперь так ясна моя мысль. Чтобы произведение было хорошо, надо любить в нём главную, основную мысль. Так в «Анне Карениной» я люблю мысль семейную, в «Войне и мире» любил мысль народную, вследствие войны 12-го года, а теперь мне так ясно, что в новом произведении я буду любить мысль русского народа в смысле силы завладевающей». В годы заволжских поездок творческое воображение писателя не оставляла мирная воля русского народа-земледельца в освоении громадных российских пространств. Творческие замыслы Толстого, связанные с Оренбургским краем, например, роман «Декабристы», где прототипом главного героя должен был стать В. А. Перовский, остались в набросках, письмах, дневниках. На революционера Е. Е. Лазарева из оренбургского села Грачёвки похож, как утверждает С. Л. Толстой, Набатов из «Воскресения».
В письме Афанасию Фету Толстой делится одной из тайн своей мастерской: «Для того чтобы работать, нужно, чтобы выросли под ногами подмостки». В его степной – от горизонта до горизонта – лаборатории, где ничего не менялось со времён Геродота, мир представал лишь в эпических проявлениях. Возможно, здесь додумывал Толстой свою эстетику реализма, по которой «ценность писателя измерялась не тем, что он сделал для литературы, а тем, что он сделал для жизни». Истоки этой эстетики – в величайшем явлении отечественной литературы ХI века – «Слове о полку Игореве». Творческую «несоизмеримость ни с чем» писателя видели многие: «Толстой – это слон, – говорил Тургенев; это Шекспир, Шекспир! – восклицал при чтении «Войны и мира» Флобер; Я могу, – признавался Хемингуэй, – написать не хуже или лучше многих, но я был бы безумцем, если бы вздумал состязаться с Толстым».
Степные поездки Толстого в нетронутые просторы и «скифскую» простоту жизни, возможно, были необходимейшим творческим условием в нелёгкую пору создания «Казаков», «Войны и мира», «Воскресения», «Исповеди»... Отсюда понятнее это выплеснутое из глубины души: «Опять возрождаюсь к жизни...», звучащее как «опять возвращаюсь к творчеству».
Избранное: вопросы литературы
Свидетельство о публикации № 5624 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...


Проголосуйте. «Опять возрождаюсь к жизни»: Л.Толстой и Оренбургский край. Очерк литературного краеведения о Льве Николаевиче Толстом. Лев Толстой и Оренбургский край. Валерий Кузнецов.

Краткое описание и ключевые слова для «Опять возрождаюсь к жизни»: Л.Толстой и Оренбургский край:

(голосов:4) рейтинг: 100 из 100

  • Светлана Скорик Автор offline 11-08-2013
Очень сложно писать о такой сильной и противоречивой личности, какой был Лев Толстой. Он, может быть, и сам себя не понимал до конца, столько в нём было всего-разного. А уж тем более куда нам понять. Сплошные загадки характера и судьбы. Та же кончина, те же отношения с православием. Или отношение к женщинам: от "Крейцеровой сонаты" до чудесной Наташеньки Ростовой. И настроения - от чернейшего пессимизма до восторженного приятия и благословения всего в жизни. Толстой, как сама жизнь, неоднороден и необъятен. А этот очерк помогает увидеть более пристально ещё один период его жизни, за что Вам большое спасибо, Валерий Николаевич.
Очень большое дело делаете, воскрешая для нас классиков не как давно умерших писателей и поэтов, которых все когда-то "проходили", а как живых людей, чьи мысли и поступки созвучны нашим и часто вызваны похожими обстоятельствами, вопросами, что волнуют нас и сейчас. Что-то из их жизни служит примером, что-то - предостережением. Устанавливается неразрывная связь, творческая цепочка преемственности. Крайне признательна за Ваш вклад и в этот раздел сайта!
  • Валерий Кузнецов Автор на сайте 8-10-2013
Светлана Ивановна, к моменту этой публикации обстоятельства моего переселения помешали поблагодарить Вас за внимательное аналитичное прочтение очерка, делаю это сейчас. С пожеланием творчества, Ваш В.К.
  • 25-12-2013
Почему нельзя скопировать отдельные предложения?! мне для презентации надо! -.-"
Инкогнито.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
«Опять возрождаюсь к жизни»: Л.Толстой и Оренбургский край