А потом начинаешь спускаться

Глава из романа "Хроники Института вероятности". Андрей Вахлаев-Высоцкий.

- Вы хорошо себе представляете, чего вы требуете?

Директор Института сидел, опустив глаза, беззвучно постукивая фильтром сигареты о голограмму, прикрывающую крышку стола (коллекция короткоствольного огнестрельного оружия 19 века, последний писк моды – не кисло они расходуют бюджетную денежку!). Кирилл подождал немного, надеясь, что неприятный этот вопрос был хотя бы риторическим, потом с достоинством отозвался.

- Если «вы» – это вежливое обращение ко мне лично – могу сказать, что я представляю плохо. Хотя постарался ознакомиться с основами работы Института. Неглубоко, разумеется. По научно-популярным статьям…

Сигарета в пальцах директора таки сломалась.

- … по истории возникновения и развития исследований вероятностных миров… Если же вы имеете в виду всех, кто заинтересован в успехе расследования – их сотни. И это только причастных, задетых непосредственно. Наверняка среди них есть специалисты куда более продвинутые, чем я. Я же уполномочен беседовать с вами в том числе от их имени. Поймите, всё очень серьёзно. Убита Паула Горриаран. Гражданский лидер мирового масштаба, политик мирового масштаба, знаменитый философ, Махатма Ганди двадцать первого века. Убита на нашей земле. Убита среди бела дня, совершенно непонятным образом, непонятным оружием. Следствие в тупике. То, что мы предлагаем…

- То, что вы предлагаете, не даст вам улик. – Директор поднял, наконец, глаза, и глаза эти были злыми, но голос его был по-прежнему спокойным. – Ни один суд не примет доказательством наблюдения, проведенные в иных вероятностных мирах. По вполне понятной причине: потому что они не просто иные, а именно что вероятностные.

- Улики…

Директор прервал его небрежным движением руки. Интересно, без раздражения подумал Кирилл, где он научился так нахально осаживать следователей генеральной прокуратуры…

- Вы всерьёз полагаете, что я не знаю, кто такая Паула Горриаран? Дорогой мой, факт её гибели на весах вероятности весит гораздо больше, чем имя убийцы. В системе, так сказать, отсчёта, учитывающей существование различных вероятностных миров, существует некая инерция истории, технологий, познания… это на понятном вам языке, на самом деле всё гораздо сложнее… Так вот, наверняка существует преизрядное количество близких вероятностных миров, где Горриаран тоже погибла, но убил её некто иной: покойная имела массу врагов, иначе она не была бы… мнэ-э-э… мирового масштаба.

Директор прервался, и Кирилл немедленно воспользовался.

- Алексей Степанович, мы не рассчитываем на улики. Нам необходимо направление расследования. Нам необходимо указание, или хотя бы намёк, где можно эти улики найти. Убийцы не оставили следов на месте преступления, но не испарились же они, в самом-то деле. Их следы остались где-то в другом месте. Роскошно было бы увидеть их в лицо, но это как раз само по себе ничего…

- По той же, указанной выше, причине логично предполагать, что враги её дьявольски сильны, – упорно продолжил директор, – и посему существует масса близких вероятностных миров, где они позволили себе убить её совершенно иным образом.

- Именно поэтому, – отрезал Кирилл, – нам и нужен доступ в несколько миров. Вы, похоже, видите нашу работу так же по-дилетантски, как я – вашу. По детективам. Но при этом совершенно уверены, что можете судить… Нам не нужно именно лицо убийцы. Нам не нужна именно огнемётная кассета или ампула из боекомплекта химического лазера с отпечатками пальцев. Тем более что отпечатки, верней всего, сгорели; тем более что изъять что-либо там, на месте, для своего расследования мы, сколько я понимаю, не имеем права. Нам нужна общая картина преступления. Пусть с вариантами – мы сможем выбрать из вариантов наиболее вероятные, а из наиболее вероятных уже извлечь детали и проверить их. Мы даже доставить нас туда не просим: достаточно отнаблюдать, что же там всё-таки произошло.

Медленно-медленно уголки губ директора поползли вверх, глаза обрели здоровый блеск, а лицо в целом – выражение то ли снисходительной жалости, то ли жалостливой снисходительности. Основательно и не спеша директор попытался сунуть в рот сломанную сигарету, с любопытством осмотрел её и метко отправил в корзину для бумаг, затем, порывшись в ящике стола, достал другую, щёлкнул зажигалкой, затянулся и выпустил аккуратное облачко дыма. Довольно много времени это заняло. Гораздо больше, чем понадобилось Кириллу, чтобы ясно почувствовать: он сел в лужу, основательно и безнадёжно.

