Всё, что останется после нас

А кто вам сказал, что война чужда человеческой природе? Что созидает только любовь? Оглянитесь же, просто оглянитесь вокруг... Андрей Вахлаев-Высоцкий.

– Удивительно, как люди могут спать в такой холодине!

Замечание Макса, хоть и сделанное во множественном числе, касалось только одного из них, а именно – физика. Почти не спавший четыре ночи, метавшийся по всей Британии в поисках весьма специфического и редкостного оборудования, многократно оглохший и разбитый тряской в вертолётах королевских ВМС, он теперь дремал сидя, сдвинув на глаза меховую шапку и утонув в длинной, до пят, оленьей шубе. Будучи самым старшим здесь, он отнюдь не был стариком. Старики спят мало, они экономят жизнь. И молодым не спать долго тоже относительно легко. Возраст, когда сон – необходимая и незаменимая ценность, находится где-то посредине, где-то чуть за пятьдесят.

Впрочем, спал здесь не только он. Спала свободная смена – физики, техники, биологи, вымотанные бешеным ритмом работы. Спала Исландия, поскольку была ночь. И те двое, из-за которых лучших специалистов Великобритании и местных островных светил угораздило в этот забытый богом скалистый угол, тоже спали. В полусотне метров под ними. В холоде. Спали больше тысячи лет. Хотя назвать это сном... Во всяком случае, время для них остановилось. Остановилось внезапно и мгновенно, и один из них, лежавший ближе ко входу, так и не смог уязвить чудовище отведённым за спину длинным мечом, а второй, отброшенный в дальний угол пещеры, так и не встал на ноги. И пламя факелов, воткнутых в ледяные щели одиннадцать веков назад, тоже уснуло мгновенно. Теперь их освещали полупроводниковые светильники, тусклые, зато холодные.

– Чёрт возьми, как я завидую технарям, – не унимался Макс. – Одним бы глазом взглянуть хотя бы, ведь уже сколько времени торчим здесь без дела... 

– Взглянуть – на что именно? – лениво спросил Нильс. – Вон отчёты лежат, смотри сколько хочешь. Хоть польза будет.

– Отчёты... – Макс презрительно сморщился. – Бумажки... Положение тел, митотические фазы, водно-солевой баланс... Неужели никому нет дела, к примеру, что драконы-то действительно существовали!

– Остыньте, романтический юноша. – Нильс ухмыльнулся, запрокинул голову и отвёл за спину локти, потягиваясь. Гибкий, отметил про себя Карл, гибкий, как кошка, а ведь за сорок лет мужику, и добрую часть жизни он провёл, уткнувшись в микроскоп и пребывая в неподвижности. Нейрохирург. Нам бы в клинику его. Предложить, а вдруг согласится... Что ему здесь, в Исландии.

– Твои вожделенные драконы, – сказал Нильс, – представляли собой нечто вроде безобразно огромной роющей осы. И вели себя, по-видимому, так же. Обездвижить жертву и затащить в норку. В качестве провизии для будущей личинки. И были так же неимоверно тупы. Заставши в своей норе визитёров, тупая тварь просто дохнула на них и вместе с ними заморозила в камень собственное яйцо. И ничего, кроме обломков хитина, после неё не осталось.

– Ну да, потом обвалился свод, и дракона раздавило льдом... И тому, третьему, отшибло голову.

– С третьим как раз не всё так просто. – Чарльз вытащил изо рта свою неизменную трубку, выпустил облако дыма пополам с паром. – Судя по всему, кто-то из этих двоих долго и старательно рубил ему шею. Уже замороженному. И тяжкая, должно быть, работа была. Лёд и сам по себе довольно прочен, а уж аморфный лёд, да ещё армированный органикой...  

– Дался вам этот аморфный лёд, – Макс раздражённо пожал плечами.

– Что бы ты в этом понимал... – вяло отозвался физик Он проснулся и прислушивался к приближающемуся стрёкоту вертолёта. – Если бы заморозка не была мгновенной, если бы вода закристаллизовалась, вам здесь нечего было бы делать. Да и нам тоже. Ты отчёты-то читал вообще? Аморфный лёд... Аморфного льда в большом объёме ещё никто не видел. Заявления этих, ваших, заколачивающих деньгу на заморозке толстосумов, – чистейшей воды мошенничество. Никому не удавалось его получить. Хотя по теории так яростно сопротивляться стеклованию должны только чистые металлы. И, кстати, температура в пещере выше температуры стеклования. Этих двоих спасает только глухая изолированность пещеры. Малейшее воздействие – причём заметь, не обязательно тепловое – и лёд перейдёт в кристаллическую фазу. И кристаллы порвут им клетки, все до единой.

– Обидно, что вам ничего не обломится, – ехидно сказал Макс. – Как только вы их разморозите, вам ни куска этого самого льда не останется.

– Ну, во-первых, есть ещё яйцо дракона, – сказал физик. – И есть надежда, что оно проклюнется и покажет нам, как это делается. А во-вторых, мы здесь не только и не столько за этим. При высокочастотной разморозке любой металл раскалится добела. От нас требовалось быстро и аккуратно удалить с ваших пациентов всё металлическое. И хорошо ещё, что на них не было кольчуг или чего-то подобного... У нас та же задача: попытаться вернуть их к жизни. Даже ценой утраты ценнейшего научного материала.

– Да, это, конечно, обидно. И так ли уж нужно? Во-первых, шансы на успех невелики, во-вторых, они, по логике вещей, должны были уже умереть естественной, а скорее – насильственной смертью тысячелетие назад...

– А в-третьих, – не выдержал Карл, – «здоровье моего пациента будет основной моей заботой; я буду придерживаться глубочайшего уважения к человеческой жизни, начиная с момента зачатия; даже под угрозой я не буду использовать свои знания против законов человечности. Я обещаю это торжественно, добровольно и чистосердечно». – Рокот вертолёта быстро нарастал, Карлу приходилось повышать голос, и это доставляло ему удовлетворение. Он уже успел неоднократно пожалеть, что в спешке взял с собой именно этого интерна. Глупый он был, и был он дерзкий. Незрелый. Есть такие, заигравшиеся, сохраняющие пустопорожний дух противоречия и желание непременно оставить за собой последнее слово до вполне уже солидного возраста. Не так уж их много, подумал он мимоходом, но впечатление такое, будто все они попадают на интернатуру именно в моё отделение.

Саймон откинулся на стуле, с усмешкой посмотрел на Макса, сложил ладони и пощёлкал пальцами, изображая нечто вроде зубастой пасти. Карла за глаза называли динозавром. Не в последнюю очередь – за фанатическую приверженность традициям. Он помнил все варианты врачебной клятвы, в оригинале, от древнегреческого до клятвы советского врача.

Грохот вертолётных турбин снаружи поднялся до почти невыносимых тонов и стал потихоньку утихать. И тут же – казалось бы, когда успел только – дверь распахнулась и в проёме возникло бесстрастное лицо пилота, обрамлённое лётным шлемом. Физик подорвался и молча метнулся к двери, с неожиданной для своей комплекции резвостью. Внешняя дверь хлопнула, в комнату внесло облачко мелкого снега.

– В пещере родился, – проворчал Саймон, закрывая дверь. – Сэр Чарльз, Вы не могли бы прекратить дымить? Хотя бы для разнообразия. Дышать же нечем...

Они не спрашивали, когда, они знали: всё, что нужно, всё, что зависит не от них, делается максимально быстро. Они просто ждали. Холод исландской зимы скрыл от них внешний мир, затянув стёкла замысловатым узором, холод не давал им спать и мешал разговаривать, холод инеем спускался от притолоки сборного домика вниз и карабкался от плинтусов вверх, и грязновато-бежевая полоса голого пластика стены медленно, но верно сужалась. В пещере, наверное, всё-таки было теплее. «И каждый из них думал о своём»? Да нет, разве что временами, вкратце. Поражения, нанесенные их нежданным пациентам, были непредсказуемы, таких ситуаций попросту ещё никогда не было, и они в сотый раз прокручивали в уме сотни вариантов. Сердечная мышца. Гемолиз*. Синапсы** нервов. Неизбежно уплотнившиеся лёгочные альвеолы. Почки... нет, почки – это потом, если запустится сердце, если эти двое вдохнут хоть раз, если откроют глаза, вот тогда и только тогда нужно будет думать о почках, селезёнке и прочем ливере, без которого человек может хоть немного прожить... Домик содрогнулся, снаружи долетел тяжёлый вздох горного ветра, потом ещё один, потом зашипели и жалобно заскреблись в окно зёрна слежавшегося снега.

