Любить и прощать

Автобиографическая повесть. В той стороне, где заходит солнце, мой дом детства. Непростого полусиротского детства, пахнущего сиренью, шелковицей, полынью, а ещё - моим любимым вишневым вареньем.

(Повесть)

Часть первая

КАРМЕНСИТА


Когда однажды почтальон принёс письмо с незнакомым адресом – Рига, ул. Мартас №1 кв.5 – все решили, что это ошибка, тем более что и фамилия была незнакомая. В конверт была вложена фотография красивой, уверенной в себе женщины, которая опиралась на руку высокого худощавого мужчины с удивительно светлыми глазами. «Да это же наша Анна!..» – ахнули сёстры. Тут же на свет Божий была извлечена небольшая старая фотография (единственная, уцелевшая за время эвакуации), на которой ещё молодые мать и отец сидели в окружении пятерых детей.

Отец умер в далёком 26-м году. Заработав в городе пуд муки, нёс его пешком в Тарасовку по весенней распутице, проваливаясь в рыхлый ноздреватый снег; слёг в горячке и вскоре умер.
Старшая, статная гордячка Анна, училась в то время в городе на каких-то курсах. Влюбившись в красавца Марка Райзмана, каким-то образом переделала документы и стала Аллой Борисовной. И только тогда, после долгих уговоров сына, Двойра Моисеевна дала согласие на брак. Но счастье было недолгим. НЭП приказал долго жить, да не дал шанса. Марка арестовали, и Анна-Алла, с передачей в руках, подолгу выстаивала в очередях, в надежде хоть что-то узнать о муже. Она ещё не знала, что первая волна репрессий уже свалила в кучу правых и виноватых, смяла и – кого растоптала, рассеяла по свету, а кого и просто уничтожила. Тогда же погиб и брат Коля; как говорили о нём в семье – комсомолец и правдолюбец. Анна несколько раз наведывалась домой и так же внезапно уезжала, не говоря ни слова. И сёстрам почему-то казалось, что жизнь её так же легка и красива, как и она сама, а так ли было на самом деле, никто не знал.

И вот теперь – письмо. Обидно было, что старшая сестра до сих пор была непонятной легендой из чужой незнакомой жизни. А впрочем, обиды не было, но лёгкая досада всё же была: ведь за пять лет мирной жизни Алла объявилась лишь этой весной. Оказалось, замужем за латышом, каким-то то ли журналистом, то ли писателем. И никто не знал, что сестра воевала; получив тяжёлую контузию, валялась по госпиталям, и только известие о Победе привело её в какое-то подобие чувства. Выписавшись из госпиталя, идя по разрушенному Сталинграду, случайно встретила Вилли Яновича, с которым когда-то выходили из окружения. Был он худым, с жёлтым болезненным лицом, в коротких – выше щиколоток – брюках. Не человек – тень. И только глаза остались прежними – ясными, живыми, с весёлой искоркой где-то на самом донышке. В таких глазах не страшно было и утонуть. Они бы и утонули – в слезах, – если бы прохожие не задевали их, спеша по своим неотложным делам. А потом долго тряслись в общем вагоне, голодные и счастливые, а поезд уносил их всё дальше и дальше к далёкому Балтийскому морю.

Вокзал, этот живой причудливый организм, состоящий из людской суеты, чемоданов, баулов, возгласов «Наконец-то!..», междометий, смеха и слёз – оглушил, закрутил и выбросил где-то на краю перрона. Василий волновался, ожидая сестру. В той, довоенной жизни, она не баловала своими письмами. А тут, узнав, что Аннушка оставила его с двумя детьми («Как странно, что обе они Анны...» – думалось с тех пор), стала писать, умоляя отдать ей Тату, приводя веские доводы, что так будет лучше им всем.

Близился вечер. Поезд запаздывал.
Снующие по перрону люди жили, казалось, – каждый в своём ритме, со своим личным мироощущением, не замечая никого вокруг. Ему, не любящему толчеи, надоело смотреть на этот людской поток, и он стал наблюдать за увядающим закатом. Зажглись фонари. И вдруг – голос диктора: поезд такой-то прибывает на первую платформу... Он побежал, натыкаясь на людей, таких же, как он, – спешащих, растерянных, ища глазами номер вагона, указанный в телеграмме. Выйдя из вагона, сестра первая его узнала.
– Василёк... – услышал он и вздрогнул. Она ещё в детстве называла его всегда Василёчком, и он почувствовал, как по щекам от неожиданности потекли слёзы.
– Аллочка, сестричка, родная моя!.. – он давно уже привык к её новому имени и всегда, даже мысленно, называл её именно Аллочкой. А сестры Миля и Мария, жизнь которых почему-то не сложилась, с едкой иронией: «Наша Аллочка».
Василий обнял сестру, оглядел смущённо. Да она в положении...
Вот это радость! Теперь она не будет просить его отдать Тату, всё равно он бы не согласился. Ведь это только щенков отдают с лёгким сердцем, и то если «в хорошие руки».

