Мои встречи с Мариной Цветаевой

Эссе о Марине Цветаевой. Несостоявшиеся встречи сквозь время и смерть. Восприятие в народе. Андрей Вахлаев-Высоцкий.

Мои встречи с Мариной Цветаевой: как и почему они не состоялись

Смеётесь? Напрасно. Вам бы посочувствовать. Рассказывать о встречах, которые имели место, гораздо легче...

Да, первая причина очевидна: я опоздал. Сорок восемь мне исполнится только в 2016-м. Через два года, наверное, исполнится полвека. Ей сорок восемь было в 1941-м, а полвека уже не будет. Даже пересекшись по биологическому времени, мы не пересечёмся в пространстве и времени физическом, это – факт. Хотя, конечно, факты – вещь упорная, но зато не всегда самодостаточная. Не так проста эта первая причина, как кажется. Всё дело в том, что мы чертовски снисходительны ко лжи, если она маскируется под метафоры. И уж тем более – если она общепринята. Очень легко это вылетает из нас: «бессмертная», «на все века», «победившая время»... А ещё мы заносчивы: едва вылупившийся интернет-мем «в сортах говна не разбираюсь» уже популярен гораздо более сократова «я знаю лишь то, что я ничего не знаю». Меж тем именно сорта эти, именно степень лжи, категория сомнительная и неприятная, весьма щедра на открытия и озарения. Именно осознание степени несоответствия между... Стоп. Хватит корчиться, подбирая математически точные формулировки, в то время как в голове шевелится и рвётся наружу лишь напыщенное церковное «Окстись!»...

Бессмертная? Три года прозябавшая переводами и милосердием граждан, похожих на друзей; член семьи врага народа; запрещённая полуофициально и на годы забытая фактически – бессмертная? Цветаева не бессмертная, даже в метафорическом смысле. Она – восставшая из могилы. Вы, интеллигентный и в меру суеверный человек в костюме и при цветах, вы хотели бы, чтобы на ваш звонок и шарканье лаковых туфель по коврику дверь вам открыл гремящий костями прах? Я – тоже. Тем более, если он – напоминание о жалкой, овечьей вине моего народа перед самим собой.

Я вообще не люблю мёртвых: кем бы они ни были, им всегда прощается больше, чем мне. Завидовать им глупо, остаётся не любить. Это логично. И всё же нет-нет да и возникают сомнения в собственном моральном облике: у других-то, похоже, иначе...

«Моё знакомство с Мариной Ивановной Цветаевой как личностью» (простите, ради бога, меня самого тошнит от штампов, но они короче) началось не по собственной воле. Просто мамам не принято отказывать в мелочах. И продолжилось, в общем-то, по инерции, из жлобского соображения «не пропадать же добру». Тем более что необременительно это: после того как цветаевский биографический штамп усвоен, можно читать по диагонали. Детство – вскользь и в основном о родителях. Отрочество – смутно, скороговоркой. Что понятно: моталась по матушке Европе так, что поди уследи. Первые детские пробы пера – как правило, без конкретных примеров, что в общем-то тоже понятно. Расцвет таланта – из зависти ли, от изумления ли, от глупого ли убеждения, что творец эквивалентен своему творчеству и оно само расскажет, но тоже как-то не ахти. Семья – захлёбывающимся заговорщическим шёпотом. Эмиграция – с искренним интересом. Возвращение – с надрывным пафосом самообвинения. Мур – брезгливо-отстранённо, с отсылкой к его вполне нечеловеческим дневникам. Эвакуация – крещендо. Петля – кода. Всё... Ладно, не она первая, не она последняя, кому досталось от исследователей и биографов подобным образом. Вот только если бы не категорическое, гордое и нескрываемое неприятие Марины Цветаевой эмигрантским русскоязычным бомондом, если бы не собственное её признание по возвращении на Родину: «Едва ступив на трап этого корабля, я поняла, что для меня всё кончено». Если бы не жутковатое подозрение на грани уверенности, что поэт Марина Цветаева умерла задолго до сорок первого, где-то там, в эмиграции... Я не разбираюсь в литературоведении вовсе, и ещё менее – в правилах биографической литературы. Чуть лучше всё же – в патанатомии и судмедэкспертизе. И вы знаете, как-то очень много общего у них с многочисленными биографиями Марины Цветаевой, с несчётными посвящениями ей... Если бы встретиться нам помешала только смерть, конкурсную работу мне следовало бы назвать – «Марина Цветаева как зеркало русской некрофилии».