– Вьюга начинается, слышите? – сказал Чарльз и поднялся, хрустя суставами. – Вскипячу хотя бы чаю пилотам. Похоже, они здесь надолго застряли. – Он отошёл к печке, пошуровал в ней кочергой и, воровато оглянувшись, положил уголёк в свою трубку.

И в этот миг взвыл сигнал, и алая лампа над дверью вспыхнула и тут же перегорела.

От домика до кабины лифта было метров сто, и они пробежали их, как стометровку в колледже. Никто из них не упал, хотя ноги вязли в снегу, Макс и Саймон даже успели на бегу сбросить шубы. Медики один за другим проскользнули в неестественно перекошенную дверь лифта и, отдуваясь, затопали унтами по наспех уложенному дощатому настилу, стряхивая снег. Лифт был как лифт, вот только двигаться ему нужно было не вниз, а по диагонали, и его рельсы, проложенные по стенам пещеры, местами провисали так, что любой надзор немедленно запретил бы им пользоваться. В таких местах кабину ощутимо качало, и задыхающийся, давно прокоптивший свои лёгкие Чарльз хватался за стену и мотал головой.

То, что люди только-только вышли из кабин, очевидно, не оправдывало их в глазах физика: он накинулся на них, как на кровных врагов.

– ...вас всех побери, сколько раз повторять! За экраны! Все! Не на что здесь смотреть! Берегите шары, пожалейте потомство!

Макс поспешно отбежал от кабины, втиснулся в толпу и присел.

– Старт через пять... четыре... три... – физик, видимо, включил микрофон, – два!!! один!!! ноль!!!

Инерционный накопитель в полусотне метров над ними принял нагрузку, лёд под ногами едва ощутимо дрогнул. И тут же под ледяными сводами оглушительно раскатилось:

– Всё!!!

Выскочив из-за экрана, Макс убедился, что смотреть действительно было не на что. Ничего не изменилось, только вытянутые конусы пролётных клистронов*** местами прожгли термоизоляцию и светились через дыры вишнёвым накалом. Секунда, подумал Макс. Всё из-за одной секунды. Даже меньше.

Двери никто не стал открывать, платформа с оборудованием биологов ударила в них и подмяла под себя, только брызги полетели. Следом плавно вползла в пещеру медицинская платформа, а за ней, спотыкаясь о провода, рванулись люди.

– Быстро, быстро по местам, бандерлоги! – рычал физик. – Ну, взяли! Э-эп, мат-терь божья с архангелами!

Кто-то уже разложил столы, физик и Макс подхватили завёрнутое в шкуры тело и бросили его на укрытый простынями цинк. И пока корифеи, чертыхаясь, натягивали на себя стерильные костюмы (мыть руки, завязывать друг на друге операционные халаты и тому подобное не было времени), Макс оттянул на пациенте ворот, подхватил нож и одним движением вспорол его древние одеяния, от горла до пояса. Он уже не думал, он отмечал, что делают его руки, получившие свою, отдельную жизнь и память. Теперь рукава... Так, хорошо. Теперь руку под затылок, ладонь на грудные позвонки, приподнять и – долой обрезки. А кожа ничего, вроде совсем свежая на ощупь. И даже розовая в подмышках и надключичных ямках. Хорошо, это хорошо... Теперь штаны... Господи твоя воля, вот это узлов навязано, надо же... Прямо пояс верности, мать его растак, и нож их сразу не берёт – из чего они сделаны, эти верёвки... Он стянул одежду с безвольного тела, подоспевший шеф невежливо оттолкнул его задом, и Макс побежал переодеваться. И только тут осознал до конца: началось. Господи, началось же, никогда в истории этого не было, а теперь – началось!..

– Разряд! (И эхом от второго стола: «Разряд!»).

– Есть пульс!..

– Зрачковый рефлекс нормальный. Хор-рошо пошли, ребятки!..

– Температура повышена. Тридцать восемь и один. Технари, мать вашу, куда смотрели?..

– Девяносто на пятьдесят пять, пульс нормальный. Дыхание глубокое. Он сейчас проснётся...

– Сто тридцать на восемьдесят пять, наджелудочковая тахикардия. Дыхание слабеет, дайте кислород.

– Черти бы тебя взяли, Том, он же ранен в спину! На бок его! Зонд, коагулятор, тампоны, капельницу, плазму, живо!..

Было хорошо заметно, кого из отошедших в сторонку физиков, техников, гляциологов, строителей, военных сигнал застал в свободную смену. Их было мало. Они наблюдали. Они смотрели, вытягивая шеи, щурясь от непривычно яркого света, смотрели опасливо и жадно, словно их могли вот-вот выставить за дверь. Те же, кто завершал последние приготовления, уже не имели сил стоять – сидели. На оплывших ледяных глыбах, на мокрых камнях, просто на сыром стылом полу пещеры – кому что досталось.

Они очнулись одновременно. И было в их глазах то, что и должно было быть: муть и безмыслие. Затем, по мере того, как они обводили взглядом своды пещеры и столпившихся около них людей, облачённых в бесформенные костюмы – недоумение и страх. А потом их взгляды встретились.

Тот, ближний, оскалился, слабо оттолкнул Макса, сжал кулак и, не обнаружив в нём рукояти меча, приподнялся на локте и потянулся к поясу, туда, где давеча были ножны.

– Тихо, брэк! Меньше прыти. – Карл легонько толкнул его в лоб, и он снова опустился на простыни. – Резвый какой...

Ему хватило. С трудом приподнять себя с операционного стола – это было всё, на что он оказался способен. Его глаза сошлись к переносице и закатились под лоб, голова безвольно свесилась на сторону, отвисла челюсть.

Второй тоже пробыл в сознании недолго. Он потерял немало крови сейчас, и кто знает сколько – тогда, одиннадцать веков назад. Но прежде, чем впасть в беспамятство, он успел улыбнуться. Странная это была улыбка, уродливая, не вязавшаяся с его чистым юношеским лицом. Так мог улыбаться камикадзе, прорвавшийся к кораблю: торжество и ненависть... Его рука тоже тянулась к поясу. Меч его был сломан, и он, видимо, пытался нащупать кинжал.

Их уложили на платформу, бок о бок, и бережно накрыли простынями, а поверх них – толстым массивным чехлом от какого-то прибора. На второй платформе, к сугубому неудовольствию медиков, вольготно расположилось яйцо, похожее на рекордных размеров джекфрут. Глухо заворчали двигатели, из-под резиновых юбок платформ полетели брызги, и Макс, щурясь и прикрывая лицо, инстинктивно заслонил собой столик с инструментами. Вот так всегда, подумал он, ты честно выложился, сподобился своего личного плевка в вечность, а тебя напоследок – грязью... Он содрал с себя забрызганный костюм, натянул свежую пару перчаток и принялся аккуратно складывать инструменты. Кто-то за его спиной, беседуя вполголоса, уже сворачивал столы, светильники, электронику, наматывал на локоть кабели. Макс щёлкнул замками чемоданчика, огляделся, поймал за пуговицу форменки какого-то военного.

– Простите, Вы не подскажете, где здесь, собственно... э-э-э... останки дракона?

Военный молча указал пальцем.

То, что Макс при беглом взгляде принял за лист прозрачного пластика, отставленный технарями за ненадобностью, оказалось огромным крылом, заклиненным между стеной пещеры и глыбами ледяного завала. Сетчатокрылый дракон, подумал Макс, надо же... Очень древний, значит. Сетчатые крылья появились на земле самыми первыми.

- - - - - - - - - - - - - -

Карл – а здесь, в кардиологии, сэр Форрестер, или доктор Форрестер, и никак иначе – так и не отоспался после Исландии. Большей частию по собственной бестолковости. Разные досадные мелочи донимали его в эти дни, и он, вместо того чтобы решительно и по праву посылать, куда Джон телят не гонял, привычно грузил их на свою шею. Сейчас он сидел в кресле в своём кабинете, перед маленьким плоским телеэкраном, и маялся раздражением. Ему сломали график. За две недели он оперировал планового больного только раз, и как минимум один пациент, по его мнению, пошёл тяжело именно из-за того, что его оперировал не он. Визитёры из далёкого прошлого висели на нём, как вериги. Вот так всегда с государственными затеями, раздражённо думал он, подай чиновникам палец – отхватят руку по самое плечо. И одновременно он следил за событиями на экране, хотя помнил их почти наизусть. Замечательный был фильм, душевный, весёлый и в то же время пронзительно горький. Русский, то ли польский. Ещё чёрно-белый. Фильм почему-то вставили в предназначенные для домохозяек эфирные часы. За соседним столом мрачно листал бумаги интерн.

На шторах, закрывающих стеклянную стену кабинета, возникли две тени, пожали друг другу руки, и одна из них двинулась дальше по коридору. Вторая открыла дверь и материализовалась.

Догадаться, что вошедший – психиатр и психотерапевт, лучший из лучших в Кенте, было, пожалуй, невозможно. Совершенно лысый, с телом горного тролля и лицом видавшего виды берсерка (двадцать лет назад его машина угодила под взрыв самодельного фугаса в Басре), он у всякого вызвал бы мгновенное желание оказаться как можно дальше, если бы не его глаза, большие, неизменно сияющие мягким внутренним светом, с лучистой серой радужкой.

– Ну что, есть новости, Зеб? – спросил Карл.

– Есть, – сказал вошедший. – Да ещё какие новости! Эти ребята, оказывается, отнюдь не так просты. Ну, прежде всего, они, естественно, оба эрлы****... Ага, спасибо... – он принял из рук Макса чашку с кофе и уселся в кресло. – В общем, старший из них – человек, который построил первый настоящий каменный замок. Многоэтажный, с башнями. Это в то время, когда вся остальная знать обходилась бревенчатым залом и мелкими постройками вокруг него. А второй ещё похлеще будет. С его подачи долговые расписки стали платёжным средством. Это за восемь веков до европейского векселя, представляете? – Он отхлебнул, обжигаясь, отставил чашку, потёр широкие мясистые ладони. – Он отдал синграфы этого, старшего, за дюжину полных комплектов вооружения для своих гезитов, включая конскую сбрую. И отдал не кому-нибудь, а самому Этельсвиду.

Макс усмехнулся и подумал мельком, что и время появления векселя, и название древней долговой расписки, и имя Этельсвид психиатр сам услышал только что или, что менее вероятно, вспомнил после долгого и безнадёжного забвения. Пижон... 

– Самому королю. Поскольку, в отличие от короля, вытрясти этот замшелый долг не имел никаких шансов. Не ради выгоды как таковой. Он говорил, что другие давали больше, но он предпочёл именно Этельсвида. Впрочем, тут он вряд ли искренен: по его же словам, род его должника враждовал чуть ли не со всеми родами Мёрсии. Хотя надо сказать, что старший... – Зеб ехидно ухмыльнулся.

– Старший говорил то же самое о нём, – закончил Карл. – Понятно. Люди, стало быть, мало изменились с тех пор. А дальше?

– Так это всё, – развёл руками психиатр. – Или Вы думаете, что они изъясняются на классическом английском с оксфордским акцентом? Даже наш прикомандированный спец понимает их через слово.

– И они сразу начали хвастать... 

– Ну, это, конечно, с моей подачи. С такими именно с этого и надо начинать работать. Это же троглодиты. Сами-то они начали с проклятий и угроз. По отношению друг к другу, разумеется. У них, видите ли, кровная вражда. Чуть ли не с континента. Да, кстати, зачем Вы держите младшего в реанимации? По-моему, он вполне ничего себе.

– Ничего, пусть ещё полежит, – сказал Карл. – Осторожность не помешает. Он потерял столько крови, что дело пятьдесят на пятьдесят могло закончиться классическим шоком. Чёрта лысого мы бы тогда довезли его до «Илластриеса»*****... 

И может, это было бы лучше, вдруг подумал он. Только вендетты нам не хватало здесь.

Зазвонил телефон, и Карл снял трубку.

– Слушаю... Что? Как долго? Да, сейчас иду. – Он встал и одёрнул халат. – У старшего сильнейшая аритмия. Доктор Паунд, я Вас прошу... Вы всё-таки психотерапевт, и Вы уже нашли с ним общий язык. С Вами мне будет легче.

– Да, конечно, доктор Форрестер, нет проблем. Пойдёмте.

Макс тоже торопливо попытался встать и пребольно ударился коленом о тумбу стола.

– Сиди здесь, без тебя справимся, – буркнул Карл. – Мне документы должны принести, из ординаторской, проследи тут... 

Они вышли, и Макс тут же оттолкнул от себя бумаги и откинулся в кресле, потянулся, вспоминая школьный курс истории. Итак, девятый век... Вергельд******* за убийство растёт как на дрожжах, но кровная месть по-прежнему в ходу. Никому не удаётся упразднить её, никакими средствами, хоть ты тресни. Любого короля, только заикнувшегося об этом, элдормены******** немедленно сметут. Да, времечко... Саксы и на материке в этом отношении, наверное, были отнюдь не подарок, да ещё свежая кельтская кровь...  

Дверь приоткрылась, и в неё робко заглянуло смазливое девичье личико.

– Простите, а доктор Форрестер... Видите ли, там возникли неясности по поводу статистики, по историям болезни.

Макс оттолкнулся от подлокотников и снова врезался коленом в злосчастную тумбу.

– А, чёрт... Идите, я сейчас спущусь.

«Люди... Человечество ведь должно же когда-нибудь понять, – тихо сказал телевизор, – что ненависть – разрушает... Созидает только любовь. Только любовь...».

Макс выключил его и вышел, на ходу застёгивая халат.

- - - - - - - - - - - - - -

Кюнебальд, уставший от долгой бестолковой беседы, лёг и повернулся к окну. Потом осторожно вытянул левую руку. Птица, с юности гнездившаяся у него в левой стороне груди, над сердцем, не отозвалась никак. А прежде она непременно стала бы возмущённо бить крыльями. Нет больше птицы, подумал он. Безбородые друиды выпустили её из моей груди. Или – что вероятнее – убили, не зря же они не хотят говорить, куда она девалась... Это тогда, наверное, и случилось. Они разрезали мне бедро, и это было бы ещё ничего, тем более что я не почувствовал боли. А потом принесли змею, маленькую и страшную чёрную змею со стальной головой, и она подняла голову и посмотрела на меня. Я встал и изо всей силы сжал ей горло, и тогда друиды меня усыпили. Я должен был её убить, но, наверное, не убил, и она пробралась внутрь и ужалила птицу. Жаль. Зато теперь у меня не темнеет в глазах, и, может, не будет темнеть даже в самой свирепой сече... Он сунул руку под плед и нащупал на бедре маленький шрам. Не приснилось, значит.

Весна за окном была ранней и стремительной, из разряда явлений, которые якобы не помнят даже старожилы. Кленовая ветка тихо постукивала в окно, вздрагивала от ударов дождевых капель, и на ней уже были цветы, унылые, одноцветные и неброские, под стать английской погоде. В отличие от всех, кто его окружал здесь, Кюнебальд никогда не слышал об изменении океанических течений, дрейфе полярных льдов, солнечной активности – всего того, чем падкое до сенсаций телевидение прожужжало уши всему миру. Зато он был единственным, кто знал абсолютно точно: климат в Кенте когда-то был совершенно иным. Вот только не верил он заверениям, что это – Кент, и сомневался, что вообще находится в Англии. Надо же, зло подумал он, никогда я не доверял друидам, и вот пожалуйста: одни друиды вокруг. И их замки. Да, внушительные замки, высокие, но неогороженные и совершенно беззащитные. Не чета моему. Хотя при такой высоте и крутизне стен, при стольких окнах, пожалуй, одного только кипятка хватит, чтобы день продержаться. От кого ещё они могут защитить? От драконов? Да, драконам здесь не развернуться. А берсеркам, оборотням? Смешно. Хотя почему бы и нет? Не зря же у них окна закрыты драконьими крыльями. Страшнее дракона, пожалуй, только море, и крылья отпугивают всякую зловредную тварь. И, боги, сколько же драконов они положили трупом, чтобы вот так вот, в каждом окне... И тут же вспомнилось: чёрные когти крушат лёд, затем взгляд огромного глаза приковывает его ноги к полу пещеры, и он медленно, борясь с липким тошнотворным ужасом, отводит меч и перехватывает его так, чтобы рана от удара была как можно шире, потому что – не справиться ему, не справиться, будь оно всё проклято, ну так хоть искалечить жуткую тварь, продать свою жизнь подороже, и неуместная, истерическая радость от того, что Эрвиг обезоружен и ранен, что Эрвиг умрёт вслед за ним, умрёт на коленях, как раб, и птица в груди яростно бьёт крыльями, лапами, клювом... А потом его обжигает клубящийся выдох дракона, и сразу, без перехода – тошнота, ослепительный свет и склонившиеся над ним фигуры безбородых друидов. И Эрвиг, живой... Кюнебальд отбросил плед и сел.

Живой. Несмотря на удар меча, отбросивший его на добрый десяток локтей, к ледяной стене. Несмотря на драконово дыхание. Несмотря на промысел божий, так явно вставший на сторону Кюнебальда тогда, в разъярённом море...

Сразу из покоев Этельсвида Кюнебальд и отец отправились на берег, к ожидавшему там кораблю, к сорока бойцам, лучшим. Настолько лучшим, что им даже позволялось ворчать и браниться, представляя, что их ждёт в октябрьском море. Распоряжения остальным были уже даны, и главное из них – продержаться во что бы то ни стало, дождаться данов, соблазнённых золотом, которое только предстояло добыть, не издохнуть от голода и болезней в выпотрошенном до последнего кухонного горшка замке, отбить все приступы, буде такие случатся. А если нет... Ясно, что скорее нет. Их шансы вернуться были – один к десяти. И, боги, уж кто-кто, но Эрвиг не мог не понимать этого. Только ведь был ещё Этельсвид, который при всём своём легкомыслии не мог не заподозрить неладное в их поспешном отплытии. Были ещё эрвиговы дядья, гнусные пожиратели мухоморов. Которым Эрвиг был как бельмо в глазу. Которым ровно ничего не светило, пока он был жив, да и потом вряд ли... Недалёкий, но верный, как пёс, Энна Молчун выпустил четыре стрелы до того, как его обнаружили и подняли на копья. И три из них, как говорили потом, попали Кунреду в живот, а одна пробила глаз и вышла из затылка, но Кунред успел-таки собрать старших и снова подтвердить свою волю: наследовать ему должен Эрвиг. Безбородый щенок, полукельт... Как бы там ни было, но Эрвиг вышел в море следом, с опозданием всего на день. Мастерство его корабелов (весьма скромное на самом деле, но запредельное для Британии) и сноровка команды могли помочь ему нагнать Кюнебальда, вот только страшный многодневный шторм сыграл с ними злую шутку. Эрвигов корабль действительно шёл быстрее – для того лишь, чтобы быть выброшенным на неведомый скалистый берег на день раньше Кюнебальда. Нет, не на день, на полдня. Удача снова улыбнулась им, они шли на свет костра, пристали к берегу ночью. Иначе шансов у них было бы куда меньше. Они серьёзно уступали людям Эрвига в численности. Троих, в их числе отца, унесли налетевшие вслед за утихающей бурей драконы (Кюнебальд спал тогда, вымотанный штормом, вымокший до нитки, и не сразу проснулся, хотя Дак оглушительно орал на него и хлестал по щекам), Альфреду размозжило голову рулевое весло – всего, стало быть, их оставалось тридцать восемь против полусотни. Дак узнал их в лицо, рассмотрел своим совиным зрением в тусклых отсветах костров, и как только днище заскрежетало о камни, раскрутил над головой кистень, спрыгнул на берег и молча бросился... И погиб тоже первым. А потом они осторожно уложили его на дно, затылком на бочонок с золотом, и ещё двадцать мертвецов и безнадёжных рядом с ним. А потом подожгли обломки эрвигова корабля и бросили в огонь остальные тела. И с первыми лучами рассвета пошли по следу. Как мокрые голодные ищейки... Память Кюнебальда милосердно смяла и загнала в самые глухие свои углы день пути – всё дальше, всё выше, через бесплодный камень в снег и лёд, в пронизывающий холод. И уж совсем забыть постаралась о том, как он оглянулся и увидел вдали берег и свой корабль, будто никакого пути и не было, будто они только что отправились... Страшная была земля, колдовская. Самое место для драконов и прочей нечисти. А потом – это Кюнебальд снова помнил – был ледяной провал, путь к которому преграждали бойцы Эрвига, лучшие из лучших, наверное, и отбросить их (только отбросить, не сразить) удалось лишь потому, что их было всего четверо. Кюнебальд поскользнулся на краю и поехал вниз, отталкиваясь от стен ледяной трубы, и уже за вторым её поворотом перестал слышать крики и лязг металла. Да и не прислушивался, потому что дышать ему теперь приходилось не абы как, а с умом, чтобы утихомирить разбушевавшуюся птицу. А потом под ним снова стало полого, и Кюнебальд поднялся и медленно пошёл вниз, осторожно нащупывая путь в темноте. И Эрвиг тоже не услышал его шагов, и тем более не услышал их отец, отколотая голова которого откатилась ко входу. Эрвиг просто торжествовал, наверное, – чему, о боги, чему? Тому, что обезглавил недвижную ледяную статую?

Он был неумел, но чертовски горяч, этот ублюдок-полукельт, их шансы могли бы сравняться, если бы его меч не сломался от удара у самой рукояти. Кюнебальд поймал его за одежду, обвёл вокруг себя – здесь, на льду, это было несложно – и изо всех оставшихся сил ударил в спину остриём меча. А потом оглянулся на замогильное басовое гудение, увидел чёрную волосатую лапищу с двумя кинжально острыми когтями, а вслед за ней... Нет, вот об этом лучше забыть навсегда... 








Дверь открылась и в комнату ввалились друиды. И уже ставшая привычной ведьма с ними. Немолодая, но чертовски красивая, как и полагается ведьме.

– Кюнебальд, ты узнал бы сейчас свои земли? Если просто увидел бы – узнал? – сказал толмач. Он улыбался. И все они были какими-то неприятно оживлёнными, словно собирались забросать его репейником или усадить на подпиленный табурет.

– Я узнал бы каждый камень со своей земли, – мрачно сказал Кюнебальд и натянул плед на свои голые ноги. И непроизвольно улыбнулся. Толмач говорил более или менее понятно, единственный из них, но с таким диким и смешным акцентом...

– Собирайся, – сказал толмач. А друид – властитель чёрной змеи бросил ему на колени толстый мягкий плащ с капюшоном. – Собирайся, сейчас мы отправимся в твои владения. Там ты всё сам поймёшь и перестанешь сомневаться в наших словах. Мэри, я Вас прошу, э-э-э... 

Ведьма кивнула, улыбнулась и повернулась спиной. Друид – властитель чёрной змеи подошёл к ней и склонился к уху.

– Как он? – вполголоса спросил Карл.

– Как всегда, великолепно. После криокоагуляции********* – никаких эксцессов. Предсердия, конечно, ещё деформированы.

– Естественно. Они так быстро не восстанавливаются.

– А вообще, судя по сегодняшним пробам, его сердечная мышца изношена процентов на восемьдесят от возрастной нормы. Здоров, как буйвол.

– Пока остаётся опасность образования тромбов, антикоагулянты будем продолжать. И радиопротекторы, он всё-таки схватил неслабую дозу. И абсорбенты нужно увеличить. Физики говорят: не могла тварь так вот легко его заморозить. Возможно, там была ещё какая-то химия... В общем, увеличьте, вреда не будет. А всё остальное, пожалуй, можно отменить. Да, а паразиты!..

– Последний этап дегельминтизации на следующей неделе. Это уже – с избытком, на всякий случай.

– Ну вот и ладно, – Карл потёр руки и улыбнулся. – Чёрт, до сих пор не верится, что всё так здорово сложилось. Ещё тогда, в пещере, я надеялся дня на четыре жизни, и то от силы.

– Значит, чудеса всё-таки бывают. – Медсестра открыла шкаф, бросила в пластиковый стаканчик несколько таблеток и повернулась к Кюнебальду.

– Проглоти это, – властно сказала ведьма. – Нужно. Ты будешь здоровым и сильным.

Формулировка была привычна, никакого подвоха от неё ожидать не приходилось. Кюнебальд бросил снадобья в рот, кривясь, запил из прозрачного кубка. Всегда у этих друидов зёрна, подумал он, редко когда – отвар или настой. Впрочем, как и у наших бородачей, половина снадобий, похоже, абсолютно бесполезна, если в них не верить, но как поверишь, если они не могут или не хотят объяснить... 

Они спустились по лестницам замка в подземелье и влезли в железный ящик на колёсах, окна которого были закрыты опять-таки драконовыми крыльями. И друид – берсерк тут же задёрнул их тонкой тканью, но Кюнебальд успел заметить, как мимо пронёсся кэрл******** верхом на... 

– Спокойно, Кюнебальд, – встревоженно сказал толмач, – здесь тебе ничто не угрожает. Верь мне.

– Что движет эту повозку? – напряжённо спросил Кюнебальд.

– Мотор. Это такая железная вещь, маленькая, но имеющая силу нескольких коней.

– Колдовство, – сказал Кюнебальд. – Колдовство железа.

– Нет, совсем никакого колдовства. – Историк поёжился. Чёрт возьми, подумал он, усыпили бы они его, что ли... Договаривались же вроде. – И такие повозки появились совсем недавно. В далёкой стране люди делали повозки, которые... э-э-э... летали, как драконы. И метали на землю огонь. А потом эта страна была побеждена. И от железных драконов осталось много вот таких вот моторов. На них... мнэ-э-э... навесили повозку, чтобы она возила людей...  

Глаза Кюнебальда закрылись, голова медленно опустилась на грудь. Слава тебе господи, подумал историк, вытирая пот со лба. Стыдобище... Если бы инженеры «Фиата» услышали подобную тираду, они катались бы по полу от смеха. Дурак. Пытаться объяснить древнему рыцарю, что такое мотороллер, рассказывая о самолётах... Определённо, что-то не то творится со мной в последнее время.

Фургон выбрался из города и помчался по шоссе, набирая скорость. Дождь остался позади. Кюнебальд спал сидя, зажатый между историком и Карлом, глава департамента музеев и доктор Зебюлон Паунд тоже клевали носом, убаюканные мягким покачиванием японских рессор. Их не тянуло на беседу. С чиновником – потому что он слишком уж задирал нос, между собой – потому что чем дальше, тем больше они сомневались, что поступают правильно. И только когда вдали показалось море, Карл вздохнул, посмотрел на часы и осторожно толкнул эрла в бок. Кюнебальдов сон превратил этот толчок в яростный удар кельтского топора, он вздрогнул и проснулся.

Спросонья ли, по таинственной ли работе мозга, сглаживающего и распределяющего по полочкам дневные впечатления во время сна, но вид проносящихся навстречу автомобилей Кюнебальда уже не шокировал. А вернее всего – потому, что его вниманием завладела стела с огромным барельефом. Он даже приподнялся на сидении, пожирая её взглядом.

– Какому королю сооружён этот памятник? – завороженно спросил Кюнебальд.

– Не королю, – сказал толмач. – Зенитчикам... Обычным воинам последней войны. Кэрлам. Видишь, что там стоит? Это их оружие. Оно выпускало железные стрелы на полдесятка лиг, по... э-э-э... по целой тысяче в одно мгновение. – Он беспомощно оглянулся на попутчиков: его, специалиста по донорманнскому периоду Великобритании, знания ТТХ боевой техники были вполне поверхностными.

– Не завидую я вашим врагам, – одобрительно проворчал Кюнебальд.

– А им никто не завидует, – вдруг внятно произнёс друид-берсерк. – Мы раздавили их, смололи в пыль. И не только мы. Франки, норманны, ирландские скотты, и далёкие восточные племена, о которых ты вряд ли слышал, и мавры, и сарацины, и племена из-за океана... Все поднялись против них. Очень уж они были отвратительны. И очень сильны.

Историк изумлённо повернулся к психиатру.

– Вы делаете успехи, доктор, – сказал он.

– Не отвлекайтесь, – усмехнулся доктор Паунд. – Сейчас замок будет. Это ему более близко и знакомо.

Историк кивнул, тронул Кюнебальда за плечо и указал пальцем.

– А вон там, впереди, на скале над морем – замок. Наверное, похожий на твой, только больше. Очень старый. Неизвестно даже, чей он был на самом деле. Мы называем его «замок Барретов».

– Ого... Раз, два, три... шесть башен, и каждая высотой с... Погоди, ты сказал – Барретов? Не знаю таких, – нахмурился Кюнебальд.

Ну вот опять, с досадой подумал историк. Ну же, соберись. Отбудь номер, а там – пусть, чёрт возьми, доктор Паунд и работает с ним дальше. Тут психолог нужен, а не историк. А я, так и быть, буду консультировать при необходимости, господь с ними, с этими сорока фунтами... Одновременно он лихорадочно искал ответ, но всё равно не успел. Кюнебальд повернул голову и взглянул в противоположную сторону. И узнал. Зазеленевшая низина, в которой, как прежде, паслось несколько лошадей... Три высоких холма, то ли низкие горы, и седловины между ними – правая, гладкая, окаймлённая полосами кустарника, и левая, суровая и коварная, оскалившаяся изломанными выходами гранита по бортам... И река, которую они давеча перемахнули по баснословно дорогому, должно быть, мосту из цельного серого камня... Радость промелькнула на лице Кюнебальда всего на миг, вслед за тем лоб его собрался глубокими складками.

– Замок Барретов – на моих землях?

Он произнёс это тихо и недоумевающе, но историку в его голосе явственно послышалось шипение огнепроводного шнура, воткнутого в бочку с порохом.

– Это уже не замок теперь, – сказал Зеб. – Так, древние руины. Зрелище для желающих посмотреть, как люди жили раньше. И хозяева его умерли давным-давно. Здесь был только полуразвалившийся каменный остов, остальное мы сами отстроили недавно. Разумеется, безо всяких рвов и оград, чтобы каждый мог войти.

– Но вон там, за ним – ограда...

– Это не его ограда. Это для обороны... хм... Мёрсии со стороны моря.

– Ого, – сказал Кюнебальд. – Сильны вы, однако. Такая стена века простоит, её вам хватит навсегда.

– Если бы, – проворчал под нос глава департамента музеев, кутаясь в пальто.

– Из подземелий этой стены на корабли врагов направлялись железные копья, – сказал Зеб. – Каждое весом с вола. И в каждом внутри – целое море огня.

В отличие от историка, Зеба не особо заботило, насколько его метафоры близки к истине. Ему нужно было поразить воображение эрла, заставить его работать быстро и беспорядочно. Потому что стратегия обращения с пришельцем из прошлого и тактика поведения в данный момент вошли в жестокое противоречие. Кюнебальд не мог поверить, что прошла такая уймища времени. А значит, не верил им. Для дальнейшей адаптации, для полного понимания и доверия между ними, его нужно было ткнуть носом. И в то же время именно сейчас Кюнебальд не должен был сообразить, что на холме, самом высоком из трёх, к которым мчался фургон, он не увидел ничего. Только гладкую травяную зелень на вершине и побитую ветрами одинокую сосну чуть ниже по склону.

– А вон там – видишь? – живут рыбаки. Наверное, в твоё время они тоже там жили, Кюнебальд?

Эрл кивнул, не отрывая взгляд от окна.

– Жили. Только почему теперь поселение такое большое?

– Потому что их тысячи. Таких рыбаков, как ты помнишь – лодочка, две-три сети, одинокая хижина на берегу, – таких теперь почти не осталось. Все здесь, и корабли у них размером с добрый десяток норгских драккаров, и сети их могли бы укрыть всю Мёрсию в два слоя. Посёлок снабжает рыбой и Мёрсию, и добрую половину Англии. Раньше сюда привозили сотни убитых китов.

– Китов? Ты, должно быть, шутишь.

– Нет. Верь мне, это правда.

- А теперь?

– Теперь китов осталось мало. Их запрещено убивать.

– Кем запрещено? Бретвальдой*********? И те богатыри, которых прославил этот промысел, вот так вот легко согласились?

– Крайне неохотно согласились, – усмехнулся Зеб. – Формально запрет исходил от королевы, поскольку всякий кит по закону – королевская собственность. Но вообще-то это был договор между многими племенами. И здесь, и на континенте.

Фургон тряхнуло, двигатель заныл на пониженной передаче. Машина взбиралась на холм. Асфальта здесь уже не было, грунтовка же, пробитая археологами, ещё и накатана толком не была. Мы на месте, с облегчением подумал Зеб. Ох и достанется же сейчас бедняге... 

– Ты узнаёшь это место, Кюнебальд? – осторожно спросил Карл.

Они стояли на склоне, щурясь от пронизывающего сырого ветра с моря. Было тихо, только едва слышно пощёлкивал остывающий двигатель «Тойоты». Кюнебальд напрягся, дыхание его стало тяжёлым и прерывистым.

– Враждебное колдовство могущественно, – хрипло сказал он, – но оно не всесильно. Это моя земля. Мы пришли сюда, мы жили здесь, и мы здесь умирали.

Он решительно двинулся вверх. Он сошёл с дороги и закрыл глаза, но ноги его, обутые в мягкие, тысячелетней давности кожаные сапоги с меховой оторочкой, всё равно не узнавали знакомого с детства склона. Свита последовала за ним.

– Может, зря Вы это затеяли? – тихо спросил глава департамента музеев. – Ну, не Вы, конечно, всё-таки Вас тоже...

– Нет, не зря, – с силой, но так же тихо сказал Зеб. – Он пришёл из гораздо более жестокого мира. Он элдормен. Воин. Такие не ломаются.

Кюнебальд остановился на вершине, медленно повёл руками, будто пытаясь нащупать что-то, найти хоть одну знакомую опору в невозможной пустоте, насквозь продуваемой стылым ветром, затем открыл глаза и потеряно огляделся.

– Вправо, Кюнебальд, – сказал Зеб. – Посмотри направо. Это ты ищешь?

Эрл вдруг сорвался с места, сделал несколько размашистых шагов и будто провалился сквозь землю. Остальные медленно подтянулись туда, где он исчез, и остановились на краю раскопа. Медленно – не потому что холм был слишком крутым для них. Просто каждому из них сейчас хотелось оказаться как можно дальше отсюда.

На холмах, где никогда не было леса, да ещё открытых морским ветрам, почва нарастает очень медленно. Буквально по два-три дюйма за столетие. Бегло оценить, насколько стар вскрытый слой, в таких раскопах невозможно вовсе, и даже если в почве сохранились остатки растительности, лабораторное исследование даёт точность плюс-минус слон. Тогда помочь может только радиоуглеродный анализ. Но иногда то, что в этом слое скрыто, само по себе вызывает ощущение невообразимой древности... Кладка замка была жестоко изъедена подземной сыростью. Примитивное связующее стены давно уже стало рыхлым и непрочным, и камни держались вместе лишь из-за деликатности и ювелирной точности работавших здесь (и грубо изгнанных на этот день, вместе с палатками, ящиками, инструментарием и прочими следами присутствия) археологов. И таким же невообразимо старым казалось лицо прильнувшего к камням эрла. Люди молчали, будто у свежей могилы на кладбище, и только ветер, набирающий силу, время от времени тихо подавал голос. Потом кентский дождь догнал их наконец, на кладке разом проступили серые пятна от упавших капель, и тогда Кюнебальд ожил и поднял глаза.

– Значит, вы говорили правду. Значит, здесь действительно никого и ничего не осталось. Только я, птица и Эрвиг...

Он говорил, обращаясь к доктору Паунду, но взгляд его – такие вещи человек, а тем более матёрый психиатр, определяет инстинктивно – был сфокусирован где-то далеко за массивной фигурой Зеба, где-то у самых далёких звёзд или, может, на предназначенном ему месте в Дикой охоте***********.

– И мы, Кюнебальд, – сказал Зеб. – Твои потомки. Настолько отдалённые, прошедшие через тысячи смертей ещё до рождения своего... Мы все можем считать тебя своим пращуром.

– У меня не было детей, – жёстко сказал Кюнебальд. Он поднялся и выбрался из раскопа. Не к ним, по другую сторону ямы.

– О какой птице он всё время толкует? – вполголоса спросил Карл. Спросил у доктора Паунда, и историк, несмотря на недавнее решение постараться как-нибудь выйти из программы, почувствовал себя задетым.

– Это, возможно, остатки тотемизма, – поспешно сказал он. – Кюнебальд, похоже, частично отождествляет себя с птицей. Такое случалось, даже после христианизации. Возможно, общение саксов с коренными кельтами вызвало такой вот... хм... рецидив.

– И что теперь? – спросил глава департамента музеев. – Просто ждать, когда...

– Подождёте, – резко сказал Карл.

Кюнебальд сидел на мокрой траве, лицом к морю. Птица в его груди снова ожила, но теперь она уже не расправляла крылья, умащиваясь в своём привычном гнезде над сердцем, а лишь тяжело вздрагивала, будто ветер добрался, наконец, и до неё. Давешняя операция устранила аритмию эрла надёжно и навсегда. Сейчас его сердце просто пропускало удары время от времени. Это должно было вскоре пройти само собой.

- - - - - - - - - - - - -

Эрвигу досталось куда круче. Никто, конечно, не стал вывозить его в родные пенаты. Всё, что могло бы пробудить его память, всё, что скрывалось когда-то под землёй, было необратимо уничтожено Гримсби с пригородами, вольготно раскинувшимся на месте крохотного, но отнюдь не самого бедного во время оно эрвигова шайра************. Даже рельеф изменился неузнаваемо. Какая именно встряска пришлась на долю юного элдормена – так и осталось загадкой для большинства участников программы. Во всяком случае, доктор Чарльз Эверли на все расспросы яростно сипел трубкой, фыркал и колоться категорически не желал. Историк теперь появлялся в клинике крайне редко и буквально на несколько минут, а пришлый психолог, пристёгнутый к Эрвигу накануне, с треском вылетел из программы и, как утверждали свидетели, даже получил от Чарльза напоследок самый натуральный пинок под зад. Эрвиг снова поступил под официальную опеку Зеба. По этой ли причине, или просто молодость взяла своё, но оправился он неожиданно быстро и оказался несколько более контактным, чем Кюнебальд. Так что сегодняшняя прогулка и последующая беседа с Зебом отнюдь не утомили его. Эрвиг стоял у распахнутого окна и, придерживая лист бумаги, норовивший ожить под тёплым ветром и ускользнуть от него, быстро и сноровисто рисовал. Мечи, звериные следы, птичьи профили... И линии между ними. Даже если бы нашёлся рядом изощрённый ум, способный опознать во всём этом блок-схему, он всё равно ни за что не догадался бы, что это – отложившиеся в памяти Эрвига куски отнюдь не средневековой информации. О финансовой системе Англии, её писаных и неписаных законах. Разумеется, лишь то, что он успел запомнить из того, что ему смогли перевести и растолковать из того, что им успели сообщить. Потому и схема получалась весьма далёкой от реальности. Веерная. Жёстко централизованная. Тому, что оказалось в основе, Эрвиг даже присвоил имя, хотя подозревал, что это не человек и даже не клан. Господь с ним, пусть пока будет – человек. Тот, кто должен быть вовлечён в любую сколь-нибудь успешную интригу, иначе её и затевать не стоило... Схема ему понравилась. Он взглянул ещё раз, на просвет, и разорвал лист. В глубине его души, неосознанная, крепла надежда, что люди мало изменились, и значит, ему найдётся достойное место в этом мире. И Кюнебальду... Эрвиг усмехнулся, сомкнул ладони на затылке и медленно, с усилием, изогнул спину. Чуть влево, чтобы мышцы, так давно – о, как чертовски давно, ну что же, что тут поделаешь – рассеченные мечом Кюнебальда, быстрее крепли. Ещё бы свежего морского воздуха сюда... Вчера вот его было – хоть отбавляй, и от него будто вырастали крылья и годы поворачивали вспять. Эрвиг очень старался, но, по-видимому, вёл себя как несмышлёныш. Даже вспоминать неловко. Как он чуть не задохнулся от смеха, когда ему сказали, что современные корабли – вон там, а этот очень, ну очень старый... Этакий стальной остров, напоминающий эрвиговы корыта разве что тем, что тоже держится на плаву. И десятки комнат внутри, где можно переждать любую бурю, даже край одежды не замочив... Как он обиделся и спорил, когда ему сказали, что в этом вот непонятном и пахнущем земляным жиром – тысячи лошадей. Как он слушал, отвесив челюсть и не дыша: этот огромный плавучий остров, оказывается, возил рыбу, просто возил рыбу, даже не ловил её, но и он, прежде чем навсегда остановиться у этого причала, тоже слышал шаги воинов по палубе, и воины эти прыгали с высокого борта прямо в ледяную воду и тут же гибли, девять из десяти, а потом корабль получил огромную пробоину в днище и затонул, а потом его подняли – его, эту высокомерную громадину, которая не раскачивалась под их ногами... И как снова неприлично смеялся, когда ему рассказали, как именно его подняли, и добавили, что этим способом пользуются и сейчас, но на самом деле он очень, ну очень стар... Эрвиг спросил, сможет ли он когда-нибудь плавать на таких кораблях, и Зеб сказал, что, конечно, сможет, но был чем-то весьма недоволен. А викинг расхохотался и попросил Эрвига хорошенько запомнить, где именно ему пришла в голову эта замечательная мысль: второй, запомните, юноша, второй полк королевской морской пехоты, мы будем Вас ждать. Немного скверно это, что они будут меня ждать, подумал Эрвиг. Хорошо, что я ничего не обещал, а ведь мог бы. Как тогда, у Этельсвида. Несмышлёныш, боже, какой же слепой котёнок! Никто, вы слышите, вы все, никто и никогда впредь не будет водить меня за нос... Эрвиг улёгся на кровать и представил себя в центре своей схемы, и рядом с собой – Зеба, почувствовал в ладонях те линии-нити, тянущиеся к королям и элдорменам, во все концы Англии и дальше, за море, за океан, в совсем ещё неведомые земли, если такие остались в этом мире. Власть... Что ты знал о власти тогда, когда полоумный кюнебальдов пёс убил отца и она сама упала тебе в руки? Знал ли, догадывался ли, что твоё коварство, случайно пришедшая в голову интрига когда-нибудь станет силой, движущей изрядную часть огромной невидимой империи? Ты просто вышиб почву у них из-под ног, вынудил к самоубийственному плаванию и вдобавок поссорил со всей Мёрсией, со всей Англией за дюжину ношеных кольчуг. И не думал ни о чём ином. Но Кюнебальд всё-таки жив. Он где-то рядом, в этом самом замке... 

Эрвиг ещё спал, когда Зеб поутру зашёл в палату. Он осторожно прикрыл за собой дверь, собрал с пола обрывки бумаги, уселся и осторожно распределил их по своим местам. Схема. Явная схема, но – чего? Парень делает успехи, у него живой ум, но, право же, лучше бы он всё-таки был чуть менее живым, подумал Зеб. Теперь и я порой не могу сразу сообразить, что у него на уме, что из сказанного он понимает и как именно толкует. И это – я, психотерапевт, человек, к которому парень искренне привязан... Эрвиг шевельнулся, вздохнул, и Зеб поспешно смёл обрывки на пол.

– Поднимайся, лежебока, солнце встало. Доброго дня тебе.

– И тебе доброго дня, Зеб, – сонно сказал Эрвиг. Он потянулся и расплылся в детской улыбке. – Скажи, мы поедем сегодня к морю?

– Обойдёшься, – ухмыльнулся Зеб. – Ты всё равно ещё не умеешь плавать.

– Вот ещё, – обиделся Эрвиг. – Это я-то не умею?

– Нет, не так. Без лодки. Как тюлени.

– Однако. А ты сам умеешь?

– Умею. И тебя научу. Только позже. Сейчас море ещё слишком холодное для меня. Я всё-таки уже старый... ну, скажем так, немолодой.

– Ладно, пусть будет позже. Тогда скажи, вот сейчас ловят так много рыбы... Всю её, конечно, не выловить, но ведь может быть так, что она будет рассеяна по всему морю. И даже огромная сеть захватит две-три рыбки. Что вы тогда будете делать?

– Ну, во-первых, не рассеется она. Стайная рыба – она на то и стайная, чтобы всегда держаться стаями. Во-вторых, всю её, к сожалению, выловить всё-таки можно. И это огромная проблема. Рыбу защитить гораздо труднее, чем когда-то китов. Но приходится. Вместо неё ловят более глубоких рыб.

– Но откуда вы знаете, что глубже тоже есть рыба? И главное – что её хватит?

– Знаем. Мы видели её, и даже считали... Это целая наука, Эрвиг, и даже не одна. Под водой ведь не только рыба, там лангусты, крабы, съедобные раковины. Там, на дне, огромные запасы... хм... земляного жира, железа, марганца, их мы тоже видели и считали.

– Расскажи... 

– Э, нет, так не пойдёт. А завтрак? А мыться?

– А ты говори громче, я услышу.

Эрвиг рывком поднялся с кровати, сдёрнул с себя одежду и босиком пошлёпал в душевую кабинку. Зеб потёр виски, собираясь с мыслями.

– Принято считать, что подводный мир стал доступен для серьёзной работы после появления подводных кораблей. Они были созданы, чтобы воевать с обычными кораблями врагов, если их было слишком много. Впервые, пожалуй, их применила Америка, наша бывшая колония, чтобы отогнать наши корабли от своих берегов. Известно, что и раньше было что-то подобное, далеко в восточных странах, но те корабли не были в полном смысле подводными... Впрочем, ладно. Дело в том, что это только принято, но на самом деле неверно. Первыми, о которых мы точно знаем, что они видели глубину и достаточно хорошо её знали, были подводные пловцы из Эллады, собиратели раковин и губок. Первые имена, дошедшие до нас... Пожалуй, это Скилл и его дочь Гидна. Они известны тем, что собрали целый отряд ныряльщиков, незаметно подплыли к вражеским кораблям, стоявшим на якоре, и перерезали якорные верёвки. Ночью корабли разметало штормом, некоторые выбросило на берег, и эллины уничтожили их экипажи поодиночке. Но проблема в том, что ныряльщик не может опуститься слишком глубоко, ему доступна та же глубина, что и привычным тебе рыбачьим сетям. Теперь уже нужны подводные корабли, они могут опуститься гораздо глубже. С них можно видеть рыб и донные залежи, можно рыб считать и фотогр... в общем, точно рисовать их на бумаге. Можно выбирать каких-то рыб для изучения, даже приманивать их... 

Нежась под тёплыми водяными струями, Эрвиг про себя читал утреннюю молитву, но видел отнюдь не мессию и его мать. Он видел себя в подводном корабле, с подводным же парусом, и Зеба рядом. Он вёл корабль, вглядываясь в подводный мрак, легко, одним пальцем пошевеливая рулевое весло, а Зеб скликал рыб, и они уводили их к берегам Англии. А оттуда стальные плавучие острова, потрёпанные и видавшие виды, с большими, грубо заделанными пробоинами в днище, развозили её дружественным племенам, в обмен на хлеб, золото и верность. И киты всплывали рядом, обдавали их фонтанами воды и просили угостить... Враждебным же племенам не досталось ни одной сардинки.

- - - - - - - - - - - - -

Да, оба они были контактны и спокойны, они вполне освоились. Они спокойно шли по улице, не обращая никакого внимания на заполонившие шестиполосную дорогу автомобили, они не шарахались от гудков и не морщились от бензинового дыма. Они взбежали по музейной лестнице, и ноги их, обутые в лакированные туфли, не скользили на мраморе, а строгие деловые пиджаки и брюки не стесняли их движений. Вот только друг на друга они не смотрели, они очень старательно не смотрели друг на друга, и это было плохо. Эрвиг, увидев, как легко Зеб общается с Кюнебальдом, обиделся и нахохлился, хотя прекрасно понимал, что так, пожалуй, и должно быть. Лицо же Кюнебальда от природы было несколько угрюмым. Инстинктивно ли, или вполне умышленно, на всякий случай, спутники снова разделили эрлов, встали между ними – Зеб, Карл, Макс, доктор Эверли, глава департамента музеев и ещё двое незнакомцев. Один из которых всё время говорил и помавал руками, так что толмачу, которого эрлы уже почти забыли, приходилось повышать голос. Зато теперь он не мялся, он был вполне в своей теме. Римское владычество. Бритты. Пикты. Кельты. Ирландские скотты. Они шли из зала в зал, десять прилично и по погоде одетых солидных особ, и гудели, на два голоса и на двух языках. На безупречном литературном английском и на древнем, когда толмач полагал, что эрлы могут не понять его слов. Толмач – небрежно сделанная флейта, незнакомец – высокопарный саксофон.

– ...в литературе даже иногда принято изображать их этакими мирными страдальцами. Это отнюдь не так. Пикты были жестоким народом с дикими и непонятными религиозными воззрениями. Однажды они ни с того ни с сего перебили своих стариков и детей – всех, кто не мог держать оружие – спустились на равнину и прошли по ней, уничтожая всё на своём пути. То есть абсолютно всё: людей, домашних и диких животных, птиц, сжигая леса...

– ...и такая стремительная адаптация – просто ещё одна иллюстрация того, что человеческая природа осталась прежней, что христианские ценности были заложены в человеке изначально. Неважно, кем: Господом, законом кармы, эволюцией социального животного... 

– ...и древние летописцы утверждали даже, что ни одного представителя этого племени не осталось. Что в плен они не сдавались и сражались до последнего человека – мужчины, женщины, дети... Это, конечно, неверно, вы знаете. Они упоминаются и позже, на протяжении, по крайней мере, четырёх веков. Но такое сообщение передаёт масштаб сражения. Огромный, не уступающий ни Сен-Лаку, ни Ватерлоо, ни даже, пожалуй, Бородино...

– ...из гораздо более жестокого мира в мир разума и созидания. Право же, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы даже из школьного курса истории и экономики понять и затвердить как непреложный закон: лишь неприятие ксенофобии, лишь компромиссы и уважение к культуре и традициям самых малых социальных групп, народностей, или пусть даже только считающих себя таковыми, лишь разумная дружественная политика способны были создать то, что мы привычно называем...

– предательств и непрекращающейся вялотекущей войны всех против всех. Власть уже была, по сути, фикцией, все попытки объединить страну, или хоть сколь-нибудь значительную её часть, остались незавершёнными. По сути дела, коренные народы своими руками уничтожили зачатки разумной государственности, и вплоть до первой англосаксонской экспедиции на острова...  

– ...лишь принять ту любовь, которой пронизано миропонимание современного человека, потому что альтернативы этому нет и, по сути, не было никогда. Это основа всякого созидания, созидание же – сущность человека, его модус вивенди...

Макс пробрался вперёд и пошёл за спиной Кюнебальда, рядом с доктором Паундом.

– Я больше не выдержу, – вполголоса сказал он. – Ещё минута – и я перегрызу ему горло.

– О да, на непривычного человека он производит удручающее впечатление, – усмехнулся Зеб.

– Он ещё и член парламента, оказывается?

– Нижней палаты. А что, сразу не видно?

– Какая чудовищная энтропия, какой неудержимый понос... Неужели он не слышит сам, что несёт?

– А что такого? То же несёт, что и всегда. Пора бы уже привыкнуть.

– Ну да, ну да... Христианские ценности, человеческая природа, ненависть разрушает, созидает только любовь... Ну вот пришли к нам двое из невообразимого прошлого, из, так сказать, жестокого и бесчеловечного времени – и что мы можем показать им, чем похвастаться? Английские замки? Они созданы ненавистью и страхом. Технологии? Они созданы жадностью. Это ещё счастье, что до Интернета им пока далеко. Семьдесят процентов трафика – порно, как раз то, что нужно... Финансовую систему? Спросите Эрвига, откуда есть пошло вексельное обращение, он, оказывается, знает об этом больше нашего. Дайте ему золотую гинею и банкноту в пятьдесят фунтов – что, по-вашему, он выберет? Потому что чутьём своим ощутит в банкноте обман в ближайшей перспективе и грабёж – в более отдалённой... Военно-морской флот? Это кому же в голову пришло такое: показывать викингу боевые корабли...

– Не викингу.

– Господи, да какая разница! Бойцу, рубаке. Прекрасная адаптация, правда? Созидает только любовь – ага, как бы не так!.. Да что говорить, если даже банальный мотороллер, оказывается – эхо войны...

– Бросьте, молодой человек, – вздохнул Зеб. – Вы же сами прекрасно понимаете, что все эти построения по поводу того, что именно в человеке созидает, что разрушает, то, что нам с детства вбивают в головы, – только для того, чтобы приберечь рабочую силу. И чем выше средняя квалификация этой самой рабочей силы, чем дороже терять её в грызне внутри племени и резне между, тем громче и назойливей риторика. Любовь, ненависть, сострадание... Они актуальны в один-единственный миг, тот самый, в котором мы с вами находимся сейчас. Ничего и никогда они не создавали и не создадут. Создаёт только человек. Такой как есть, со всей своей ненавистью, коварством, страхом... 

Член парламента заткнулся, наконец. То ли сказал всё, что хотел, а вернее всего – просто выдохся, взял тайм-аут. И историк тоже молчал: экспонаты этого зала эрлы могли узнать и без его помощи. Девятый-одиннадцатый века, южная Англия, начало и развитие скандинавской агрессии.

– Впрочем, – сказал Зеб, – в ваших терминах это тоже можно выразить. Только надо принять тогда, что ненависть люди уносят с собой в могилу. И любовь, увы, тоже. Остаётся только дело рук. Чистое, как эдемский сад, ничего не воплощающее в себе. Ни памяти, ни прошлого, ни стремлений ни даже целей... И это, между прочим, чертовски справедливо. В конце концов, если бы каждое новое поколение избавлялось от воплощённого зла, как вы его понимаете, – им бы пришлось сметать всё под корень. Мы до сих пор сидели бы в пещерах и лупили друг друга дубинами по голове... 

Кюнебальду английский давался трудно. Он не прислушивался к ним, просто не обращал внимания. Впрочем, возможно, он думал сейчас о том же, что и Эрвиг, только немного не успел. Поэтому на звон разбитого стекла он отреагировал мгновенно: сгрёб Макса и Зеба в охапку, толкнул их назад, на Эрвига, и тоже запустил руку в расколотый стенд.

Это были не оригиналы и даже не репродукции мечей – так, копии, чтобы дать общее представление. Хромистая сталь, откровенно фрезерованный декор, которому полагалось быть литым, и синтетика на рукоятях. Никакой ценности они не представляли. Потому, наверное, и не сработала сигнализация. И в специфической шепчущей тишине музея повсюду, от зала первобытных стоянок до приютившейся под крышей выставки современного промышленного дизайна, раскатился лязг столкнувшихся клинков.

- - - - - - - - - - - - - -

* Гемолиз – разрушение эритроцитов.
** Синапсы – контактные промежутки между нервными клетками.
*** Пролётный клистрон – мощный электроннолучевой генератор сверхвысокочастотного излучения.
**** Эрл – представитель англосаксонской знати.
***** «Илластриес» – британский авианосец, также – серия систершипов, наименованная по названию головного корабля.
****** Вергельд – штраф за уголовные преступления, аналог славянской «виры».
******* Элдормены – главы авторитетных англосаксонских знатных родов, предводители дружин.
******* Криокоагуляция – разрушение живых тканей холодом, эффективная и безопасная операция на сердце при многих типах аритмий.
******** Кэрл – простолюдин.
********* Бретвальда – верховный правитель в англосаксонской государственной системе, примерно соответствует более позднему термину «король».
*********** Дикая Охота – саксонский аналог «Вальгаллы»: торжественный охотничий выезд богов и душ наиболее доблестных воинов.
************ Шайр – ленные владения.



Избранное: фантастические рассказы
Свидетельство о публикации № 7883 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...

  • © Wolf White :
  • Рассказы
  • Читателей: 1 954
  • Комментариев: 0
  • 2014-10-27

А кто вам сказал, что война чужда человеческой природе? Что созидает только любовь? Оглянитесь же, просто оглянитесь вокруг... Андрей Вахлаев-Высоцкий.
Краткое описание и ключевые слова для: Всё, что останется после нас

Проголосуйте за: Всё, что останется после нас

(голосов:2) рейтинг: 100 из 100

    Произведения по теме:
  • Коридор времени
  • Короткий рассказ о молодой девушке наркоманке и избавлении от наркозависимости путём творчества. Нинель Языкова.
  • Ветеран
  • Рассказ-миниатюра о ветеране и Дне Победы 9 мая. Сегодня праздник. 9 Мая. Ветеран всю ночь не спал. Готовился к параду. Нинель Языкова.
  • ГАИ на горной дороге
  • Короткий интересный рассказ. Случай из жизни. Хитрый гаишник, который ни разу не попался на взятке. Александр Шипицын.
  • Невозможное Подчеркнуть
  •  Отрывок из романа, многовекторная проза. Современная проза о студентах. Юрай Курай.
  • Цепочка жизни
  • А вот неуступчивость, даже точнее сказать, упорство, была от того далёкого предка, уже трудно определить, какого именно колена, который стоял под Берестечком и с длинной пикой отбивался от наседавших

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Всё, что останется после нас