Придя с работы, Вася застал мать в слезах.
– Да как же мне не горевать, Василь, – твердила она. – Всё в нашей семье не так, как у других. Если и случается что-то хорошее, так и то с опозданием. Будто ваш поздний ангел мимо пролетел, а чужой мимоходом горсть семян бросил...
Сын слушал и не понимал, что же должно было стрястись, чтобы мама стала говорить такие странные и непонятные слова?
– Ты так поздно женился, а теперь маешься сам с двумя детьми. Алла вот на пятом десятке... сподобилась... Я и сама в сорок лет Валюшу родила, но она у меня шестою была, а тут – первенец в такие годы? И кто бы ей поверил? А Миля с Марусей и вовсе в девках остались. Кто побойчее, сразу после войны мужиков порасхватали, а эти две... тихони... – всхлипывала мать. И так это было непривычно – и мамины причитания, и то, что слово «тихони» она произнесла почти бранным тоном.
На вопрос, где Алла, мама ответила:
– А ты что, не знаешь эту шалопутную? Не успела приехать – мотнулась куда-то. («И это в её положении!..» – подумал брат.) А Тата так и не идёт к ней на руки. Почувствовала, что та хотела отнять её у нас, что ли?
– А это что? – спросил сын, увидев у мамы на коленях маленькую, вышитую гладью подушечку-думку с пришитыми по углам атласными лентами, не понимая их предназначения.
Она ещё больше залилась слезами и, кроме как «эта артистка», ничего нельзя было понять. Вытерев слёзы и махнув рукою – мол, потом узнаешь, – мать пошла на кухню.
Сёстры, придя с работы, только вздыхали и прятали глаза, не отвечая ни на какие вопросы. Только иногда переглядывались и перешёптывались, и тогда он слышал приглушённый смех и какие-то непонятные фразы, которые начинались словами: «Эта доморощенная Карменсита...», а дальше было не разобрать.

Семья, привыкшая ужинать вместе, ждала приезжую. Алла стремительно вбежала в калитку, неся с собою веселье и запах дорогих духов. Лёгкое крепдешиновое платье, подхваченное на талии тонким кожаным ремешком, струилось вокруг её стройных, быстрых ножек. Столько нерастраченной энергии и молодого задора было в этой, действительно артистической, натуре, что брат засмеялся и протянул к ней руки. Только что это? А где же, где?.. Он растерялся, не находя слов. Что-то гулко ударило в грудь, горячей волной плеснуло в лицо. Видя его замешательство, Алла обняла брата, уткнувшись лицом в его худую шею:
– Прости, Василёк. Я всё объясню, прости...

...Последнее письмо брата было довольно резким. Но Алла была не из тех, кто долго предаётся унынию. Видать, не умер ещё в ней великий режиссёр, и однажды она объявила обезумевшему от счастья мужу, что беременна. А так как поздняя беременность сложна и опасна, нужно себя беречь. Вилли Янович и так окружал её заботой и вниманием, а теперь просто боготворил. Она перенесла его старый любимый плед в кабинет, где он работал, сказав, что близость может повредить ребёнку. Вилли не прекословил. А чтобы ни у кого, даже у соседей, не возникало подозрений, пришила к маленькой подушечке ленты и подвязывала её к животу под платье. Потом Алла сказала мужу, что хочет поехать к маме на южное солнце  «поглощать витамины», которые так необходимы для благополучной беременности. Там и родит, а потом уже вернётся домой. Муж начал было роптать, но Аллочка, которая привыкла всё делать по-своему, настояла на отъезде. Рассчитывая на авось, верила, что всё как-нибудь образуется...

Приехав в Запорожье, Алла начала поиски. Но совсем маленьких детей-сирот не было, и она уже пожалела, что так плохо обошлась с мужем. Может, он и сам был бы не против усыновить какого-нибудь ребёнка?..
Однажды Мария, сдав наспех дела, приехала с работы раньше обычного.
Вышло так, что её подруга, работающая санитаркой в роддоме, рассказала, что к ним ночью поступила роженица со схватками, родила маленького слабенького мальчика, а утром вылезла в открытое окно и убежала. Нежеланный ребёнок?.. На неё даже историю болезни не успели завести, вот и ищи теперь ветра в поле!..
Алла сразу же собралась и поехала в роддом, но ей сказали, что главврач уже ушёл и будет только завтра. А ребёночек спит, но очень слабенький, и выживет ли – одному Богу известно, потому как восьмимесячный. А через неделю Вася сажал в самолёт сестру с ребёнком, которому было всего восемь дней от роду. Она и здесь настояла на своём, не поддавшись на уговоры, мол, «Побудь пару месяцев, пусть мальчик окрепнет, тогда и поедешь». И только перед посадкой в самолёт Алла расплакалась, на миг показавшись ранимой и незащищённой, но только на миг.

Возвращаясь домой, трясясь на попутке, Василь вспоминал, как неумело сестра держала на руках маленький белый свёрток с большим голубым бантом.
Ничего, она и с этой ролью справится, она сильная!..
Когда Василий приехал домой, дети уже спали. Возле Таты на подушечке-думке лежала маленькая гуттаперчевая куколка, которую Алла привезла из Риги. «Только бы молоко в дороге не прокисло...» – подумал он, поправляя одеяльце.


САМЫЙ НАСТОЯЩИЙ ПОДАРОК

Сегодня у Таты необычный день рождения. Настоящий, потому, что она получила Самый Настоящий Подарок. И это не были, как в прошлом году, зимние ботиночки, которые так легко потом скользили по первому снегу. Не книжки-раскраски с набором карандашей, и даже не алый атласный бант, который сорвало ветром с её маленькой пшеничной косички, когда они с бабушкой плыли на теплоходе в Тарасовку к каким-то там «родичам».

Тата запомнила лучше всего дедушку Сергея, который был... был... Как это? – крас-но-де-ревщиком, вот! «Ох, и трудное слово!» – подумала она и попыталась произнести его вслух. Странно только, что никакого красного дерева в мастерской она не увидела, только какие-то доски да железки. Зато сколько красивых воздушных завитушек! – белых, кремовых, желтоватых... Солнце заглядывало в окна, золотило стружку, подсвечивало, согревая её, и вокруг плыл ни с чем несравнимый аромат. И что ещё ей нравилось – каждая дощечка пахла по-своему. Это ей дедушка Серёжа объяснял, называя разные деревяшки именами деревьев, и это было интересно и весело.
В горнице красного дерева тоже почему-то не было. Посреди комнаты стоял большой стол, покрытый праздничной скатертью, вдоль стен – лавки, украшенные резьбой, кадки с цветами у окна да картины в углу. И у них тоже были свои имена. (Дома таких картин не было.) Бабушка Паша ей рассказывала, но Тата запомнила только две: Николая, потому что так звали папиного брата, который погиб уже после какой-то там «революции», и Богородицу с мальчиком на руках, у которого были грустные взрослые глаза, как у её брата Володи, когда он болел «свинкой».
Сидеть в комнате было скучно. В мастерской куда интересней! Девочка ложилась на постель из ароматной стружки и закрывала глаза. Тело становилось лёгким, почти невесомым, и ей начинало казаться, что она плывёт куда-то... К лесному аромату примешивался запах молока. Это бабушка Паша: «Вставай, моя хорошая, попей молочка. Ну и худущая, чем они там живут, в этом городе!?» Тата не хочет молока, она любит клубнику. Конечно, это же клубникой пахнет! Это папа: «Тата, пойдём клубнику рвать. Надо же, я и не думал, что у нас уже в этом году клубника будет!» Или нет, это не клубника вовсе. Это мама качает её на руках, и от неё так удивительно пахнет – духами и ещё чем-то, Тата не знает чем... Мама? Нет, Тата не может её помнить. Это не мама. Это тётушка, и она опять кричит: «Ну что за девчонка, снова трогала мою "Красную Москву"?!»
Тата засыпала и не слышала, как маленькая пышная бабушка Паша брала её на руки, заносила в дом и клала под образами. «Господи, спаси и сохрани... – шелестело в горнице. – И вразуми матерь неразумную, ибо не ведает, что творит...»

А сегодня у Таты день рождения. Проснувшись, она увидела на столе возле кровати какие-то свёрточки. А в коробочке оказалась самая настоящая брошка, как у соседской Лили, которая уже ходит в школу. На тоненькой булавочке раскрыли ладошки три изумрудных листочка, а на маленькой веточке висели красные ягоды смородины. Тата попыталась приколоть брошь к длинной фланелевой ночной сорочке, которую ей сшила тётя Мария, папина сестра. Она была весёлая и всегда что-то напевала, но иногда ни с того ни с сего плакала и говорила, что «если б не эта война», и у неё, наверное, была бы своя Татка, да и Вовка тоже. А их «матинке» ничего, кроме «гулек», не надо, вот она и «завеялась в дальние дали». Знать бы, где эти дальние дали!? И зачем маме какие-то чужие гульки, когда у дяди Феди в соседнем дворе их видимо-невидимо. Тата даже нарисовала в альбоме, как они кувыркаются в небе.
Иногда ветер приносит во двор красивые пёрышки, Тата собирает их и складывает в шкатулочку, которую ей смастерил дедушка Серёжа. Там ещё лежит красивая лиловая пуговичка с маминого платья – так папа сказал, – и разноцветные стёклышки. Тата так долго думала обо всём этом, что у неё разболелась голова. Она завернула брошь в красивый шёлковый лоскуток и положила в шкатулку, которую закрыла лаковой крышечкой.

– Что же ты остальные подарки не разворачиваешь? А я тебе варежки связала, – сказала бабушка, заходя в спальню и протягивая синие варежки с белыми снежинками на них. Тата засунула варежки под подушку и пошла на кухню, завтракать. Есть не хотелось, поэтому её отправили во двор «нагуливать аппетит». Пушок, пёс неизвестной породы, которого никогда не сажали на цепь, дремал в конуре; играть ему почему-то не хотелось, и девочка вернулась в дом.
«Кто же это подарил мне такую красивую вещичку? – думала Тата, снова вынимая свою драгоценность. Она смутно помнила, как её, сонную, целовала тётушка, потом папа что-то говорил и гладил по волосам.
Тата сняла кофточку, в которой гуляла во дворе, и приложила веточку к платью. На стареньком клетчатом платьице красные ягодки не смотрелись. Ей подумалось, что если бы у неё была мама, а у мамы дивное крепдешиновое платье (как у Лилиной мамы, в котором та ходила в театр), то она бы сама приколола свой подарок к маминому платью. А тётя Мария? У неё такого платья нет. Хотя – есть красивая вязаная шаль...
Тата подошла к шифоньеру. Ей нравились новые, взрослые слова: «Шифо-ньер», – сказала она, становясь на стул и открывая дверцу. Стул почему-то накренился и упал. Больно почти не было, вот только брошка никак не находилась. Ага, вот она! Только что это? Одной ягодки нет... Даже заплакать захотелось. Она долго шарила по полу, но пропажа так и не нашлась.

С кухни плыл аромат бабушкиных пирогов. «Скоро папа придёт», – подумала Тата. Плакать она не будет, ведь папа не любит, когда дочка плачет. Только как теперь, без одной ягодки?..
Пришёл Володя с прогулки, грязный, в рубашке с оторванными манжетами.
– Ну и влетит же тебе! – охнула Татка.
– Да ладно, я тётю Марию попрошу пришить, папа и не огорчится, – сказал брат. – Зато глянь, каких я тебе орехов насобирал!
– Тата, смотри, что я тебе принёс, – кричал папа с порога, высыпая из карманов пиджака бусинки ягод. – Это боярышник. Попробуй, как вкусно! Я его с детства люблю! – смеялся отец, протягивая дочке рубиновые ягоды.
Ягод было много. Тата брала их в ладошки, перебирала пальчиками, осторожно пробуя на вкус:
– Вкусно!
– Вот и хорошо, – говорила бабушка, – я их высушу, зимой чай будем пить. А сейчас, всем мыть руки – и за стол!.. Я пирог испекла.

...Маленькая красная бусинка нашлась много лет спустя, когда в доме перестилали полы: закатилась в щель у порога. А шкатулка, с лиловой пуговкой внутри, так куда-то и пропала... Я с тех давних пор не ношу лиловое. А папа почему-то, из всех цветов на свете, больше всего любил сирень, и у нашей калитки всегда росли огромные кусты сирени – белые и лиловые.


ВВЕРХ ТОРМАШКАМИ

Долгими зимними вечерами бабушка готовила Володю к школе. Они садились за большой обеденный стол и раскладывали на скатерти азбуку, вырезанную из цветного картона. Тата, которая ходила за братиком хвостиком, садилась напротив. Её не прогоняли: сидит тихо, не мешает – ну и пусть сидит. Брату наука скоро надоедала: он то отвлекался, то что-то ронял на пол. И выходило так, что, пока Володя находил нужную букву, Тата уже протягивала её бабушке.
Однажды папа заметил, что дочка, кажется, читает, только книгу держит наоборот. Вот и пришлось ему самому исправлять ошибки непродуманной педагогики. Зато потом с какой гордостью он демонстрировал друзьям, что четырёхлетняя Тата умеет читать! И когда недоверчивые слушатели спорили: мол, она свои детские книжки просто наизусть знает! – он протягивал девочке газету «Труд», и она, водя пальчиком, читала непонятные ей заголовки.

Летом бабушка решила съездить вместе с Татой к старшей дочери в Ригу.
Сын срывал крупные ароматные абрикосы и бережно складывал их в потёртый довоенный чемодан. Захлопнув крышку, поднял и ахнул: маленькая Тата, сумка, да ещё такой тяжёлый чемодан! – как же мама доедет?
– Ничего, Вася, – сказала мать, – мир не без добрых людей, поможет кто-нибудь в пути!
Тётя Мария нашила племяннице новых воздушных платьиц, с рюшечками и оборочками. И сколько гладила, столько и причитала:
– Вот съездишь к тётушке, Тата, с братиком познакомишься, Виликом. (В семье мальчика все называли Виликом, а не Вилли). А Вилли Янович поведёт тебя к хорошему профессору. Подлечишься. Там – море, хотя и холодное, говорят. А «матинке» своей – объявится когда-нибудь! – скажешь: «Я тебя знать не знаю, и знать не хочу!»

– Тата! Какая большая стала! – незнакомая красивая тётя тормошила её, расцеловав в обе щёки. – А это твой кузен Вилли, знакомься.
«Кто такой кузен?» – думала девочка. А ей дома говорили, что она едет в гости к братику.
– Мне новый велосипед купили, – сказал мальчик, беря сестрёнку за руку. – А завтра мы поедем на Рижское взморье, там у нас дача. Папа уже и о машине договорился.
Кузен, Рижское взморье, какая-то дача... Про лукоморье Тата знала, это Пушкин написал: «У лукоморья дуб зелёный...» Ещё она любила: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя...» А недавно папа читал ей стихотворения из толстой старинной книги. «Это Жуковский, дореволюционное издание», – говорил он. Там встречались буквы, которых не было в Володиной азбуке: какая-то «ижица», и «фита», и ещё что-то, – Тата не запомнила. Но папа сказал, что научит их понимать, когда она немного подрастёт.
Проснувшись утром на мягкой, пахнущей лавандой постели, девочка смутно помнила, как её, сонную, мыла тётя. Тата боялась утонуть в душистой белой пене и крепко держалась за края ванны. Потом все ужинали за большим овальным столом, а Тата дремала над тарелкой.
– Ешь, милая, – говорила тётя Алла, – это пудинг. Попробуй, как вкусно!
– Я отнесу её в спальню, – сказал дядя Вили («А он красивый, почти как папа», – подумала девочка), – а завтра договорюсь с Арнольдом относительно обследования.

От долгого хождения по этажам, длинным коридорам и кабинетам Тата устала. Новая тётушка покрикивала на неё, совсем как тётя Миля, когда говорила, что «это не дети, а болячки». Девочка, не отличавшаяся ранее упрямством, уцепилась за перила.
– Я тебя знать не знала, и знать не хочу. И никуда я больше не пойду, – сказала она, но, увидев растерянные глаза тёти Аллы, подала руку и молчала потом до самого дома.
– Аллочка, ну не расстраивайся так, – доносилось из гостиной, – она ещё маленькая, сама не понимает, что говорит.
– Вот то-то и оно, что воспитателей много, а воспитывать ребёнка некому! Каждый на свой лад норовит. Поэтому у неё в голове всё вверх тормашками...
– Аллочка, радость моя, ты несправедлива к девочке, – слышался воркующий баритон, – попей чаю с мятой и успокойся. Ложись спать, а я пойду в кабинет, поработаю ещё немного; мне скоро рукопись сдавать...
Тата никак не могла уснуть, беспокойно ворочаясь в постели. Она уже поняла, что сделала что-то нехорошее, но не могла взять в толк, что же это за «тормашки» такие, и станут ли они у неё на место, если попросить прощения. И простит ли её тётушка? «Папа простил бы», – думала девочка. А тётю Марию она больше не будет слушать. И слов таких никому больше не скажет, даже маме, когда она вернётся
– Нужно извиниться, – думала Тата. – И что, если попросить у тёти Аллы красивый («черепаховый» – говорила она) гребень для мамы? Тётя добрая, она не откажет...

Большая жёлтая луна заглядывала в окно. Нет, это не луна. Это мячик, который вчера унесло в море.
– Вилли, – кричала тётушка мужу, – прошу: не лезь в воду, море сегодня неспокойное. Завтра купим детям новый мяч!
Но Тата так отчаянно ревела, что Вилли Янович бросился в воду в белых льняных брюках, и поплыл. Испугавшись, девочка заплакала ещё громче, и успокоилась только тогда, когда мяч был спасён.

Алла тихонько зашла в спальню и зашторила окошко. Дети спали. «Мама» – вздохнула Тата во сне, и Алла почувствовала, что у неё повлажнели глаза. Ведь она так мечтала о дочке! И дети так подружились... Как хорошо им было впятером! Славное, благодатное лето. Вот бы оно никогда не кончалось...


ВАРЕНИКИ ПО-ФРАНЦУЗСКИ

– Анастасия Павловна, не моли бы Вы приготовить настоящие украинские вареники? – спросил Вилли Янович.
Она не понимала, чем отличаются украинские вареники от латышских или каких других, но пообещала. Спросила только:
– А что же Алла, не умеет?
– Да умеет, но только по-французски, – засмеялся зять.
На даче было здорово. Между высокими деревьями привязали гамак, лёжа на котором дети подолгу смотрели на облака, похожие то на диковинных зверей, то на сказочных птиц.
После сытного завтрака («Кто не доест, тот на море не пойдёт», – говорила бабушка), они шли на море. Идти нужно было через лес. Таких больших сосен Тата раньше не видела, только на Новый год Дед Мороз приносил маленькую ёлочку, украшенную орехами в серебристой фольге и мандаринами. Володя дразнился и говорил, что никакого Деда Мороза нет: ёлку папа принёс ещё вчера, и она лежала на крыше веранды, а наряжали её ночью, когда сестричка спала.
На обратном пути Вилли увидел под кустом красный гриб с красивыми крапинками на нём.
– Вилик, не тронь, это же мухомор, он ядовитый, – сказала бабушка.
Гриб был удивительный, похожий на яркую ёлочную игрушку, но слово «ядовитый» на детей подействовало сразу.
– А не нажарить ли нам к обеду грибов? – загорелась Алла. Но так как её познания сводились к понятию «мухоморы» и «все остальные, если не поганки», то полная сковорода грибов была отправлена Вилли Яновичем в яму, выкопанную в дальнем углу дачного участка. Зато с каким удовольствием все ели бабушкины вареники!
– Я, правда, не умею по-французски, – сказала смущённо бабушка.
Смеясь, Вилли Янович рассказал, что однажды Алла, не имея никакого тяготения к кулинарии, решила удивить мужа варениками, а те почему-то слиплись. Скорая на выдумку, она порезала их ножом и выложила на красивые тарелки, обильно полив сметаной.
– Что это, Аллочка? – спросил недоумевающий муж, ковыряя вилкой содержимое тарелки.
– А это вареники по-французски, – не растерялась жена.
На следующее утро, провожая мужа на службу, она решила спросить, что приготовить к обеду.
– Что угодно, милая, – ответил он, – только не готовь больше вареников по-французски.
За столом все весело смеялись, и никто не заметил, как Тата взяла вилку и нож, и начала кромсать вареники, которые не слушались и соскальзывали с тарелки на стол. Бабушка всплеснула руками, и пошла на кухню, чтобы намочить салфетку. Алла выбежала следом.
– Мамочка, ты только Тату не ругай, у неё просто художественная натура, – обнимала дочка маму, продолжая смеяться.


БУДУ ПИСАТЬ РАССВЕТЫ

Близился вечер. Августовская прохлада давала о себе знать. Босые ноги в истоптанных сандалиях проваливались во влажный песок. Ремень этюдника больно впивался в правое плечо. Левая рука после контузии слушалась плохо, вот и приходилось всё носить в правой. Поэтому, когда она шла к взморью выбирать натуру, ей приходилось несколько раз отдыхать. И потом, установив треногу и поставив на неё подрамник, Аглая опускала вниз уставшие руки и долго смотрела на тлеющий горизонт.

– Ага не спешит к ужину, – сказала Алла, накрывая на стол.
– Глаша опять на этюдах, солнце малюет, – вставила бабушка, упорно называя художницу по-своему.
– Умирающее солнце, – вздохнул Вилли Янович.
– Вечернее, – возразила ему жена.
– Не вечернее, а именно – умирающее... – уточнил муж. – Это мазня какая-то, а не художество. Вот Анастасия Павловна всё лето балует нас украинской кухней: варит, жарит, парит. Так у неё это – настоящее художество и польза желудку. А у Аглаи...
– Да, не Чюрлёнис, – возразила ему жена, – тем не менее, её ценят.
– Позитива ей не хватает, вот что... – заключил писатель, – пойду, заберу её, а то опять ужин остынет.

Закат не давался. Он так долго длился, стекая за горизонт, дразнил, будоражил – и вновь ускользал. «Закаты нужно писать в начале лета, когда небо сине и бездонно, – думалось ей, – а в августе линялое небо сливается с дюнами, и такая тоска...»
Аглая решила, что сегодня уже ничего не выйдет: настроение ушло, а без него и вдохновения нет. Так что пора собираться. Да и неудобно, что её, гостью, каждый вечер кто-то приходит забирать, тащит на себе этюдник, пытаясь развеселить или хотя бы приободрить. Сегодня она сама... Тяжко что-то, с чего бы это? До выставки осталось всего ничего, а она совсем скисла. А так хотелось удивить друзей новым этюдом: каким-то необычным колоритом, игрой светотени... «Просто устала, – решила она, – вот отдохну, а завтра всё придёт: и свет, и новые оттенки». Будучи человеком честным и прямым, она лишь в живописи признавала полутона. А в жизни, как и на войне, всё должно быть предельно ясно: друг – враг, чёрное – белое.
На полпути к дому Аглая встретила Вилли.
– Ага, ну что же ты, не дождалась? Ты же знаешь, мне не в тягость... А тебе эти закаты уж слишком тяжелы, как я вижу. Хватит себя истязать. Ты бы, может, рассветы писала, сидя на балконе? И идти никуда не надо...
– Я ведь соня, друг мой, по утрам спать люблю, ты же знаешь, – отвечала художница, с трудом поспевая следом.

На пороге стоял таз с прогретой за день водою, в который Аглая опустила натруженные ноги. Ужинать она не стала, лишь выпила стакан тёплого молока.
– Не нужно ходить наверх, Глаша, там ветер гуляет, я внизу постелила, – казала бабушка, и Аглая молча пошла в гостиную.
Свежие крахмальные простыни приятно холодили разгорячённое недавней ходьбою тело... «Завтра нужно обязательно пойти с детьми на пляж. Море. Солнце. Песок. Хорошо-то как...» – думала она, засыпая.

Тата спала беспокойно, часто просыпаясь. Засовывала руку под подушку, проверяя, там ли папино письмо, которое два дня тому назад привёз почтальон на велосипеде. У него на голове была, как ей показалось, смешная шляпа, и она подумала, что именно таким должен быть трубочист из старой сказки. Так говорил дядя Вилли: «Дети, я расскажу вам старую-старую сказку о трубочисте и добром волшебнике...» И ещё он обещал рассказать сказку об Оле Лукойе. А Тата потом обязательно расскажет всё это брату Володе, когда приедет домой. Ей так хотелось, чтобы приснился дом, а в нём – папа, Володя, милые тётушки, пёс Пушок и Мурка с котятами. Она представляла, как обрадуется братик, когда увидит её: сначала задушит в объятиях и расцелует, а потом лизнёт в щеку и скажет: «Фу, Татка, какая ты солёная! Сразу видно, что всё лето мокла в море».
Девочка встала с постели и пошла бродить по комнатам. Дома, когда ей не спалось, она садилась у окна и ждала рассвет. Там, где строился посёлок, была когда-то степь. Деревья, посаженные вокруг недостроенных домов, были ещё маленькими, и горизонт, казалось, находился рядом. Она любила наблюдать, как тонкая алая полоска, разделяющая небо и туманную даль, становилась чётче, весомее; вспыхивала, золотом разливаясь на степном просторе, простиравшемся за двумя рядами окраинных домов. Тогда она засыпала, склонив голову на тёплый подоконник, и солнечные лучи играли в её пшеничных волосах. Иногда малышка чувствовала, как папа брал её на руки и относил в спальню. Тата любила папины руки. Когда он катал дочку зимою на санках и она мёрзла, папа снимал её варежки, брал дочкины пальчики в большие горячие ладони и дул на них, шептал что-то, и это было так хорошо... Странно, что папа никогда не носил перчаток – не любил их, – а руки всё равно всегда были горячими.
Сон окончательно пропал. Большая яркая луна, похожая на золотистый круглый блин, который Тата вчера так и не доела за обедом, заглядывала в окно. Девочка осторожно ступала босиком по лунной дорожке. Деревянная лестница вела в чердачную комнату, которую тётя Аглая как-то смешно называла... Тата поднималась по скрипучей лестнице, как замечала всегда тётя Алла, но никакого скрипа не было. Вилли Янович недаром говорил, что лишь сухонькая, почти невесомая Аглая, да дети – лёгкие ангелы – могут, не боясь, ступать по этой лестнице. А вообще, дачу пора перестраивать. Вот только старинный дух, витающий в доме, жаль.
Никакого духа наверху не было, только ветер слегка играл занавеской...
Тата потянула за шнурок, как её научил Вилик, и занавеси поползли в стороны. Огромная жёлтая луна заполнила комнату, осветив холсты, лежащие у стены, и очередной закат на подрамнике. Девочке давно хотелось подержать в руках чудо-кисти. Так тётя Ага говорила: «На сей раз я не просто так приехала. Мои друзья подарили мне такие кисти – просто чудо!». А ещё хотелось посмотреть содержимое этих многочисленных баночек и тюбиков, которые детям категорически запрещено было трогать без спросу. «А со спросом их всё равно трогать нельзя, – говорил Вилик и всегда уводил сестрёнку, – пойдём лучше стрекоз ловить!».

Тате не хотелось просыпаться, но какое-то неясное ощущение всё же заставило открыть глаза. Солнце разлилось по подушке и так приятно грело щёки... «И не грело, а скорее – жгло», – подумала она, прислушиваясь к своим ощущениям и проводя ладошками по щекам.
– Ты сегодня долго спишь... – сказала бабушка, заходя в спальню. – Братик уже зарядку сделал, вставай и ты, милая, – говорила она ласково, и вдруг, изменившись в лице, прижала руки к груди. «Опять эта напасть, – думала она, – бедный анемичный ребёнок: видать, снова ночью кровь носом шла. А так все надеялись, что море и солнце укрепят её здоровье...».
Бабушка взяла полотенце, перекинутое через плечо, и принялась вытирать внучке лицо. И вдруг услышала не то крик, не то плач:
– Кто? Кто это сделал? Две недели работы впустую! А мои кисти? Гадкие дети, как они посмели?!
Все побежали на шум. Послышался топот. Лестница скрипела, ходила ходуном; качались старые балясины, шатались перила...
Посреди мансарды, держась за сердце, стояла Аглая.
– А по-моему, ничего ужасного не произошло, так даже лучше, – говорил Вилли Янович, гладя художницу по голове, словно маленького ребёнка.
– Я всегда говорил, что тебе не хватает позитива... Вот он – неумелый, зато искренний, – продолжал добрый друг, как называла его Аглая. Когда-то они работали вместе во фронтовой газете, и дружба эта была проверена годами.
– Не нужно ругать Тату, она хотела как лучше, – пытался закрыть собою девочку Вилик, который был на полголовы ниже сестрёнки, но его никто не слышал.
Все смотрели на картину. Солнце было ярким, сочным; оно не просто билось, пульсировало. Оно восходило!
– Дети, – произнесла тётя Аглая театральным шёпотом, – я не знаю, кто это сделал, но в этом что-то есть... Сегодня идём на море, а завтра на рассвете все вместе – на пленэр.
И уже громче, с пафосом:
– Я буду писать рассветы!

(продолжение следует)
Избранное: современные романы
Свидетельство о публикации № 6123 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...

  • © Татьяна Осень :
  • Проза
  • Уникальных читателей: 2 645
  • Комментариев: 2
  • 2013-11-19

Проголосуйте. Любить и прощать.
Краткое описание и ключевые слова для Любить и прощать:

(голосов:3) рейтинг: 100 из 100
    Произведения по теме:
  • Крымская ночь
  • Крым, гражданская война, эвакуация Белой Армии, 1920 год. Как устраивались после эвакуации в Париже. Отрывок из романа «Белая карта».
  • Моленье о дожде
  • Маленькая антиутопия, контуры которой уже чётко видны в реале. Андрей Вахлаев-Высоцкий.
  • Вот так я и стала совсем взрослой
  • (Рассказ / миниатюра)
  • Фонарь надежды
  • Рассказ о семейной истории с элементами детектива и сказки. Влюблённая пара, сказочный Фонарь, заказное убийство... Януш Мати, Елена Соседова.
  • Жизнь продолжается
  • Рассказ о жизни и смерти девушки-экстрасенса, которую называли ведьмой. Елена Соседова, Януш Мати.

  • Нинель Языкова 20-11-2013
Танюша, я не могла оторваться!!! Как художественно Вы перенесли дух того времени в свою повесть. Ваша дача - это просто нечто. Я жду продолжения. Повесть читается на одном дыхании. Рекомендую всем прочесть. Не пожалеете.
  • Светлана Жукова 27-11-2013
Танечка!
Это так трогательно и живо, читала и сердце сжималось...
Спасибо!
Я тоже жду!
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Любить и прощать