Во-вторых – меня отговорили от встречи. Не на торжественных вечерах, лекциях и фестивалях, упаси господи. Потом. В толкучке, в дверях, слишком тесных для большого зала. В курилках. На фуршетах, ближе к их окончанию. Обязательно найдётся кто-нибудь, кто скажет: «А вы знаете, чисто по-человечески – я бы с ней на одном гектаре ср... не сел». Причём с таким видом, как будто прочие бы по-человечески сели... Поражает даже не несоответствие между творчеством Цветаевой и творцом – поражает образцовое, эталонное двоемыслие оппозиционных к любой интеллектуальной несвободе людей. За правду про Хемингуэя или Джойса – дружно стопчут модельной обувью. За Высоцкого – тоже кто-нибудь покроет матом и вынет свою дешёвую, но родную вставную челюсть, чтобы не пострадала в драке. Даже упоминание о национальности Леси Украинки вполне способно испортить отношения. Всегда, как комплементарная античастица, найдётся кто-то, кто верит сказанному в президиуме и этим интерполирует всё несказанное. За Цветаеву же, после того как закончена официальная часть, как правило, не заступится никто... Эталон нескромности. Эталон неожиданного и совершенно непредсказуемого хамства, тем более убийственного, что чаще всего – ближнего радиуса действия: к друзьям, почитателям, близким своим... Жена из ночного кошмара. Мягко говоря, странная мать. И вообще существо во всех проявлениях из иного мира, причём вряд ли – из лучшего. «Да, да, конечно. А вы знаете, что я ещё узнал?». «Н-ну?»... И ждёшь чего-нибудь решительно неаппетитного, и не ошибаешься никогда... Будьте же справедливы, поставьте себя на моё место. Встреча – только по заданию редакции, и такой, которая ценит и хорошо платит. Да и то... Это, конечно, особое состояние души, когда ни совести, ни личности, ни страха, только редакционное задание, информация, которую нужно вырвать любой ценой. Но что сдержался бы до конца, не оскорбил бы – не уверен. Жестоко? В её лучшие времена это была бы ответная, вполне простительная жестокость. А в худшие... Помилуйте, первое, что следует делать с потенциальным самоубийцей – ударить. Это же азы экстремальной медицины. А унылым позёрам, месяцами толкующим о своём намерении уйти из жизни, во всём мире принято отвечать лишь одним словом: «Вдоль!». Но ведь что-то подобное именно тогда сказал ей сын, так что и здесь от нашей встречи толку было бы чуть. Нашлись жестокие и без меня.

А в-третьих – у неё ведь нет адреса. И, по большому счёту, не было. С польской, немецкой кровью – русская. В Италии – русская. В швейцарских и немецких пансионах, в Сорбонне – русская, отчётливо русская в Берлине, Праге, Париже, в Советской, прости господи, России времён отца всех народов... Дочь учёного, интеллектуального аристократа, никогда не нюхавшая самых пикантных составляющих русского духа... Почему всё же – русская в каждой строке, в каждом дыхании? Об иных можно сказать – тоска инкубаторской курицы по курятнику. О ней почему-то хочется иначе. Например, так: Цветаева всегда жила в России. В России измысленной, созданной ею самой. А это ведь совсем в другом измерении. В моём мире у неё нет адреса. Я элементарно не нашёл её.

Я не жалею, что мы не встретились. Я жалею, что узнал, кем, когда, где она была. Это мешает с ней, мешает адски, как ни с кем другим.

Потому что есть ещё поэзия Марины Цветаевой.

А впрочем, почему только – её? Поэзия остаётся поэзией всегда. И та, которую читают с восторгом Широкие Народные Массы. И та, которую, со сладострастием осудив, забывают Широкие Народные Массы. И та, которую деловито препарируют специалисты самой неточной из неточных наук. И та, что застряла в ящике антикварного стола, проданного на дрова за скудную пайку военного времени (каковое, кстати, для подавляющего большинства творцов длится от века и уходить не собирается). Она не скандалит, не страдает, не знает ни петли, ни амбразуры, она просто есть и пребудет. Уже хотя бы потому, что рукописи не горят.

«И будет жизнь с её насущным хлебом,
С забывчивостью дня.
И будет всё – как будто бы под небом
И не было меня!
Изменчивой, как дети, в каждой мине,
И так недолго злой,
Любившей час, когда дрова в камине
Становятся золой,
Виолончель, и кавалькады в чаще,
И колокол в селе –
Меня, такой живой и настоящей
На ласковой земле!
К вам всем – что мне, ни в чём не знавшей меры,
Чужие и свои! –
Я обращаюсь с требованьем веры
И с просьбой о любви».

Это – Марина Цветаева? Какая из них? Ранняя – поздняя? N-ского – m-ского периода творчества? Та, какой она себя мнила? Та, какой хотела быть? Господи, да какая вам разница! Это – жизнь... 

Марина Цветаева


Избранное: Марина Цветаева вопросы литературы современное эссе
Свидетельство о публикации № 7204 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...


Проголосуйте. Мои встречи с Мариной Цветаевой. Эссе о Марине Цветаевой. Несостоявшиеся встречи сквозь время и смерть. Восприятие в народе. Андрей Вахлаев-Высоцкий.
Краткое описание и ключевые слова для Мои встречи с Мариной Цветаевой:

(голосов:2) рейтинг: 100 из 100

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Мои встречи с Мариной Цветаевой