- Это где вы прочли такое? – осведомился директор. – В смысле – не десантировать, а просто отнаблюдать. В смысле – не вы все, а вы лично.

- В истории Института, – честно признался Кирилл. – Сколько я помню, Игорь Коршунов, ваш патриарх, привёз в числе прочего материалы, касающиеся наблюдения иных вероятностных миров.

- Кирилл Дмитриевич, это как раз то единственное из материалов Коршунова, что не удалось реализовать. И, возможно, в нашем мире не удастся никогда. Или, по крайней мере, до тех пор, пока мы не перестанем цепляться за их наработки, не станем с нуля искать своё, совершенно непохожее, с иной математикой, иной физикой… А вы, уважаемый, можете только поприсутствовать там лично. Точнее, могли бы, если бы не. Ладно, давайте прекратим игру самолюбий: я не знаю тонкостей вашей работы, вы – моей, и ни у вас, ни у меня нет повода стыдиться этого. Так и должно быть, так мир устроен. Во всяком случае, наш. Посему я кратко поясню вам, как обстоит дело. Вы, если найдёте нужным, потом сделаете то же самое.

Директор откинулся в кресле, устремил взгляд за окно, в мокрую непогодь запорожского ноября. Cобирался с мыслями. Кирилл добыл из кармана регистратор и включил его.

- Первое. Поставленная вами задача возьмёт прорву энергии. Вы наверняка знакомы уже с этим положением вещей: чем ближе вероятностные миры, чем более они похожи, тем большие энергозатраты требуются для создания перехода между ними. Из самых простых соображений ясно, что вам потребуется порядка десятка наблюдений. Наш филиал физически не может взять столько энергии из общегосударственной системы. Нам – конкретно нам – выполнить ваш запрос не под силу.

Второе. Разнести выполнение вашей задачи по разным филиалам Института – я так полагаю, в том числе необходимо будет задействовать зарубежные – технически возможно, однако это чудовищно усложнит расчёты и потребует таких механизмов административной координации, каких на данный момент нет вовсе. Не говоря о том, что мы до сих пор не способны создавать обратный переход на сколь-нибудь значительном удалении от аппаратуры: вам придётся мотаться между филиалами во плоти, и малейший сбой графиков пассажирских сообщений отправит псу под хвост усилия расчётных групп. Скорректировать расчёты по ходу дела, сколько я могу судить, будет невозможно в принципе.

Третье. Последовательное наведение на один и тот же промежуток локального исторического времени в разных вероятностных мирах – а если быть точным, на миры, отстающие от нашего в пространстве и историческом времени на точно выверенный интервал – задача сложная. То же, по отношению к близким вероятностным мирам – задача архисложная. То же, с необходимостью мгновенной координации усилий расчётных групп нескольких филиалов – задача фантасмагорическая. То же в случае, когда изрядная часть определяющих параметров не ясна – а преступление ведь не раскрыто – задача практически неразрешимая.

Четвёртым можно засчитать те соображения, которые я изложил вам в начале беседы. Не стану ручаться, что расчётная и техническая стороны задачи окажутся не по зубам европейской системе Институтов: я знаю своих людей, я знаю, на что они способны. Сплошь и рядом – на то, что и представить себе трудно. Но половина дела упирается в координацию. В административные вопросы. И вот тут ответ однозначен: у нас недостаточно административных мощностей, у нас недостаточно полномочий. Всё. Теперь слушаю вас.

Кирилл поиграл регистратором, осмысливая услышанное (даже того, что он понял на все сто, было с перелихвой достаточно), вздохнул. Не сказать чтобы тяжело… Всё-таки он был не какой-нибудь позвоночный, он начинал карьеру с самых низов. Идти туда самому, набиваться в свидетели преступления, подставляться под огонь хорошего снайпера… Он помнил ещё, что это такое: подставляться под огонь хорошего снайпера. Господь с ним, подумал он, с Институтом. Всё к лучшему, що бог робить – добре робить. Постараемся своими силами.

- Мне нечего сказать вам, Алексей Степанович. Повторить, насколько это важно – так это вы и сами знаете. Что ж… В истории сыска бывали и не такие провалы. Кеннеди, например, или дело о пиратском союзе мяо… Я донесу вашу позицию до… ну, вы понимаете. Они, я полагаю, ещё побеспокоят вас, но…

- Хорошее слово: побеспокоят, – вздохнул директор. – Вежливое. Политкорректное. Им вполне можно назвать и то хамское давление, которое мы испытываем вот уже четвёртый день. И это, кстати, во время работы первого официального Конгресса Институтов вероятности из различных миров. У меня и так дел – не продохнуть, впервые ведь официально принимаем столько гостей у себя… Не обольщайтесь, молодой человек: нет среди вашего начальства более продвинутых, чем вы. Все они представляют Институт не лучше, чем первоклашка, твёрдо уверенный, что когда-то станет десантником.

Кирилл встал, сунул регистратор в карман, одёрнул пиджак.

- Извините за беспокойство, – сказал он. – Не буду вас больше задерживать.

Директор тоже воздвигся, протянул через стол ладонь-лопату. Маносдурос, вспомнил почему-то Кирилл, одного из пикадоров звали Маносдурос, за огромные руки. У Хемингуэя, кажется. Пикадоры – это те, кто умел удерживать копьё, когда на другом его конце – разъярённый бык… в лице, к примеру, генеральной прокуратуры… Он взглянул в глаза директору, и ощущение, что его просто хладнокровно отшили, исчезло.

- Не отчаивайтесь, Кирилл Дмитриевич, – мягко сказал директор. – Если в ближайшее время хоть какая-то возможность наклюнется, я сообщу вам немедленно. Во всяком случае, определить, какой именно класс близости миров мог бы вас устроить – этой задачей я нагружу расчётчиков прямо сейчас. Не отчаивайтесь. Я знаю, кто такая Паула Горриаран.

Окна коридора админкорпуса выходили на Ореховую бухту, и в ней, едва видимая за пеленой дождя, голыми ветвями осин и ранними сумерками, покачивалась одинокая яхта. Почему-то её не вытащили на берег с концом днепровской навигации, и мысли Кирилла с готовностью ухватились за эту яхту. Версии: наплевав на окончание навигации, пришла ремонтироваться с хортицкой стоянки, где условия для ремонта никакие-никакущие; продаётся владельцем, выехавшим за рубеж и не имеющим возможности наведаться вовремя к своей собственности; владелец жёстко конфликтует с коллегами, посему дружный осенний аврал яхтсменов обошёл лодку благосклонным вниманием (вариант: вообще человек крайне конфликтный, даже в своём повседневном, не яхтенном кругу до сих пор не нашедший помощи); конструкция днища а ля «Фрам», каковой вмерзание в лёд по барабану. Ещё версия: занимаешься, братец, чепухой, чтобы не думать о деле, не сдвинувшемся с мёртвой точки ни на дюйм… А впрочем, это ведь начальство исходило энтузиазмом, он-то сам особых надежд на затею с Институтом не питал изначально. Легко сказать: прошвырнуться по вероятностным мирам для сбора оперативной информации; приятно отчитаться: смычка передовой науки с практикой. А вы представляете себе, государи мои, сколько такая смычка будет стоить? А вы представляете себе, как отнесутся небожители из Института к подобным предложениям – при подозрении, что в случае удачи следственные органы дружно вцепятся в них мёртвой хваткой со своими проблемами? При наличной системе финансирования науки, пусть даже международного значения? То-то им ресурсов не хватает даже уют навести у себя. Бетонная лестница, из тех, с которых цементную пыль убрать невозможно в принципе… Совершенно казематного вида холл… Выйдя на улицу, Кирилл накинул на голову капюшон плаща, с сомнением оглядел свои пижонские туфли, нашёл взглядом машину и направился к ней, неловко прыгая через дождевые перекаты на асфальте.

Водила, как всегда, дремал, вытянувшись в кресле всеми своими двумя баскетбольными метрами, и как всегда распахнул навстречу пассажиру большие голубые глаза без тени сонливости и мысли, и с полуоборота завёл двигатель.

- Без трёх минут пять, шеф. Куда теперь? На биостанцию или…

- Или. Из биостанции уже выжали всё, что можно было. Вот что, подкинь-ка меня, Коля, до кардиологии, и езжай в гостиницу. Я потом уж как-нибудь сам.

- Есть, понял.

Выезд на Набережную магистраль был крутым и грязным, машину слегка занесло на подъёме, потом на повороте и ещё раз уже на трассе, и Кирилл, хватаясь за дверную ручку, недовольно рявкнул:

- Полегче, Шумахер!

Водила только ухмыльнулся в ответ сатанинской своей улыбочкой. Дорвался, гад, после киевских унылых пробок: челюсть вперёд, правая рука на рычаг КПП и тапку в пол, благо, на Набережной разрешается. Зато он был единственным из известных Кириллу водителей, воспринимавшим дорогу как целое, а дорожную ситуацию – как должное. Не то что мата в адрес подрезающих, влезающих, понтующихся и блондинок за рулём – вообще никаких эмоций. В пути он всегда был нем, как рыба в керосине, даже если гнал машину сутками и какой-никакой разговор был бы дополнительным средством не заснуть на ходу. И теперь он снова подал голос, только остановив казённый внедорожник у кардиологической клиники. А именно – глубокомысленно изрёк, аристократически морща перебитый нос:

- Запорожье – ещё одно доказательство в пользу переселения душ. Те, кто способны любить этот город, просто помнят, наверное, что в аду было ещё хуже.

- Это что, – миролюбиво отозвался Кирилл, спиной вперёд выдвигаясь в дождь. – Вот во времена моего детства тут смог был, это да. А сейчас – так, ароматерапия.

- Эм-м… Простите, шеф. Я как-то всё забываю, что вы местный.

В гардеробе сегодня, в порядке исключения, дежурила старушка вежливая и участливая, и она предложила Кириллу одноразовые бахилы, уже использованные кем-то, но хозяйственно подобранные и вытряхнутые. И он взял, а от халата отказался: в кейсе был свой, белоснежный, отутюженный, пахнущий домом, а не аптекой. Далее следовало подняться на четвёртый, извинительно улыбнуться мечтательной медсестре в посту, по возможности бесшумно прошмыгнуть в конец коридора и осторожно открыть дверь, и, открывая её, Кирилл шестым чувством уловил, что отец в палате не один.

Скорбные складочки у губ, наметившиеся на шее жилы, выразительные глаза на усохшем лице – мать выглядела слишком иконописно. Слишком много в ней было сейчас аскетической святости для женщины, уходившей из семьи в среднем каждые три с половиной года. Она поднялась ему навстречу и неуверенным движением сняла больничную накидку со спинки стула.

- Как он? – одними губами спросил Кирилл. Мать покачала головой и отстранилась, освобождая ему проход. Кирилл сел и осторожно взял отца за руку. Краем глаза он видел: открывая дверь, она задержалась на секунду, повернула голову, закусив губу. Будто надеялась, что бывший муж – серая статуя, укрытая простынёй до подмышек, перечёркнутая толстыми кривыми штрихами проводов и трубок – очнётся вдруг и удержит её…

Кирилл послушал шаги в коридоре, потом открыл кейс и выложил на тумбочку упаковки ампул, флакон какого-то горного бальзама, присланный – «а вдруг доктора одобрят, ведь хорошая штука, проверенная лично!» – из Сванетии отцовыми друзьями. И снова осторожно сжал холодные пальцы, и они едва заметно шевельнулись в его ладони. Разыскивать и терзать расспросами врача, строгую стройную старуху с говорящей фамилией Работа, уже не имело смысла: обход как раз начался, сейчас она сама должна была нагрянуть сюда, с вечным своим эскортом студентов-медиков.

- Я в норме. Не кричи, деточка, лавину сорвёшь…

Конечно, звучало это совершенно иначе. Во-первых, тихо, на грани слышимости, во-вторых, неразборчиво, потому что губы отца оставались неподвижными. Но за два без малого больных года, почти без ремиссий, Кирилл научился понимать.

- Ставьтесь… левей жандарма63. Марина за старшую. Я подожду… Подморозит… Поднимусь кулуаром…

Вспоминает былое или снова видит себя там? Отец не был в горах очень давно, лет десять, наверное. Да и прежде, видимо, только для души. Скромный инструктор, не поднявшийся выше первого разряда. Уникальный разве что тем, что дважды ему удавался этот фортель: выщелкнуть верёвку, спасая своего связку, лететь преизрядное количество метров и отделаться лёгкими ушибами и царапинами. Даже сына перекрестить в свою веру не сумел, хоть и таскал с собой в лагеря неоднократно. Кирилл ещё понимал скалолазание, и даже сам выезжал понемногу на скалы, пока не сожрали его без остатка стандартные для провинции сорок дел на следователя. Но высокие горы, но сомнительный кайф тупо переть по холодрыге, теряя в разреженном воздухе нервные клетки – ей-богу, ребячество, этакая подначка на «слабо»…

- А согласись… Остаться в этом цирке… Красиво здесь… Тихо так, снежок сверкает…

«… майдану тлумне тло взяло його у себе і вело ще, коли він впав у центрі тої площі. А поля за майданом не було» – вспомнил вдруг Кирилл, и только теперь ощутил горячий ком в горле. И мысленно обругал себя последними матюгами. Чёрт побери, ну почему обязательно нужны чьи-то чужие слова, деловито запрограммированная поэтом реакция, чтобы осознать, почувствовать до конца: умирает… Дерьмо ты, брат. И стихи, кстати, весьма характерные. Бессмертные сами по себе коротичевы строки, взорвавшие страну лишь тогда, когда их перевела на русский еврейка. Нет пророка в своём отечестве, а паче – что имеем, не храним… Не будет ему поля, не будет тебе цирка, отец, не будет горной тишины, солнца и снежных блёсток. Будет закрытый облезлый фургон, унылое запорожское кладбище и скорбные старики-коллеги, когда-то засекреченные, а потом просто забытые за ненужностью.

Разумеется, теперь он не имел морального права злиться на деловитых и, кажется, чем-то слегка напуганных студиозусов, ввалившихся в палату. Докторша выслушала сестру, благосклонно кивнула на доставленные Кириллом ампулы («То, что нужно, вы молодец»), благосклонно взвесила на руке дар Сванетии («Почему нет, попробуем, слышала я про это средство») и пошла перебрасываться с подопечными негромкой латынью и не более понятными отечественными терминами. И деликатно задержалась у двери, пропустив студентов вперёд, и выжидательно взглянула на Кирилла.

- Перспективы те же? – тихо спросил он.

- Да, пока те же. Будем работать дальше.

- Ясно. Пока его не выписывают домой – есть надежда, стало быть.

Он тут же пожалел о сказанном. В не по-старчески ясных глазах докторши плеснулся холод. Ну, не холод, конечно, всё-таки всякий раз реагировать на глупости родственников – такое профессионал позволить себе не может. Так, лёгкий холодок…

- У нас этого не бывает, – вполголоса отчеканила она. Не столько, наверное, щадя больного, сколько чтобы практиканты не услышали. – Мы не ставим статистику выше здоровья пациентов. Региональный центр, можем себе позволить.

- Извините, ради бога.

- Ничего.

- Если честно – есть вообще надежда?

- Надежда всегда есть. Даже в самых безнадёжных случаях. По крайней мере, на абортивное течение болезни.

- Простите?..

- Это вроде синонима божьей воли, – усмехнулась докторша. – Когда выздоровление необъяснимо. Причём, как правило, полное выздоровление.

- И какова вероятность?

- Меньше процента. Но мы ещё не дошли до такого положения дел, чтобы надеяться только на это. Будем работать.

Правильно я, пожалуй, сделал, что не повёз его в Киев, думал Кирилл, спускаясь по лестнице. Да, конечно, мотаться сюда каждые выходные, сына почти не видеть, не говоря уже – вытащить на природу, от проклятого компа подальше… Доставать снадобья, которых в Запорожье днём с огнём… Но в напальцованной столице, это точно, за отца не сражались бы так. Даже зная, что отец он не самому безобидному следователю генпрокуратуры.

Дождь выдохся, и это было не странно: сколько же можно, в самом-то деле. И заводские дымы после дождя сели на землю тоже как всегда. Странно было, что машина всё ещё ждала. И дверца, задняя, была открыта, и Колька в этой дверце манил рукой, извернувшись винтом.

- Поехали, Кирилл Дмитриевич. Как раз к трём будем в Киеве. Успеем привести себя в порядок.

- Погоди, в каком Киеве?

- Хм… В матери городов русских. Вам что же, Буйвол не дозвонился?

- А, чёрт…

Сигнал вызова Кирилл, разумеется, отключил, только зайдя в больницу, а виброзвонок установить запамятовал. Теперь на экране светился непринятый вызов под грозным именем шефа. Кирилл чертыхнулся и зло ткнул в кнопку.

- Фёдор Фёдорович? Что там стряслось?

- Кирилл Дмитриевич, в девять тридцать тебе надлежит быть на рабочем месте. Наклёвывается внутреннее расследование.

- Вот именно сейчас? За ради свидетельствовать о чём-то там внутреннем? Во время следственных действий? – недоуменно вопросил Кирилл. Шеф молчал, и Кирилл добавил ещё более недоуменно: – Под пятницу?

- А ты думал, под пятницу всякие пакости только сниться могут? – отреагировал шеф. – