Блок памяти

Феерически противоестественный триптих из совершенно различных по жанру рассказов: почти документальный символизм, классический реализм, похожий на научную фантастику, и городскую фэнтези. Объединяет их лишь тематика защищаемых тезисов: павшие живы и сражаются, пока мы помним о них; мы живы, пока помним; мы живы, пока помнят нас. Андрей Вахлаев-Высоцкий.

ФАНТОМНАЯ БОЛЬ

Памяти бойцов 32 ИАП
 

Третий вылет сегодня. И последний с аэродрома Хальбау: завтра, 29 апреля, нас перебазируют. Третий – это вроде бы и немного, но так только кажется. Мы здесь единственный полк, не сдавший «Як-9Д», а у «девятых-Д» двойной запас топлива, так что общий налёт за день солидный. Из-за этого-то запаса нас и бросили сюда: аэродром «Лавочкиных», ответственных за этот участок фронта, среди бела дня основательно исковыряли «Фоккеры», и когда его приведут в божеский вид – никто навскидку сказать не может. Будем висеть над фронтом, пока не сменят, или пока не выйдет топливо, а это до темноты. Солнце, естественно, на западе, то есть прямо в глаза.
Нудной дёргающей болью напоминает о себе мизинец на правой руке. Боль раздражает, и так же раздражает непроизвольное усилие не смотреть вниз. Не на что смотреть, нет там никакого мизинца. Сестра в МСБ называла это – фантомная боль. Это когда чего-то нет, но оно, дрянь этакая, каждой косточкой отзывается на малейший перепад давления. Собственно, сразу возвращаться в полк я не имел права: чай, не сорок первый, хватает и вполне здоровых, и зам командира эскадрильи – не такая уж незаменимая единица в 32 полку. Спасибо начальнику МСБ. Спасибо командиру БАО за две бутылки серного эфира. Спасибо зеленоглазой красавице-оружейнице Наде, способной раскуркулить даже командира БАО.
Назначение боли – предупреждать о неполадках в организме. Какие ещё, к чёрту, неполадки могут быть в напрочь отсутствующих суставах?
«Не тянет двигатель, иду домой» – слышится в наушниках. В ответ – молчание. А что тут скажешь. Проклинать техников – так они только заправить самолёты успели. Неладное начало, особенно для того, кто остался без ведомого. Отставший «Як» нерешительно скользит с крыла на крыло, оставляя тонкие чадные полоски, потом круто разворачивается, теряя высоту, и ложится на обратный курс, исчезает на фоне германских пейзажей. «Сидимо ми в засідці утрьох: я, Микола і граната. Коли це над’їздить підвода з німцями. Я кажу: Микола, кидай гранату! І зостались ми удвох, я й підвода з німцями», – мрачно комментирует Грищенко. Командный пункт хрипит в ответ что-то невнятное и недовольное.
Близость фронта обозначает себя дымом. Над исковырянной, истоптанной танковыми гусеницами чужой землёй широкими полосами стелется белёсая пелена с пятнами и прожилками чёрной копоти. А в промежутках её, в разрывах – дым цветущих садов, вызывающе белый и чистый, знать ничего не желающий о войне, резко оттеняющий разбитые и сожжённые усадьбы. Кто к нам с мечом придёт – обречёт мечу и огню свою ни в чём не повинную землю. На днях «Петляковы», не пропущенные зенитками к основной цели, вдребезги разнесли какую-то знаменитую кондитерскую фабрику под Дрезденом. Вполне оправдано, теперь вермахт недополучит сладостей. И немецкие дети тоже надолго, если не навсегда, забудут о конфетах. Дрездена, собственно, уже нет: союзники выжгли его за одну ночь. Но есть закопавшийся в землю и яростно огрызающийся немецкий передний край, щедро снабжённый «Эрликонами», опасный для нас не меньше, чем для наземных войск. За спинами гансов мёртвый Дрезден, как за нами когда-то была Москва. Кто к нам с мечом придёт…
Группа резко набирает высоту, перепрыгивая зенитки переднего края, разворачивается, выстраивается в оговоренный на земле порядок: эшелон на четырёх тысячах, эшелон на двух с половиной и чуть позади, и нижняя тройка на полутора. Далеко справа неуверенно вспухают чёрные клубки зенитных разрывов. Мы на месте, теперь предстоят долгие минуты многокилометровых качелей над линией фронта, с севера на юг и обратно. Заходящее солнце слепит и жарит, как будто не конец апреля, а целый июль.
«Худые справа!»
Чёрта тебе лысого, а не качели! Тройка «МЕ-109» вышла из солнечного диска и валится сверху на среднюю группу, имея превосходство скорости и внезапности. Ребята притворяются дуриками, идут прежним строем, даже крылом не качнув. И только в последний миг, уже на надёжной прицельной дистанции, разом расходятся в стороны, пропуская набравшие скорость «Мессеры» сквозь строй, и кладут истребители на крыло. А навстречу дружно устремляется наперехват нижняя тройка. «Мессеры» шарахаются и уходят со снижением, не принимая боя. И над ними тут же возникает плотное облако зенитных разрывов. Это называется – чёткое взаимодействие родов войск. Опекаемые землёй одинокие «Мессеры» над линией фронта лучше всякого наземного КП предупреждают нас о скором визите бомбардировщиков. А вот, кстати, и КП, лёгок на помине.
«Тридцать два, пион, внимани… хр-р-р-р-р! …го-запада две волны «лапотников»… ути-ути-ути-ути-хр-р-р-р-ри тысячи метров. Как по…?»
Группа разворачивается на юго-запад, намереваясь встретить врага подальше от линии фронта. Гордая и самоуверенная довоенная доктрина – бить врага малой кровью, бить его на его территории – начала-таки выполняться, но, чёрт возьми, сколько же времени понадобилось, сколько крови утекло! Нижние ярусы нашей патрульной «этажерки» распались, истребители скользят из стороны в сторону и выписывают в небе экономные «горки», уклоняясь от огня оживших зениток, запасаются высотой перед встречей с бомбардировщиками. Это ненадолго, и огонь зениток, и беспорядок в наших рядах, здесь, в маленькой наглой Германии, теперь всё недалеко и ненадолго. Тем круче приходится лезть в небо нашим «Якам». Земля отдаляется и холодеет, несмотря на всю свою весну, становится враждебной и подстерегающей. Кисть ломит так, что боль отдаёт в шею.
Вон они, двумя волнами, как обещано, но отнюдь не на трёх тысячах – почти на пяти. Идут, широко разомкнувшись, загодя готовясь накрыть бомбами как можно больший кусок фронта. И сразу становится ясно, что к моменту встречи они всё равно окажутся выше нас. И истребители, «Фоккеры», целый рой. Солнце мешает разглядеть, но их там никак не меньше полутора десятков. Пятнадцать против наших девяти, вот тебе и абсолютное господство в воздухе! Нельзя сходу атаковать, никак нельзя: «Фоккеры» мгновенно растерзают потерявшую скорость группу, а бомбардировщики преспокойно отработают по фронту. Штурман приказывает развернуться и идти параллельным курсом, набирая высоту. «Фоккеры» не возражают. Даже когда «Юнкерсы» разом начинают снижаться, подходя к цели, они всё равно не возражают. Они спокойно реют в вышине, отойдя от бомбардировщиков, лениво переваливаются с крыла на крыло. Ждут, когда «Яки» пойдут в атаку. Тогда они с высоты живо проглотят всех. А воздушные стрелки «Юнкерсов» нервничают, из рыхлого немецкого строя местами тянутся ниточки пулемётных трасс. Земля нас уже видит и раздражённо осведомляется, почему не атакуем. Штурман в явной растерянности.
- Спокойно, Сашка, – говорю я. – Они хотят атаку – так покажите им, пусть бросятся. Ваш выход из-под удара и будет началом настоящей атаки. Это уже было с нами, вспомни, в октябре сорок четвёртого…
- Подходим к «лапотникам», провоцируем конвой. Когда нападут – уклоняемся и атакуем! – звучит в эфире приказ штурмана. Манёвр сложный, но ведущими в группе идут матёрые бойцы, понимающие командира с полуслова.
Удалось! Даже с избытком: «Фоккеры» бросаются всей стаей, не оставив никого в запасе на высоте. «Яки» отходят со скольжением, не давая прицелиться, и гансы, набрав скорость, усвистывают вниз. Один неосторожно подставляется Коняеву, и дальше летит уже по частям. Кому-кому, а этому земля пухом не будет. Случайность, но какая приятная!
Нащупать ведущих в диком стаде «лапотников» не так-то просто, но у ребят теперь есть минуты полторы, а то и две, пока «Фоккеры» снова смогут угрожать им. Этого вполне достаточно, до фронта бомбардировщики не дойдут.
«Яки», забравшись под беззащитные брюхи бомбардировщиков, торопливо хлещут их длинными очередями, не особо заботясь о надёжном поражении цели. Главное сейчас – сорвать бомбёжку. Впрочем, шансы выжить после попадания снаряда у «Ju-87» процентов шестьдесят: одномоторные и тихоходные, они горят охотно, как береста, несмотря на цельнометаллическую обшивку и протектированные баки. Резерв времени подходит к концу, но ведущие, видимо, всё ещё невредимы. «Ломая крылья, теряя перья», бомбардировщики по-прежнему рвутся на восток. Штурман со своим ведомым и Вано бросают их и идут навстречу торопливо карабкающимся вверх немецким истребителям, следом отваливает пара Грищенко.
Атака на встречных курсах, лобовая атака… О ней ходит масса баек, с общим припевом «отвернёшь – собьют». На самом деле попасть во встречный самолёт почти невозможно, а подловить в момент отворота невозможно вовсе: слишком быстро всё происходит, никакой реакции не хватит прицелиться. Но разогнать, отклонить от курса слабых духом, лобовой атакой можно и должно. Что тройка и делает, и вежливо, как кружку с водкой, передаёт подставившихся паре Грищенко. А чтобы им не было одиноко в куче «Фоккеров», выравнивается и заходит в иммельман.
И в этот миг штурман видит третью группу. Двенадцать «лапотников» плотным строем, крыло в крыло, идут на малой высоте, намереваясь незамеченными проскользнуть к линии фронта. Сверху их охраняют четыре «FW-190». Что под ними – неизвестно, но ясно, что и там не особо разгуляешься: сквозь просвет в строю бомбардировщиков на миг мелькает тощее пятнистое тело «Мессера».
Нельзя их пропустить. Грищенко, конечно, достанется крутенько, но ему на помощь придут, разобравшись с «Юнкерсами», верхние. Спутники штурмана ещё не заметили нижнюю группу, Сашка коротко и матерно предупреждает всех и дополняет незаконченный иммельман до мёртвой петли.
Их трое против этой монолитной ревущей лавины, три двадцатимиллиметровые авиапушки и шесть пулемётов, и ведомый штурмана – совсем ещё зелёный младший лейтенант. С каждым из новичков Сашка, бывший инструктор академии по пилотажу и воздушной стрельбе, лично делает тринадцать вылетов и затем передаёт их другим ведущим. Расчёт штурмана прост: Устав велит прикрыть в бою командира, а значит, будет прикрыт и его неопытный ведомый. Но сейчас настал момент, когда перед боевой задачей все прочие расчёты и соображения отходят на второй план – слишком близко подобрались «Юнкерсы» к нашей передовой. Штурман медлит, и тогда ведомый решает сам.
- Саша, Вано, спускайтесь, я приму истребители на себя!
Её капризное высочество радиоволна на сей раз доносит голос ясно и чётко. Он напряжённый и звенящий, как струна. Ведомый вырывается вперёд и нацеливает истребитель в средину вражеской четвёрки. Если они не клюнут на приманку, если с ведомым схлестнётся только пара…
Они клюнули. Сашка и Вано бьют по ближайшим «Фоккерам» короткими упреждающими очередями, круто пикируют и расходятся, чтобы подобраться снизу к фланговым бомбардировщикам, не подставляясь под огонь воздушных стрелков. Правильно, ведущим чаще всего оказывается крайний в переднем ряду. Пока не набросились «Мессеры», у ребят есть шанс сорвать бомбёжку.
Теперь, оставшиеся без ведомых, они предельно уязвимы. Сашка успевает поджечь «Юнкерс», но ему в хвост уже заходит пятиточечный «Мессер», надёжно и уверенно присасывается, настигает.
- Оглянись, штурман! Сзади! Шарик, мать твою, оглянись же!
Услышал меня. За плексом кабины, над укороченным гаргротом «Яка», на миг возникают, отблескивают солнечными зайчиками лётные очки, и в следующий миг самолёт закладывает глубокий вираж. Пожалуй, даже слишком глубокий. Привыкший над землёй полагаться на своё необыкновенно острое зрение, штурман пытается заставить «Як-9Д» виражить так же, как обычную «девятку», снова забывая, что он почти на два центнера тяжелее, что в баках ещё полно топлива. Рассчитанный на тринадцатикратную перегрузку истребитель безропотно выносит такое обращение, но я представляю, как темнеет сейчас у Сашки в глазах, как свинцовой тяжестью наливается тело, как натекает на предусмотрительно сдвинутый вперёд табельный «ТТ» его изумительное брюхо. Вот этим-то крутым виражом и опасен «Як» стремительному, но неповоротливому «Мессеру», а паче – неустойчивому G-6R-6. Его спасение сейчас – вертикальный манёвр, и он уходит на вертикаль, но забывает, щенок бесхвостый, что волна «лапотников» к нему гораздо ближе, чем земля. «Мессер» ныряет в чёрный ревущий рой, оттуда летят ошмётки и следом вываливается и устремляется к земле уродливый металлический ком, полыхающий ярким, с чёрным кантом по краям, бензиновым пламенем. А штурман уже клюёт и отгоняет его ведомого, снова разворачивается для атаки по бомбардировщикам. Вано он не видит, а если бы и увидел, всё равно ничего не успел бы сделать. В хвосте у Вано – «Фоккер», сумевший невредимым вырваться из устроенной ведомым штурмана свалки. Тяжёлый, маневренный, имеющий секундный залп раза в три весомее, чем у наших «Яков». А Вано стреляет, он сейчас ничего и никого вокруг не видит.
Услышит ли он меня, подчинится ли – заматеревший, опытный, командир звена? Он до сих пор не простил мне того, как легко я отдал его другому ведущему, когда из госпиталя вернулся Асманский. По счастью, Коля Шаранда тоже не зевает. Расстояние между самолётами уже сократилось до опасного предела, вот уже переступило его, «Фоккер» намеревается бить наверняка. Времени остаётся на одно лишь слово, и Коля это слово находит, единственное, единственную фамилию:
- Лихолат!
Максим Лихолат из 728 полка, из одного с Вано выпуска, погиб в тренировочном полёте, при выполнении посадки. Погиб по-глупому, неправильно установив угол лопастей при заходе на второй круг. Двигатель не смог передать свою силу истребителю, дальше – потеря высоты, закритический угол атаки крыла, срыв потока, удар о землю и взрыв. Василяке тогда здорово влетело за него, хотя всем, включая комдива Герасимова, старого опытного инструктора и признанного мастера пилотажа, было изначально ясно, что в лётчики Лихолат не годился совершенно. И Вано, умница, соколёнок наш, оглянувшись, мгновенно соображает, что к чему: его спасение сейчас в том, что погубило Максима. Он протягивает левую руку и рвёт рукоятку шага винта на себя. Пара «шаг-газ», специально предназначенная для того, чтобы двигаться вместе, теперь непривычно торчит врозь. Обрадовано взвывает разгруженный мотор, но сплющившийся винт щитом встаёт на пути набегающего потока, самолёт проседает, и «Фоккер» проходит над ним, бессмысленно грохоча своими четырьмя пушками, уже мёртвый, но ещё не знающий об этом. Рукоятка шага возвращается на своё законное место, «Як» вздрагивает и поднимает нос. Дымы пушечных и пулемётных трасс на миг соединяют два истребителя и тут же обрываются: кончились боеприпасы. Больше и не нужно: «Фоккер» перестал существовать, хотя до земли ему лететь сухим листом ещё с полминуты. Теперь, правда, спасаться пора самому Вано, потому что бомболюки «Юнкерсов» разом открываются и из них высыпаются ему на голову бомбы (хорошо бы – на свои же войска!). Облегчённые бомбардировщики подскакивают и разбредаются. С чего бы это, неужели Сашка успел нащупать и завалить ведущего? Надёжно гарантированный от вражеских атак, я позволяю себе отвлечься и обозреть всё поле боя. А, вот оно что… Из бездонной синевы весеннего неба впечатляющей лавиной несутся «Лавочкины», с концов их крыльев срываются и тут же тают короткие ленточки инверсионных следов. Среди гансов – паника. Связав боем «Яки», они теперь оказались связаны сами, и выходят из боя с заведомым риском. Вслед удирающим во все лопатки немецким истребителям тянутся тёмные полоски дыма. У кого-то это просто форсажная копоть, кого-то, наверное, всё же зажгли напоследок. Брошенные «Юнкерсы» пытаются встать в круг, защитить друг друга огнём, но слишком поздно. Подоспевшим «Лавочкиным» раздолье, бей – не хочу. У, дармоеды! Ведущие групп милостиво разрешают нам возвращаться. С некоторой неохотой, но всё же ложимся на обратный курс. Лучше прийти загодя, чем опоздать: «Яки» плохо приспособлены для посадок в темноте. Штурман грозно рявкает в эфир, напоминая развесёлым победителям о зенитках переднего края.
Группа идёт домой, все целы, все вместе. На аэродроме, наверное, даже не поймут сразу, что был воздушный бой, после боя обычно самолёты возвращаются порознь. Эфир наполняется восторженными восклицаниями молодых лётчиков, и даже молчаливый штурман смеётся, вспоминая, как загнал «худого» в строй собственных бомбардировщиков. Да, дела у люфтваффе совсем плохи, раз бросают в бой лавины порядком подзабытых уже «лапотников», если сажают в пятиточечные «Мессеры» такую зелень необстрелянную. Я-то думал, что это ас. Ас. Хорошее слово, короткое и энергичное, как воздушный бой. Союзники, правда, не любят его, у них оно созвучно со словом «задница». Опытный, матёрый лётчик, уважаемый мастер своего дела, профессиональный победитель. У немцев этим «ас» всё и ограничивается. Их гоняют годами, без отпусков, без отдыха в тылу, до нервных срывов, до отупения, пока какой-нибудь сержант, зелёный выпускник ускоренных курсов, не поймает их на ученической ошибке и не вгонит, торжествуя, в землю. Потому-то оставшиеся в живых немецкие асы в большинстве своём просто физически не в состоянии переучиться на FW-190. Летают на «Мессерах», устаревших, по сути, ещё до войны, доведенных разного рода «модернизациями» до такой поганой аэродинамики, что только асы, пожалуй, и могут на них воевать всерьёз. А ведь «Мессер» был когда-то спортивным самолётом, и очень неплохим по тому времени, его специально создавали для рекорда скорости.
Спортивный самолёт, приспособленный для воздушного боя. Жилые дома, приспособленные для позиции противотанковых орудий. Дети, приспособленные для единственного выстрела фаустпатроном. Никогда мне не понять этого. Крушить цивилизацию, в которой вкладу маленькой Германии принадлежит так много места, топтать культуру, насквозь пронизанную немецким наследием – почему, откуда это взялось в них? Потерявши когда-то на кострах и в застенках инквизиции едва ли не четверть населения – изобрести концлагеря и гестапо. Познавши дикарство и людоедство, разорение и полное истощение в безрезультатных средневековых завоеваниях – предпринимать очередной «дранг нах». Породивши Тельмана – пойти за истеричным ефрейтором Шикльгрубером. Нет, никогда мне этого не понять. Да и кто понимает? Во всяком случае, не мы. Наша ненависть перекипела, распалась, как нефть в перегонном кубе, сконденсировалась в инструмент нашей повседневной работы, не такой уж незаменимый, кстати. Но осадок никуда не делся, и мы никогда уже не будем расположены к хладнокровному и беспристрастному анализу. Может, сами немцы поймут? Не сейчас, где-то в далёком будущем. Сейчас они понимают только свой страх. Страх сдавшихся и страх яростно обороняющихся, страх унылыми толпами уходящих по дорогам на запад и страх выглядывающих из-за штор в отбитых нами городах. Нет к ним никакой жалости, и никакого сочувствия нет, разве что к детям. Но всегда есть надежда, что в будущем всё сложится по-другому, что эта война для них последняя. Что это вообще последняя война, потому что только клиническому идиоту может прийти в голову повторить весь этот ужас.
Вон они, стекаются по дорогам в Хальбау, не поспевшие за фронтом. Сбиваются в кучу, в рыбий косяк, из которого не так легко выхватить отдельную рыбку. При виде группы, идущей на бреющем, они шарахаются с дороги и падают в траву. Всё никак поверить не могут, что мы – не они.
Вот, наконец, и наша площадка. Самолёты заходят на посадку попарно, ждущие своей очереди зорко обозревают окрестности на предмет коварного врага. Для гансов удар по аэродромам, отстрел заходящих на посадку – один из основных видов боевой работы. В отличие от нашего высокого руководства, дрожащего над буквой порядком устаревших Уставов.
Сходящиеся со смертью сам на сам, на земле после удачного боя истребители склонны к весьма бурному проявлению чувств. Пока потрескивают, остывая, моторы, пилоты сбиваются в Великий Хурал, из которого звучит многоголосый заразительный смех и дружеские, от всей души, хлопки по чему ни попадя. Несколько раз над толковищем, вертя головой и нелепо размахивая руками, взлетает Сашкин ведомый. Дежурный по аэродрому стоит, прислонившись к стволу совершенно русской берёзки, покусывая губу: то ли завидует, то ли досадует на обязанность свою прекратить веселье и пригласить победителей к разбору полёта. Порядок есть порядок.
Темнеет, и доклады получаются быстрые и деловые. Молодежь, скрывая щенячий восторг и подражая своим ведущим, рапортует кратко, чётко, но зато слушает жадно, с ёрзаньем и блеском в глазах. «Старики» же откровенно скучают и с вожделением поглядывают на видавший виды «Студебеккер», готовый везти их на кормёжку. Некоторое оживление вызывает только доклад Вано.
К столовой подкатили уже в глубоких сумерках. Оголодавшие сталинские соколы толпой рванулись в двери, наплевав на светомаскировку, так что на дороге и зияющей пустыми глазницами выбитых окон стене дома напротив возникла длинная полоса света с мельтешащими в ней силуэтами. Ужинали жадно и весело, с шутками и смехом: почему нет, если отработали день на «отлично», если ни одно место за столами не осталось незанятым, если многим ещё щекочет ноздри запах свежей краски от звёздочек, нарисованных сегодня на бортах их машин.
- Ну, ты здорово его подловил, Вано, – Грищенко хлопает кавказца по плечу. – Уйти из-под огня сбросом тяги, плашмя вниз – до этого, пожалуй, ещё никто не додумался. Молодец, нужно взять на вооружение твою находку.
- Неправильно, – Вано морщится, отнюдь не розовеет от похвалы. – Неправильно. Нужно было газ сбросить тоже.
- Не скажи. Ты бы тогда упустил «Фоккер».
- Ну и упустил бы… Слишком медленно проседал самолёт, слишком большой риск. Мог бы и не успеть увернуться от огня.
- Напужался, генацвале?
- Ещё бы. Десяток седых волос у меня сегодня добавился. – Вано вытирает губы ладонью, сыто откидывается на спинку венского стула. – А хорошо всё-таки, что я не во флоте служу. Представляешь, торпеды уже идут, и уже ясно, что отвернуть не удастся, что сейчас тебя потопят. И с этой ясностью ты ждёшь, как барашек, минуту, другую…
- Ага, ну да! – ехидно усмехается Грищенко. – А какой-то моряк сейчас думает: бедные-разнесчастные лётчики! Пушечка ма-аленькая, борта то-оненькие! Ни тебе шлюпки, ни спасательного круга, ни плавучего госпиталя. Чуть машина повреждена – шмяк! – и только мокрое место осталось.
Вано умиротворённо скалит прокуренные зубы. Подначка, шутка, хорошее настроение – способ существования истребителя. Без этого в военном небе не выжить.
Вразнобой, недружно поднимаются кружки с наркомовскими – без тостов, но, конечно, за победу. И, надо же, уже отужинавший комполка тоже почтил своим посещением. Приветствовать командира в столовой Устав не велит – ещё, не доведи господи, кусок не в то горло попадёт – но разговоры потихоньку начали стихать. Тем более что вид подполковник Петрунин имел далеко не праздничный. «Был странен владыки загадочный взгляд, как будто исполнен печали. И все в ожиданье молчали».
- Вчера на нашем участке войска потеснили противника на три километра, – произнёс он. Молодёжь одобрительно загудела, а в глазах «стариков» появилась тоска: то, что фронт двинулся, они сегодня видели сами. И слишком хорошо знали, какое будет продолжение.
- Получено подтверждение от наземных войск: старший лейтенант Денисенко погиб. Тело нашли в обломках самолёта. Там же, на передовой, и похоронили… Не уберегли героя, орлы?
Стало пронзительно тихо, только где-то в углу едва слышно звякнула о фаянс мельхиоровая немецкая вилка. Взгляды молодых лётчиков, ещё не побывавших в воздушных боях, были полны недоумения: но как же так, как же верная фронтовая дружба и взаимовыручка, почему понадобилось два дня, неужели не было ясно сразу? Не было, ребята. Прекрасно отбалансированный «Як», уже прошитый снарядами и никем не управляемый, продолжал лететь по прямой, и только у самой земли попытался сорваться в штопор.
- И ещё одно. Завтра перелетаем на другой аэродром. Так что сразу по окончании ужина все по койкам и спать. – Глаза подполковника обежали столовую и уткнулись в грузную Сашкину фигуру. – Штурман, зайдёте ко мне, уточним детали.
Сашка и Грищенко медленно поднимают головы, но комполка они не видят, в их зрачках – неестественно плавный и прямой полёт угодившего под малокалиберные зенитки «Яка» над немецкими окопами, короткий, как запятая в смертном приговоре, поворот, шлейф пыли и обломков за скользящим по земле самолётом… Из неразлучной четвёрки январь сорок пятого, года надежды и яростного натиска, вырвал одного, позавчерашний день оставил их вдвоём.
Дундук ты, батя, боже, какой же ты дундук, Андрей Степанович, товарищ подполковник. Ну что бы изменилось, если бы ты сообщил после ужина, если бы подождал до завтра! Такой вечер испортил, такую замечательную и безусловную победу. И к тому же совершенно зря упрекнул ребят: ведь не в воздушном же бою погиб, если быть точным, а уже после. От огня зениток. Ещё в воздухе. Что ж тут можно было сделать…
Вано задержался в столовой, потолковать с Сашкой, и на постой возвращался уже в совершенной темноте, шёл, опустив голову, по присыпанному золой и кирпичной пылью ровнёхонькому немецкому тротуару. Торжествующая жизнь весенней природы тёплым ветром ворошила его чёрные волосы, вливалась в ноздри тонким прополисовым ароматом тополей, и думы его были о весне и о той, что была для него неразделима с весной, с жизнью. Он только с чужих слов знал, как не находила себе места Надя, когда он в числе последних возвращался на аэродром после боя. Но как только шасси его истребителя касались земли, как только он видел её снова, она становилась прежней, задорной и хищной, независимой, ровной со всеми. Это было непонятно молодому горячему кавказцу, и это было обидно до ужаса.
- Да успокойся ты, юный Вертер, кот мартовский, – в который раз не выдержал я. – Ну, поссорились, как поссорились, так и помиритесь, мало ли что бывает. Перемелется – мука будет.
- Знаешь что, свет Владимир Гурьевич! – впервые, пожалуй, за полгода Вано обращается ко мне непосредственно. – Вот уж это как раз совершенно не твоё дело!
- Конечно, не моё, – легко соглашаюсь я. – Ты только, главное, выспись. Завтра перебазирование, подъём будет до света.
Недовольно вахнув вполголоса, Вано скрывается в дверях особняка с наглухо зашторенными окнами. Вот и всё, лётный день окончился. А сколько их ещё у меня впереди… Как раз и выяснится, каким лётчиком, каким человеком, каким ведущим и наставником я был. Если хорошим, то, по моим наблюдениям, воевать мне ещё с полгода. Если плохим – что ж, тогда летать мне очень скоро будет не с кем. Но уж в любом случае мне обеспечен ещё один взлёт в тот день, когда закончится война. Он нам всем обеспечен, живым, мёртвым и пропавшим без вести, или, как пишут в сводке о безвозвратных потерях, не вернувшимся с боевого задания.
А рука-то ноет, зараза. К непогоде?

Самолёт заместителя командира 1 эскадрильи 32 истребительного авиаполка 256 истребительной авиадивизии 2 воздушной армии, Героя Советского союза, старшего лейтенанта Денисенко Владимира Гурьевича был сбит огнём малокалиберной зенитной артиллерии и упал на вражескую передовую в районе Хальбау-Дрезден 26 апреля 1945 года. Лётчик погиб в воздухе.
Штурман 32 истребительного авиаполка 256 истребительной авиадивизии 2 воздушной армии, майор Шаранда Николай Николаевич погиб в районе г. Дзевин 19 января 1945 года (сбит малокалиберной зенитной артиллерией при штурмовке автоколонны).
Командир звена 1 эскадрильи 32 истребительного авиаполка 256 истребительной авиадивизии 2 воздушной армии, лейтенант Асманский Александр Васильевич не вернулся с боевого задания 21 марта 1945 года.
Командир 728 истребительного авиаполка 256 истребительной авиадивизии 2 воздушной армии, подполковник Василяка Владимир Степанович разорван зенитным снарядом над г. Бунцлау при атаке на позицию зенитной артиллерии 5 мая 1945 года.
На новую площадку, а/д Герлиц, полк перелетел 9 мая 1945 года. Известие о победе застало их на взлётной полосе.



КОЕ-ЧТО О СВОЙСТВАХ ФОТОЭМУЛЬСИИ

Знаешь, чем дальше, тем чаще я думаю, что в этой жизни нельзя скупиться на фотоплёнку. Вон, выгляни: идёт старик под зонтом середины века, рваным до невозможности. Вот, а теперь рассмотри его хорошенько и представь, как будет выглядеть его фото со спины: точь-в-точь как тот ронин на японском рисунке. Смотри, ещё пара шагов – и всё. Обычный пенсионер страны Советов, ничего особенного. И ты никогда уже не сможешь разобраться, в чём тут дело, что изменилось. Упустил момент.
На каком рисунке? Из ранних работ Кано Эйтоку, картина так и называется: «Ронин». Там ещё он под этим…как бишь его… Вот же вылетит из головы, и хоть кричи. Дальневосточное растение, похожее на наш болиголов, только повыше и кустом растёт. И такое же вонючее, я в Лаосе нанюхался его на всю жизнь. Ветра нет, травку эту осколки секут и она портит воздух, а я в ней прячусь. Ох и сажали тогда по мне! Знали же, суки, что я пресса, не могли не видеть, что белый, что оружия при мне – «Никон» с телевиком да желтопузик с металлоискателем. И, главное, деваться некуда: впереди минное поле, сзади болото, справа тоже болото, и гать на нём узкая и прямая, как раз под прямым углом к позиции. Пропололи они этот болиголов, и минут сорок, пока не стемнело, вовсе головы было не поднять: только шевельнётся что-то, тут же – бабах! бабах! Потом залили мы болотной водички за шиворот, чтобы в ИК нас не видно было, и чуть за полночь уже выбрались оба на ту сторону. Уроды эти перепахали собственное минное поле чуть не поперёк. Только в конце немного полежать пришлось, пока сапёр шуровал. То есть, что это я говорю – оба… Я сперва решил, что это тот же сапёр, они ж все на одно лицо, особенно ночью, при свете ракет. А потом, как поползли мы, я прямо рожей в кровь и кишки въехал сослепу. Разорвало того, первого. А этого ко мне сразу отправили через гать, когда огонь прекратился. Плёнка тогда чудом уцелела, «Никону» объектив под корень осколком срезало. Я только на той стороне заметил, одурел совсем.
Это я не к тому. Просто думается: может, ЭТО мне привиделось, может, нет у меня никакого негатива. Может, это шиза меня настигла, после Лаоса-то? Осколка я тогда не поймал, но ударной волны досталось досыта, еле шёл потом.
А случилось это в низовьях Беседи, в Белоруссии. Ветеран один отдыхал там, и нашёл братскую могилу: остатки насыпи в виде звезды на холме, и лучи по краям обсажены могильником. Сделал он запрос в соответствующую инстанцию, и ответили ему честь по чести: перезахоронение давно произведено, имена установлены, посмертные награды нашли своих героев, спасибо за неравнодушное сердце и долгих лет. Это ещё в начале восьмидесятых было. Ветеран успокоился и помер вскорости, а Витька потом уже случайно раскопал: нет в архиве ни имён, ни про перезахоронение, ни про звезду эту, и запроса тоже нет. Накололи деда. Ну и разродился статьёй на полтора разворота. Статью не слишком почикали, по мелочам только, потому как Витька – корифей, раскидали на два номера, покривились, но решили, что двух фотографий мало будет, здания архива и деда этого, ветерана. Начальство архивное не то что фотографироваться – на порог нас не пускало, а с другой стороны, при чём тут они? Это ж когда было, вся верхушка уже сменилась не раз. Ну и кому ж ехать… Это же тоже вроде горячей точки – зона отселения, рыжий лес. Я и поехал молча, вроде как так и надо. Просто затмение нашло. Ну, ладно, Витька – он по жизни в облаках витает, но я!.. Какие фотографии я мог ему привезти оттуда? Звезду эту? Так она на все стороны холма раскинулась, метров двадцать в диаметре, её и сверху-то не рассмотришь всю: могильник издали не отличишь от прочей зелени, а сама звезда осыпалась. Это ещё удача, что дед смог, обойдя холм вокруг, представить, как это всё выглядит целиком. Он с аэрофотосъёмкой в войну дело имел. Ну да, в некотором роде коллега. Ладно, думаю, на месте разберусь.
Ну, приехал в Гомель. Решил: нет худа без добра. Пока суд да дело, пока найдётся оказия, чтобы меня, куда нужно, забросить, а паче, чтобы оттуда вовремя меня выдернуть, погощу у сестры. Ан не тут-то было. Представляешь, оказалось, что через заражённую землю, через весь Ветковский район, по-прежнему ходят катера на подводных крыльях. И не реже, чем до Чернобыля ходили. Только не останавливаются, где мне нужно. Ну, это-то я уладил мгновенно. И договорился с речниками, чтобы они же меня на обратном пути подобрали. Респиратор в карман, рюкзак за спину и – вперёд, девять часов у меня на всё про всё. Надо было, конечно, сестрёнке звякнуть, да не успел. Об чём потом пожалел.
Капитан, оказалось, знал это место. Показал по карте, как нужно идти лесом, если время подожмёт, потому что по берегу Беседи сквозь заросли ежевики и дикой смородины не продерёшься, и через старицы перебредать придётся, а по лесным дорогам идти – кругаля давать километров надцать. Про братскую могилу, говорит, не знаю, но если она там, где ты показываешь, то ошибиться невозможно. Там передний край был. Стрелковые ячейки, ходы сообщения, блиндажи, воронки – всё так и осталось по сей день. Можно даже разобрать следы гусениц, где танки стояли, но это в лесу, в стороне, ближе к болоту. Спросил ещё у меня, есть ли на холме могильном поречка. Ну, красную смородину в Белоруссии так называют. Поречка, говорит, сама по себе в лесу не растёт. Точнее, растёт, но не сеется. Если где увидишь в лесу куст поречки над холмиком, знай: это партизанская могила. А насчёт радиации, говорит, так всё равно, лесом идешь или дорогой: всю заразу давно с деревьев смыло на землю. Может, лесом даже лучше, чтобы не пылить.
Туда я, тем не менее, шёл всё-таки дорогой. Стрёмно было, не мог себя заставить в лес войти. Хотя со стороны вроде лес как лес, никакой не рыжий, и птицы поют. Да и дорога – одно название, березняком вся поросла. Прибыл на место, худо-бедно отыскал холм. Вблизи – вот он, луч звезды, могильником обсажен, но где сама звезда? На сосну забрался – ещё хуже: могильник с прочей травкой сливается, вообще ничего не разобрать. Ещё и муравьи меня покусали. Щёлкнул кадров семь, для очистки совести. Потом ещё поснимал передний край: блиндажи, воронки, пулемётные гнёзда… Грамотная, надо сказать, позиция: под крутым спуском Беседь, а на том берегу, на низком, сплошной луг до самого Сожа, с редкими островками кустарника. Сектор обстрела –сто восемьдесят градусов, не укрыться. Вернулся потом к холму, присел, респиратор снял, сигарету выкурил. Спите спокойно, думаю, ребята, простите нас, гадов. Трижды вам умирать пришлось. В первый раз – когда пуля вас настигла, во второй – когда забыли вас, в третий – когда сволочь архивная отписалась, поленившись задницу свою сволочную от кресла оторвать.
Посидел так, поднялся, на часы глянул – ё-маё, часы-то стоят! Карту повертел, сориентировался и двинул через лес. И, представь себе, наткнулся. Вот он бугорок, вот она поречка хиленькая. Вытащил я «Никон», и эту могилу партизанскую тоже к делу пристегнул. И не шевельнулось ничто во мне.
На берег вышел, конечно, загодя. Искупался, плащ, респиратор и бахилы занёс повыше и песком присыпал, чтобы в реку не смыло, землянику дикую сфотографировал – красивая она там, в рыжем лесу, крупная, будто садовая.
Речники меня подобрали, как обещано было, и в целости доставили обратно в Гомель. В редакции «Гомельскай праўды» сделали мне быстренько отпечатки с моей плёнки, из журналистской солидарности, пропустил с ними стаканчик, поплакались друг другу на профессиональные темы. Перелистал отпечатки, вижу: последние кадры не получились. Дефект фотоэмульсии, то ли радиацией плёнка засвечена. Земляника в вуали, как в клубах дыма, но самое обидное – партизанская могила испорчена безнадёжно. Поверх всего кадра этакое привидение желтоватое. Вроде как женская фигура по грудь, не в фокусе. Лицо такое крестьянское, грубое, асимметричное слегка, длинные волосы и вроде шапка зимняя на голове. Призрак замка Морисвиль. Чё, говорю, за фигня, ребята? А мы тут, говорят, при чём? Если дефект, так это дефект на плёнке, машина печатала, не мы, какие претензии? Ладно.
И опять-таки я сестре не позвонил: устрою, думаю, сюрприз. Устроил, блин. У них, оказывается, ремонт. Да не просто ремонт, а тот самый, что равен двум пожарам. Они сами ночуют в однокомнатной, у свекрови. Ладно, говорю, побегу забью себе место в гостинице, редакция оплатит. Какое там! Галка руками замахала, и слушать даже не захотела. Проводил я их до свекрови, там же, у соседей, и устроили меня на ночлег. Хозяева – ветхая интеллигентная пара, она бывшая учительница и узница ГУЛАГа, он – бывший инженер «Гомсельмаша» и бывший же партизан. Рассказал я им о своей миссии… Знаешь, отношение к войне у них очень характерное, такое, настоящее, без заметных эмоций. «Ну что с того, что я там был? Я был давно, я всё забыл».
И показывает мне хозяйка фотографию. Старую, порыжевшую и нерезкую. Это, говорит, моя старшая сестра. Тоже во время войны была в партизанах, и где-то в лесах безвестно сгинула. Знаешь, впервые в жизни я порадовался, что лысый. Что никто не заметил, как у меня по всему телу волосы дыбом поднялись. То же лицо, один в один, то есть не просто то же – даже вуаль такая же, даже смазано изображение одинаково. Даже цвет один, что на этой, чёрно-белой, что на моей, цветной.
Ничего я им, конечно, не сказал. А кто бы поступил иначе? Вот так вот, не имея чётких доказательств, самому не разобравшись толком, обнадёжить, сказать: здесь она лежит, в радиоактивном лесу, мне ангелы божьи намекнули. Заставить их снова вспоминать, вернуть их туда, в оккупацию, в голод, в горе, в огонь хатынский… Вытащил я потихоньку это фото из своей пачки, смял и сунул в карман поглубже.
Так я и не заснул в ту ночь. Вспомнилась Ангола, ясно так, будто вчера было. Здрасьте вам, что значит – не помнишь? Не можешь ты не помнить. Когда группа оттуда вернулась, пьянка была грандиознейшая. Ты же сам говорил, что в первый и последний раз в жизни так накушался, до изумления, паралича и полной анестезии, помнишь? Ну, то-то. Я тогда только прибыл в буш, ни с кем ещё и парой слов перекинуться не успел, как те забросали этих минами и попёрли буром, а эти навстречу в штыковую поднялись. Эти именем законно избранного и признанного правительства, те во славу доктора медицины Жонаса Савимби. Я-то думал, в наше время и понятия такого уже не осталось, штыковая атака. И, главное, непонятно, как они своих от чужих отличают: и те, и другие чёрные, как сапог, губастые, и одеты чёрт те во что и каждый по-своему. Посейчас не могу с уверенностью сказать, кто из них победил, кого я потом снимал, тех ли, кого собирался. Кто понимал английский или французский, то ли погибли все, то ли таких и не было. Пришли потом в деревню какую-то заброшенную, пленных поставили к дощатой стенке и расстреляли. Мне, разумеется, снимать это запретили. Потом я втихаря, через дыру в кармане, эту стенку снял. Тоже, я скажу, зрелище не для слабонервных: доски пулями в щепу расколоты, в кровище все. А потом именно этот кадр у меня и не вышел. Дефект на эмульсии, восемь пятен, восемь силуэтов, как восемь расстрелянных. Я, натурально, плюнул в сторону социалистической фирмы «Агфа» и забыл. А теперь вот вспомнил.
Поутру заказал билет, поблагодарил хозяев и отправился оказывать братскую помощь в ремонте квартиры. День вкалывал, к вечеру поужинали мы празднично, ополоснулся я под душем, расцеловался со всеми, и – на вокзал.
И вот возвращаюсь я на Родину, в СВ, как белый человек. Духота, спать охота, как из пушки. А попутчиком у меня – физик-теоретик, черти бы его взяли. И набилось к нам в купе ещё штук шесть таких же фанатиков. Галдят, как на базаре: суперсимметрия им, видите ли, покоя не даёт. Типа, всё в мире должно иметь своё зеркальное отражение, а иначе и мира бы не было. А также суперструны, супергравитация и прочее супер. И справляются у меня периодически: дескать, не мешаем ли мы вам? Я лежу на верхней полке и медленно зверею, и сна уже ни в одном глазу. Ну, заполночь расползлись они, наконец, по местам. А сосед всё не угомонится: суетится, ищет чего-то. Я ему: потеряли что-нибудь? А он: блокнот ищу. Помню, что вроде в правый карман сумки положил – а нету. Не беда, говорю, раз мир симметричен, посмотрите в левом кармане, там должен лежать такой же. Посмеялись, слово за слово – разговорились. Ну и показал я ему негатив, рассказал, как дело было, и за Анголу тоже сказал. Он подивился. Или вид сделал. Поразительное, говорит, совпадение, просто чудо. Ни фига себе, говорю, совпадение! Это же материалище! Из меньших совпадений сенсацию делали. Знаете, как это у нас, у журналистов, легко: если животное называется гиппопотам, то почему-то же его назвали «гипо». Значит, есть и просто потам, а если хорошо подумать, то и гиперпотам найдётся. И уже из одного названия ясно, какая это громадная тварь. Сенсация, блин! Наш открыл гигантское млекопитающее, существование которого до сих пор скрывалось официальной наукой! Позор учёным-заговорщикам и слава нашему журналу, ура! Вы сами-то, говорю, в такие совпадения верите? Флаг вам в руки, сделайте, наконец, машину времени, тогда и проверим, совпадение это или нет. Он посмеялся, вздохнул и заговорил совершенно серьёзно.
Машина времени, говорит, невозможна. Точнее, она никогда вас в прошлое не вернёт. Это, говорит, сложно объяснить несведущему человеку. Вот представьте, что у вас есть полусферическая чаша и шарик. Вы поворачиваетесь к ним спиной, а кто-то отпускает шарик, и он начинает кататься по чаше. Вы засекаете время и ждёте, когда шарик остановится. Потом поворачиваетесь и начинаете вычислять. Зная коэффициенты трения, вы всегда сможете определить, с какой высоты отпущен шарик, но никогда не узнаете, с какого азимута. Хотя, казалось бы, это механическая задача, и значит, зная поле сил, положение и скорость чего-то в определённый момент времени, вы могли бы определить его положение и скорость в любой последующий, а главное – в любой предшествующий момент времени. А дело в том, что изначальная энергия шарика полностью преобразуется в тепловую. В тепловое движение, которое хаотично и никакого выделенного направления не может иметь по определению. И дело даже не в том, что современная математика не может отследить движение каждой молекулы нагретого тела. Наоборот, математически доказано, что уравнения, которые описали бы это движение, в области отрицательного времени, в области прошлого не могут иметь решений в принципе. А тем более в реальных условиях, когда сложная система из миллионов и миллионов частиц обменивается массой или хотя бы энергией с окружающей средой, когда она открыта. Будущее существует, оно многовариантно и поддаётся анализу на языке теории вероятности. А вот прошлое как физический феномен не существует вовсе. Некуда возвращаться. Стрела времени однонаправлена. Машина времени могла бы вас забросить только в будущее, но зачем это вам? Вы и так движетесь в будущее. Даже то, что видят глаза, человеческий мозг воспринимает процентов на пятнадцать, зачем ещё и время подгонять? Наслаждайтесь жизнью такой, какая она есть.
Поддерживать этот разговор я не стал. Не в моих правилах соглашаться или спорить, когда аргументы противной стороны ещё в голове толком не улеглись.
Порекомендовал он мне ещё: возьмите, говорит, книгу «Порядок из хаоса» академика Ильи Пригожина и Изабеллы Стенгерс. Прочтите, вам всё станет ясно. Она очень хорошо написана, даже если опустить всю математику, смысл всё равно остаётся. Только, говорит, с осторожностью относитесь к его философским пассажам. Он провокатор. Вбрасывает какое-нибудь крайне спорное суждение, а Курдюмов и иже с ним добросовестно и экспериментально его опровергают. А ему того и надо: увидеть, что основанная им наука жива и развивается. Он ведь старый уже.
Книгу я так до сих пор и не нашёл. Были в Центральной два экземпляра, и оба уже притихарили. Бешеные штрафы заплатили, но книги не вернули. Витькина статья с моими фотографиями вышла, натурально. Даже ответ из инстанции пришёл: расследование произведено, соответствие изложенных в статье фактов реальности установлено, начальственный пинок нашёл своих героев, спасибо за неравнодушное сердце и долгих лет. А потом подзабылось всё это как-то. Да и то сказать: мир как с цепи сорвался. Чечня, два Ирака, талибы…
А вот теперь лежу я праздно на больничной коечке, времени навалом, и интересные мысли в мою контуженную голову приходят. Ну хорошо, случайное совпадение, затейливое пятно на фотоплёнке, пусть. Хорошо, стрела времени пусть себе однонаправлена. Но если во всём должна быть симметрия, то что-то же должно быть направлено противоположно. И знаешь, ничего иного, кроме памяти человеческой и фотоплёнки, не вижу подходящего. Может, разум в этом мире возник только памяти ради, симметрии для? Может, на этом он и держится, мир-то? Может, не только они живы, пока мы помним, но и мы тоже? И как только перестанем помнить, так нам кердык и придёт. Природа пустоты не любит, но и лишнего ничего на балансе не держит. Найдёт себе вместо нас других разумных, и вложит им в лапы, или там, в щупальца, иную, инопланетную фотоплёнку. А нас спишет. Может, уже и списывает потихоньку: погляди-ка, что вокруг творится.
Ну, ладно, давай. Заболтал я тебя. Сейчас уже и обход будет. Майечке отдельный привет и наилучшие пожелания по поводу дня рождения. Слышишь, чуть не забыл: у меня в ящике стола её фотопортрет. Ты найдёшь сразу, он здоровенный, на весь ящик, в чёрном пакете. Подари ей от моего имени, хорошо?


ФРАНЦУЗСКАЯ СТРАХОВКА

«Я думал, я на самом дне, но тут постучали снизу», – подумал Антон, тяжело поднялся из кресла и пошёл к двери, захватив с собой почти пустую коньячную бутылку. Можно было бы, конечно, захватить здоровенный кухонный нож, но он ведь на то и кухонный, чтобы тот, кто спьяну попытается всадить его в человеческое тело, жестоко порезал руку. А так один удар о косяк – и в руках оружие, не запрещённое никакими статьями, прямо указывающее следствию, что владелец его просто защищался, чем мог, и к тому же вполне лояльное к наносящему удар. Впрочем, статистика говорит, что среди мировых инструментов смертоубийства кухонный нож по частоте применения уступает только автомату Калашникова… И какого бы чёрта вот так ломиться в двери, когда есть звонок! Запугивать, брать на понт? Несерьёзно. Если уж за ним придут, так вполне серьёзные люди. Следователь взял с него подписку о невыезде и пояснил, противно скалясь, что скрывать его имя в интересах следствия не намерен. Ни от тех, с чьих счетов он играючи снимал кругленькие суммы, ни от тех, чьими коммерческими секретами он приторговывал, ни от тех, кому просто гадил от нечего делать. Парашу гнал, волчара, не иначе. А если нет? Антон задел босой ногой стойку для обуви и дверь распахнул, всё ещё злобно шипя и на лице имея выражение пьяной ярости.
Тому, кто за ней нарисовался, злобные гримасы были по барабану. Он и в дверь-то ногой стучал потому, что обе руки его были заняты огромной картонной коробкой, и щетинистая его челюсть оную же коробку прижимала сверху. Так что различить он мог разве что дверной проём, в который и двинулся, едва поздоровавшись. Коробка еле проходила в двери, да и прихожую антоновой хрущёвки перегораживала почти от стены до стены. Так что Антону пришлось унизительно пятиться, и он снова задел ногой злосчастную обувную стойку.
- Распишитесь в получении, пожалуйста, – произнёс визитёр, картинно отдуваясь и вытирая рукавом несуществующий пот. Антон взял серый бланк и ручку, огляделся и присел над коробкой. Вот сейчас он меня чем-нибудь по затылку, подумал он, выводя на бланке фамилию. Но не на весу же было писать, и не на стене, где под обоями слой халтурно положенной штукатурки давно отстал и чувствительно подавался под рукой. Он помнил, что что-то покупал, позарез нужное, как раз накануне ареста, но что именно и где именно – начисто вылетело из головы. Он посмотрел на бланк и, с трудом разбирая в полутьме прихожей невообразимые каракули в графе «Отправитель», прочёл нечто типа «Всё ГТО Вам Куссто». Кусто, хм… Да нет, снарягу он точно не заказывал, он гордился своей, и менять в ней в ближайшие годы ничего не собирался. Разве что редукторы высокого давления, да и то лишь в том случае, если конструктора сподобятся, наконец, изобрести абсолютно не обмерзающую систему. Тем более что эти самые ближайшие годы он вполне мог провести в местах не столь отдалённых… Вставая, он незаметно подпихнул коробку коленом. Коробка сдвинулась. Она была лёгкой, слишком лёгкой для своих размеров.
- Спасибо, – сказал он, протягивая бланк. Визитёр аккуратно выдернул бумажку из его пальцев, подозрительно понюхал воздух, нахмурился и молча удалился. А Антон захлопнул дверь, неудобно перегнувшись через коробку, постоял немного, тупо глядя на облепленный весёленькими рекламными листками картон, и нога за ногу побрёл в комнату.
Чепуха какая. Что там может быть? Что это за «Всё ГТО» и чем он обидел его владельца? А если там бомба? Вздор. Что бы он сам положил в ящик, если бы захотел кому-нибудь нагадить таким образом? Уж, во всяком случае, не бомбу. Он бы положил, например, ампулу с перхлормелилмеркаптаном. Маленькую. Две-три капли достаточно, чтобы на неделю или две отравить воздух во всём подъезде невыносимой вонью. А его однокомнатную конуру так и вовсе вывести из жилого фонда навсегда, если учесть, что вышеуказанный меркаптан впитывается во всё подряд, вплоть до бетонных панелей. И получить его легко, прямым хлорированием сероуглерода… Стоп. Что и где он мог заказывать, да ещё с доставкой на дом? С какой стати так тупо засветил бы своё логово? Он одним глотком опустошил бутылку, поморщился и осторожно выдохнул через рот. Нет, не вспомнить, ни за что не вспомнить. После бутылки коньяка. После почти суточного допроса, сна на корточках в переполненной камере предварительного заключения и ещё одного допроса. Ни за что не…
«Всё Что Вам Нужно», вот как это называлось! Новый магазин. И он зашёл туда, будучи ненамного более трезв, чем сейчас. И поинтересовался картами памяти. Картами памяти! Антон нехорошо заржал.
Из его квартиры вынесли всю электронику. Конфисковали. Даже его мобильник. Даже его второй мобильник, давно заброшенный в ящик стола, грязный и страшный «Мицубиси», выпущенный ещё до того, как превратиться в «Триум». Даже кабели выдрали. А чего ещё можно было ожидать от них, после того, что Киска-Валька сделала с официальным сайтом МВД… Но, чёрт побери, карты памяти (или то, что с натяжкой можно было бы так назвать) таких размеров подошли бы разве что к… Антон порылся в памяти, вспоминая электронику двадцатого века, но так и не вспомнил ни одного названия. Зато вспомнил магазин изнутри. Эти полки, чуть ли не из неоструганных досок, это содержимое на них, какие-то антикварные реликвии непонятного назначения, какие-то непередаваемые куншты... Да, зайти туда за картой памяти (к чему, кстати?) можно было только спьяну. Но вот адрес свой, доставку… Ладно, подумал он, поднимаясь и зажигая сигарету, сейчас посмотрим.
Он крест-накрест полоснул ножом по скотчу и вскрыл коробку. Коробка была набита бумагой. Мятой. Со старокитайскими – или старояпонскими? – иероглифами размером с ладонь. Да, без сомнения, коробку прислали из того самого магазина. Где ещё товар могли упаковать таким варварским образом? Антон уселся на коврик и стал выгребать бумагу. И застыл, когда пальцы его наткнулись на совершенно ледяной металл. Он осторожно положил сигарету на пол и запустил в ящик вторую руку. И извлёк нечто, обтянутое кольчугой и немедленно покрывшееся инеем.
Два листа кольчуги были аккуратно завёрнуты и скреплены пропущенным через кольца тросиком с двумя огонами на концах и амбарным замком на них. Ещё на тросике висел ключ и мятый глянцевый листок с какой-то надписью. Ключ был ржавым, а надпись – явно предупреждающей, но не поддающейся прочтению, ничем не напоминающей ни латынь, ни арабский, ни даже каригину. Антон снял ключ, открыл замок, с трудом вытянул тросик и аккуратно развернул смёрзшуюся и сопротивляющуюся кольчугу. Шкатулка. Деревянная шкатулка, покрытая истёршимся местами чёрным лаком, без запоров, без надписей, без изысков. Антон откинул крышку, подумав мельком, что в такой шкатулке как раз самое место бомбе или иной пакости.
Никогда в жизни ничего подобного он не видел. Даже в компьютерных играх. Несмотря на ослепительное коридорное освещение (триста ватт с рефлектором, лампа украдена из университета ещё в бытность его студентом), в шкатулке была непроглядная чернота, и она слегка колыхалась, волновалась как… Как нефть? Как дым? Нет, ни на что это не было похоже. Антон поднял сигарету и аккуратно стряхнул в шкатулку наросший столбик пепла. Пепел канул. Не задержался на поверхности, не напитался этим самым, ни на что не похожим, просто ушёл в темноту и всё. Тогда он нашарил мятый листок с иероглифами, развернул его на полу одной рукой, а второй аккуратно опрокинул шкатулку. И чернота тут же растеклась по полу, обожгла холодом и стала подниматься и светлеть. Как будто пыталась снова поглотить и скрыть от его глаз небольшой прямоугольный чехол чёрного бархата, выпавший на бумагу. Торопливо подорвавшись с пола, пока ледяной холод не успел добраться до гениталий, Антон схватил чехол, и чернота – теперь скорее сумрак – тут же охватила его кисть, сгустилась и будто хлынула по руке, по шее, в затылок. Затылок невыносимо заломило. Плохо соображая, что он делает, Антон метнулся в комнату, закрыл дверь и склонился над порогом, вглядываясь в щель и дыша на заледеневшие руки.
Чернота не проникла в комнату, и боль медленно и неохотно отпустила его. Он сел в кресло, отодвинул тарелку с едой – а точнее, с закуской – и вытряхнул из чехла содержимое.
Можно было бы сказать: и он снова нехорошо заржал. И это было бы не совсем точно. От его хохота завибрировали стены, и даже когда он, спохватившись, захлопнул пасть, они ещё несколько мгновений продолжали резонировать. А может, у него просто звенело в ушах. Карты хотел, значит? Вот тебе карты. С привычной сетчатой рубашкой. С непривычной аляповатой хренью на лицевой стороне, вроде этих дурацких карт таро. С милым сердцу крапом на уголках – от двойки до туза. Это же надо же было наворотить столько глубокомысленной мистики, чтобы всучить ему подобное дерьмо! Впрочем, с мистикой как раз не всё понятно. А, ладно! Он открыл дверь, огляделся – коробка стояла на месте, и бумага валялась, как положено, а черноты как не бывало, привиделась? Может и привиделась – и пошёл на кухню. Открыв холодильник, он подержал в руках запотевшую бутылку водки, потом решительно поставил её на место и щёлкнул кнопкой электрочайника. Хватит на сегодня спиртного, не нужно больше, так и печень посадить недолго. Антон уселся на подоконник, закурил и стал любоваться последними отблесками заката на далёких тучах и слушать беседу соседей-альпинистов. Окно у них раскрыто настежь, вишь ты, и не холодно им…
- Короче, прокляли мы всё на свете. Там оказался почти сплошной пояс отставших плит. Под молотком гудят, как колокол, и ни хрена шлямбур не вобьёшь – что там толку в шлямбурах, если эта байда, не дай бог, отвалится? – вещал бархатный баритон. – И почти отвес. А нам-то снизу показалось красиво и легко, и сунулись мы туда налегке и со сванской страховкой.
- Со сванской?
- А, ну это такая хохма есть. Сванская страховка – это «не бойся, я тебя вижу». Есть ещё французская страховка: «не бойся, я тебя помню»…
Чайник забулькал и отключился. Крепкий зелёный чай, с заваркой прямо в кружке – как раз то, что сейчас подобает. Антон улыбался и ни о чём не думал. Давешнее анекдотическое происшествие неожиданно легко подняло ему настроение, и детали он приберегал для спокойного и со вкусом размышления за чашечкой чая. Жизнь снова окрашивалась в разные цвета.
Он умостился в кресле, и, обжигаясь терпкой ароматной жидкостью, отхлебнул. Ну-с, так. Прежде всего, никакой это, конечно, не рекламный ход. Господь с вами, так клиентуру только отпугнуть можно. Тем более что товар уже оплачен, а над кассой висит сакраментальное «Товар возврату и обмену не подлежит». Мужик, конечно, не из какой не из службы доставки. Либо он работает в магазине, либо просто поймали ханурика, готового за червонец оттарабанить нетяжёлую коробку по месту назначения – благо, рукой подать. Потому что иначе, пока служба доставки телилась бы, содержимое успело бы нагреться. Охлаждали товар, видимо, непосредственно перед употреблением, и, как минимум, жидким азотом – зачем, спрашивается? А вот кромешный дым этот наверняка холодным ему только показался. Химия какая-то. Жидкие газы обычно клубятся белым. И опять-таки: зачем? И эта боль в затылке – не примерещилась же она ему… За такое, ребята, и ответить можно, по полной программе. Дурацкий магазин… Хотя, может, и примерещилась. Может, непонятное это всё ему спьяну как раз и примерещилось. Нет, для интриги давай-ка примем, что всё было на самом деле…
Он поймал себя на том, что машинально раскладывает пасьянс. Как в конторе, которую он терпел только для отвода глаз, и где терпели его только за неприличную зарплату. Только там был экран компьютера, а здесь – столик с объедками. Пасьянс не лёг. Он снёс почти всё, но вот эти две карты девать было некуда: девятку, с которой скалила пасть волчья голова, и даму, которая… Он вгляделся, не веря, потом потёр карту, лизнул палец и снова потёр, потом осторожно поскрёб ногтем, поднял и повернул под острым углом к направлению взгляда. Чёрная точка никуда не исчезла, она не была дефектом печати, она была маленькой родинкой на виске. Да и ничего она, собственно, не решала – так, лишняя мелкая подробность. С карты спокойно и мечтательно смотрела на него Ольга.
А волчья голова тогда, выходит, принадлежала совсем не волку. Овчарке. Он глотнул чаю, откинулся в кресле и закрыл глаза.
Тогда-то и возникла между ними трещина. Ольга отпустила собаку, хотя он просил не делать этого ни в коем случае. Пожалела, чёрт возьми, животное, а животное, надо сказать, умело обращаться с людьми похлеще капризного ребёнка. А ещё умело узнавать его издалека, в любом гидрокостюме, под любой маской, и очень тонко чувствовало, когда у хозяина не всё ладно. А у него было не всё ладно, очень не всё ладно, вода была градуса четыре и у него замёрз редуктор, и он не мог ждать, когда кто-нибудь оглянется на него, чтобы попросить воздуха, а постучать по баллону просто не догадался, вылетело из головы. На последних каплях кислорода, почти ничего уже не видя, он потянул воздух из жилета, отстегнул грузовой пояс, и его выбросило вверх, как пробку, хорошо ещё, что он машинально выдыхал избыток воздуха, иначе скачок давления разорвал бы ему лёгкие. И хорошо ещё, что на нём был жилет, а не крыло, с крылом он и на поверхности утонул бы. А собака металась по берегу и скулила, ему рассказывали потом, и дёрн под лапами подался, и она сорвалась и разбилась насмерть. Собаку звали Рэм, а девушку звали Ольга. А его звали говнюк и сволочь, а если не звали, то зря. Он успокоил её тогда, но сам потом сделал всё, чтобы трещина между ними превратилась в пропасть, и когда до него дошли сплетни, что она закрутила с Игорем, он порвал с ней, ничего не объясняя, хладнокровно и с облегчением…
Он нащупал сигареты, щёлкнул зажигалкой и сидел, не открывая глаз и стараясь ни о чём не думать, задержать своё настроение, которое опускалось вместе с уровнем чая в кружке. Через лёгкое недоумение, через светлую печаль и просто печаль, через досаду, всё ниже и ниже, и, миновав давешнюю казённую, с криминальным привкусом, безнадёгу, уходило далеко в самоуничижение и чёрную беспросветную тоску.
У неё ещё нашли что-то неприятное тогда, вспомнил он. Ревмоэнцефалит. Правда, сразу же опровергли диагноз, так что сказать, что я бросил Ольгу в самый трудный момент, никто не вправе, и всё же…
Сигарета обожгла пальцы. Он тряхнул рукой, но проклятый оплавившийся фильтр прилип к коже. Отковыривая его, он машинально взглянул на часы. Ого, задремал что ли? И всё это время сигарета тлела? Полпервого ночи, быть не может, однако полпервого. Но за стеной – вот уроды, опять, кажется, затеяли альпинистскую сходку! – звякали чем-то, то ли щёлкали, надрывался магнитофон и Городницкий проникновенно заводил своё «не женитесь, не женитесь, не женитесь». Антон уныло оперся щекой на ладонь, и вдруг почувствовал под локтем скатерть. Вместо липкой холодной полировки журнального столика. Он поднял глаза, затем зажмурил их, яростно потёр кулаками и дико огляделся.
Квартира была не его. То есть он здесь несомненно жил когда-то по какому-то поводу, но… Прежде всего невероятен был стоящий на столе компьютер. С электроннолучевым монитором и устаревшим тауэром, но, судя по заставке ХР на экране, более-менее пристойный. Ещё более неожиданной была дверь в стене, которой полагалось не иметь ни двери, ни окна. А затем оказалось вдруг, что никакие соседи не звякали ничем среди ночи и не щёлкали. Это цокотали по полу собачьи когти. Открыв носом загадочную дверь и тоскливо посвистывая, в комнату входил Рэм. Его Рэм, сорвавшийся со скалы и свернувший себе шею пять лет назад, во время нырялки на Тарханкуте. Только с обильной сединой в шерсти. Он остановился, мотнул лобастой головой и повернулся боком, будто приглашая. Вслед за тем Александр Михайлович замолчал на полуслове, а из дверей долетел болезненный шелестящий голос.
- Антон, где ты? Ант…
Она лежала на кровати, обратив к нему невидящие глаза, вывернув к двери тощую жилистую шею. Это было страшно, и ещё страшнее было, что складки толстого одеяла не давали даже намёка на то, что под ними что-то есть. И морщины на неестественно старом лице её тоже не позволяли предположить, что под ними ещё осталось что-то живое и чувствующее. Антон сделал несколько неверных шагов на подгибающихся ногах и рухнул на стул, ощущая сердце где-то высоко в горле.
- Ты пил? Антон, пообещай мне, что не сопьёшься. И что… женишься… сразу… слышишь? Если у вас родится дочь – пообещай, что не назовёшь её моим именем, слышишь? Пообещай…
Она закашлялась, потом вдруг прохрипела со злобой:
- Ну что ты молчишь? Я надоела тебе со своими завещаниями? Потерпи, уже недолго. Или убей меня сейчас, если сможешь. Антон… – И снова тихо и невесомо, как осенние листья под ветром: – Прости меня, Антон. Прости, родной мой. Не уходи, молчи, только не уходи. Я не могу заснуть. Я хочу всё время чувствовать себя живой, каждую секунду… Я должна спать, я хочу спать – и не могу… Напрасно ты на мне женился, Антошка, Ант мой, ты же знал уже тогда…
- Ну что ты, Оля, что ты… – Он с трудом выталкивал слова через пересохшее горло. – Всё будет хорошо. А деньги я достану. Сколько угодно. Хакер я или не хакер? Мне уже терять нечего. Отправим тебя в Германию. И я с тобой поеду, буду с тобой там, всё время, всегда. А потом мы вернёмся и поедем в Ласпи или Форос. Или в Межводное, там вода, конечно, мутновата, но пейзажи под ней похлеще, чем на Тарханкуте.
- Пейзажи… – насмешливо прошептала она. – Сделай мне укол, хакер, и ложись спать. Всё будет хорошо. Ещё не сегодня, не этой ночью…
Не вставая – не держали ноги – он дотянулся до столика, схватил упаковку с ампулами, бросил себе на колени и потянулся за шприцем. Он спешил, руки отвратительно дрожали, он ухитрился порезаться, вскрывая ампулу, и воткнуть себе в палец иглу – он спешил, будто секунды что-то решали, и проклинал себя, и радовался, что Ольга ничего не видит, и снова проклинал себя за это. Этого не могло быть, это была какая-то игра, глупая, как стандартные виндузные игрушки, и страшная, как пустые баллоны за сорока метрами, как смерть, как конец света. Как дорога к месту расстрела. И он поступал так, как любой на его месте: включился в неё, вжился, напуганный её жуткой реальностью. Потому что страх вёл его сейчас, а не разум, страх, говорящий, орущий, панически шепчущий на ухо: если не сделаешь так, всё может быть ещё хуже, гораздо хуже, это только кажется, что хуже некуда, и если может быть – значит, будет, не дёргайся, не пытайся что-то изменить раньше, чем поймёшь всю эту дикую машинерию до конца…
По следам уколов он нашёл вену – казалось, что под обтягивающей кости серой шелушащейся кожей нет и никогда быть не могло никаких сосудов – отпустил жгут и, собрав в кулак остатки воли и самообладания, медленно и плавно вдвинул плунжер до упора.
Она перехватила его руку и потянула, и он поддался, чтобы она могла зажать как следует ватный шарик в сгибе локтя.
- Ты научился, ты теперь как настоящий дипломированный санитар, – с улыбкой прошептала Ольга. – Помнишь, когда на карьерах искали пропавшего инструктора из Гомеля? Кашалот размечал участки и вылез из проруби весь белый, и попросил тебя сделать ему бэ двенадцать внутривенно. И ты стал выяснять, что значит «внутривенно»…
- Да, помню. Разве такое забудешь… Кашалот был тогда в моих глазах ого-го какая величина, а я… Я страшно растерялся и тянул время, и я действительно был искренне уверен, что можно найти вену на заднице. А потом ухитрился ткнуть так, что игла вышла наружу.
Он сглотнул всухую и вдруг улыбнулся ей в ответ, будто она могла видеть. Размечать участки для поиска, тянуть параллельные ходовые концы по дну, когда видимость меньше метра, крайне сложно, и лучше Кашалота это не сделал бы никто из них. Кашалот намеревался ещё раз идти под воду, и отнюдь не витамины ему, восковому от холода, нужны были – компламин. Здесь Ольгу подвела память. А может, и нет, может, это Кашалот так сказал, чтобы не будоражить никого, всё-таки идти на семьдесят с лишним метров под компламином – затея не более здравая, чем идти переохладившимся. И глупая, к тому же: при такой температуре воды, даже имея воздух в неограниченном количестве, белорус был бы давно уже мёртв, все это прекрасно понимали, и поиск строили исходя из этого. Но он пошёл, и Антон пошёл страхующим, и они благополучно вернулись. А на следующий день через раскисшие дороги пробился, наконец, Рафик Тваури со своими ребятами, и взялся за разметку сам – не Кашалоту было равняться с ним в мутной воде, да и никому в мире, наверное…
- А на следующий день приехал Рафик Тваури со своими ребятами, вот это действительно была величина. Жаль, что он ушёл из технодайвинга. Далась ему эта Чусовая, эта подводная палеонтология на шести метрах… Хотя он ведь, кажется, и есть палеонтолог, да? Как я соскучилась по нырялке, Ант… Когда всё закончится, первым делом напялю костюм, крыло, и – куда угодно, хоть в Яузу, хоть в ванну… – Шёпот Ольги затихал, увязал в тёмных углах комнаты, пропитанной запахом беды и аптеки, таял.
И вот тут Антон действительно отключился, может даже раньше Ольги.
Его разбудил Рэм. Стряхнув сон, Антон ощутил в ладони его огромный мокрый нос, а в голове – кристальную ясность и ледяную злобу. Ольга спала, под одеялом по-прежнему ничего не просматривалось, только рука его чувствовала там удары её сердца, сухие и далёкие, как щелчки метронома на Пискарёвском мемориале. Он осторожно убрал руку, встал и вышел из комнаты, бесшумно ступая по незнакомому вытертому ковру.
Убью, сука, думал он. Дай только срок разобраться, на каком я свете, и я найду способ вернуться, и спалю тебя заживо вместе с твоей поганой лавкой древностей. Наказать меня решил, ткнуть мордой, падла? А я знаю, как разобраться. Ментовка мне нужна. Нет ничего более надёжного и непробиваемого, чем государственная бюрократия в лице ментовки. Он оттолкнул Рэма и сорвал телефонную трубку. Ему даже не понадобилась визитка: после давешних приключений он помнил номер наизусть.
- Следователя Седова, пожалуйста, – сдавленно прорычал он в трубку.
- Вы что, с ума сошли? – устало отозвались на том конце. – Пять часов утра. Какого чёрта я вам понадобился, кто вы такой?
- Я Антон Павлов. Обвиняемый по делу о кибермошенничестве. На подписке.
- Ах, это вы, Антон? – обрадовался далёкий голос. – А я думал, что выжал из вас всё возможное. Правильно, чистосердечная помощь следствию вам зачтётся. Что вы ещё хотите мне сообщить?
Это, конечно, было непростительное хамство, но Антон положил трубку. Не до того ему было. Да и не собирался он сдавать своих коллег по киберразбою, тем более что сам о них почти ничего не знал.
Ничего не изменилось. Никуда не делась ни эта проклятая чужая комната, ни комп на столе, ни старый Рэм, обиженно свернувшийся в углу, ни дверь, из которой текла страшная мёртвая тишина. Ничего не изменилось. И тогда он, закусив губу, набрал номер Ольгиной матери. Милейшая Татьяна Георгиевна обязательно выложила бы ему всё, что знала. Так всегда было раньше и не было причины, чтобы в этот раз было иначе. Пусть даже в пять часов утра.
- Слушаю вас.
- Татьяна Георгиевна? Здравствуйте, это Антон. Извините, что так поздно. Вы не могли бы пригласить Ольгу к телефону? – И, радуясь замечательно сыгранному лукавому простодушию в своём голосе, Антон добавил: – Очень срочно.
На том конце помолчали, потом тихо сказали мимо трубки:
- Игорь, возьми телефон. Это Антон.
Снова молчание. Антон, не глядя, нащупал за спиной стул и сел.
- Ты опоздал, Ант. – Голос Игоря был неестественно ровным и спокойным. – Ольга умерла два дня назад. Две ночи назад. Две ночи и двенадцать минут. Она много дней звала тебя, разговаривала с тобой… Видимо, только тебя и помнила в последние дни. И твою собаку.
Антон молчал, глядя заледеневшими глазами на приоткрытую дверь. И тогда Игорь положил трубку.
Так вот чья это была квартира. Игорева. Три комнаты, киевская планировка, никаких вонючих туалетов возле кухни, и коридор, где могли бы разминуться два матёрых лося, не зацепившись рогами. До того, конечно, как Антон сосватал ему финскую стенку. А зал, стало быть, Игорь сделал проходным – зачем, спрашивается? Чтобы слышать, чтобы не терять ни секунды, если Ольга… Ольге казалось, что они вместе. В её памяти Антон Павлов был рядом, был гораздо лучше, чем на самом деле. В её памяти… Ты же в её памяти, хакер, вот на каком ты свете. Хочешь выбраться? Уходи, путь открыт. Оставь её умирать в одиночестве, сука, она ведь уже умерла два дня назад, всё кончилось, она влезла в гидрач, застегнула пояс, отвернула вентили баллонов, поддула крыло и ушла. Иди, ты свободен. Ты думаешь, это что-нибудь изменит?
Он тяжело поднялся и обошёл комнату, соображая, где Игорь мог держать что-нибудь спиртное. Взгляд его упал на столик с незаконченным пасьянсом, и он тут же зажмурился, изо всех сил, до фосфенов в глазах. Не было там ни Ольги, ни Рэма. Игорь там был. Нет, подумал он, нет, не теперь, только не Игорь, только не игорева память о нём, это совершенно непереносимо: узнать, каким он видел Антона Павлова и что, наверное, думает о нём сейчас. Ты же сам во всём виноват, с твоей дурацкой гордостью, беззвучно заорал Антон. Не может быть, чтобы ты не знал, мы же пересекались постоянно, у нас же куча общих друзей. Не мог ты не знать, как я живу, не мог не понимать, что роскошный джип, зарегистрированный на отца, и ещё один, зарегистрированный на сестру, и дома в Гаспре, записанные на родителей, и слитки Госбанка в их ячейках – моё, что это всё просто юридическая формальность. Придурок, пень, скотина, стоило тебе сказать, как обстоят дела – и Ольга проснулась бы в любой клинике Германии или Штатов, а если бы не хватило, я вскрыл бы самого Абрамовича, не сомневаясь ни секунды. Кем же ты помнил меня, что думал обо мне, если не сказал ни слова…
Антон не помнил, как очутился на улице. Было светло, и было полно прохожих, одетых вполне по погоде, и они косились на него, непроспатого и в одной фланелевой рубашке и джинсах. Спальный район, окраина… Бескудниково, что ли? Вот вылетит же из головы – и хоть ты ему чёрта дай. Он поймал такси, упал на заднее сидение и назвал свой адрес.
В квартиру, за деньгами, он поднялся бегом, и бегом же спустился, а потом ему удалось-таки сдержаться, не нестись по улице, натыкаясь на прохожих. Он выдернул из кармана ледяную колоду, пнул ногой дверь и в этот самый миг вспомнил, что происходило здесь вчера, от начала и до конца. Как он по приколу постучался, как весело и чуть развязно поздоровался, как разочарованно оглядывал полки и перечислял старику модели карт памяти, дурак пьяный, и как старик сказал потом ему в спину: «Я лучше вас знаю, молодой человек, что вам нужно».
Закрывшаяся дверь отрезала городской шум начисто, город будто исчез. Остались только полки, мягкий свет и старик за конторкой.
- Я лучше вас знаю, молодой человек, что вам нужно, – вздохнув, сказал он и опустил глаза.
- Почему – мне? Почему именно мне? – злобно прошипел Антон.
- Почему именно вам? Господи, да я дал бы такую колоду каждому, и совершенно бесплатно. Только где же ещё возьмёшь такую. Почему вам… Потому что именно вам повезло, просто повезло.
- Повезло?! – Антон не верил своим ушам. – Да знаешь ли ты, старая брюква, что вообще произошло, что я чуть не сдох от страха и безнадёги! Да если бы я тебе рассказал, только рассказал и только то, что смог бы, ты бы обосрался от страха! Чёрт тебя побери, я и сейчас…
- Чего ты боишься? Ты боишься запутаться в чужой памяти, остаться там навсегда? Зря, Антон. Это не плохо и не хорошо, это просто значит, что ты жив. Пока живы они, и даже после. Или тебя пугает, что там ты немного не такой, как на самом деле? А что в этом страшного? Ты ведь сам сделал всё, чтобы было именно так. Ну ладно, не всё, есть ещё статистическая ошибка, есть, наконец, влияние наблюдателя, принцип неопределённости… Но представь, что ты пришёл к ним, помнящим, и сказал: это не я, вы всю жизнь ошибались. Разве не глупо, разве это что-нибудь изменит? Это и есть твои души, твои эфирные тела, или как их там называют ваши шарлатаны. Твои вечности, твоя страховка. А если это так невыносимо тебе что нужно вернуться… В этой колоде один джокер. Просто найди его. Знаешь, кто там?
- Я, – тихо сказал Антон. – Я там. Угадал?
- Угадал.
- А второй?
Старик фыркнул и тихо рассмеялся.
- Второй потёртый и засаленный, и на нём уже ничего не разобрать. Я ещё намеревался когда-то уничтожить его, дурак старый, и не раз… Впрочем, тогда я ещё не был старым. Так ты найди его, Антон. Прямо сейчас и найди.
- Зачем? А, ну да, конечно…
- Впрочем, как хочешь. Ты ведь внёс оплату загодя, поверил мне на слово… В моей лавке товар возврату и обмену не подлежит.
Антон молча повернулся и пошёл к двери.
- Заходи ко мне ещё как-нибудь, – сказал старик ему в спину.
Щас, подумал Антон и мысленно содрогнулся, закрывая дверь. Только этого мне ещё не хватало. Я невыспавшийся, злой человек, я под следствием, оставьте меня в покое, дайте прийти в себя.
В покое его не оставили. Рядом взвизгнул тормозами осаженный автомобиль и щёлкнула дверца.
- Куда это вы намылились, господин арестант? Пожалуйте-ка в мой воронок!
Это был Серёга Петров. Школьный друг, а ныне – преуспевающий адвокат. Нашёл-таки возможность, примчался защищать незадачливого киберпреступника от суда праведного.
- Не появляешься в школе, гад? Ну, хоть так с тобой пообщаемся.
- Привет, Серый, – облегчённо выдохнул Антон, вползая в двери и протягивая руку.
- Ну, привет, привет, Антошка. Картошку копать пойдём, нет? Всё, я не я буду, если тебя ещё кто тронет. Считай, что условное у тебя в кармане, это в худшем случае. С имуществом ты, я надеюсь, разобрался по-нормальному? Или ты у нас по моде девяностых: весь в золоте и пальцы веером?
Он болтал без умолку, беззлобно прикалывался, как Антон над ним когда-то, и в голове Антона мелькнула вдруг дикая мысль: вот прямо сейчас найти его в колоде и узнать, каков он в серёгиной памяти. Вместо этого он выглянул в окно, нашёл взглядом светящееся табло над филиалом Фонда инвалидов, кивнул удовлетворённо и взглянул на часы.
У него были механические часы. Дедовы. Были бы электронные – менты бы их, наверное, тоже конфисковали. А уж тем более конфисковали бы, если бы знали, что часы золотые. Золотой «Полёт», с гравировкой, к двадцатилетию Победы от ЦК компартии Герою Советского союза. Они всегда шли на удивление точно, а сегодня почему-то отставали на двенадцать минут. Или на сутки и двенадцать минут, или на двое, чёрт его разберёт.

Блок памяти
Выразить благодарность автору можно нажав на кнопочки ниже
http://stihi.pro/7200-blok-pamyati.html
Избранное: фантастические рассказы рассказы о войне 1941
Свидетельство о публикации № 7200 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...

  • © Wolf White :
  • Проза
  • Просмотров: 1 924
  • Комментариев: 0
  • 2014-06-20

Проголосуйте. Блок памяти.
Краткое описание и ключевые слова для Блок памяти:

  • 100

    Произведения по теме:
  • Увидеть всё
  • Первая попытка говорить языком натуралистической литературы. Но снова - о человеке. Андрей Вахлаев-Высоцкий.
  • Сказка об отодвинутом времени
  • Фантастика о машине времени, о детях, путешествующих во времени и попавших в Великую Отечественную войну. Да, это был бой. Слева фрицы, справа наши. Назад, через войну.
  • Искушение Цыганского
  • Вот так я и стала совсем взрослой
  • (Рассказ / миниатюра)
  • Фонарь надежды
  • Рассказ о семейной истории с элементами детектива и сказки. Влюблённая пара, сказочный Фонарь, заказное убийство... Януш Мати, Елена Соседова.

Блок памяти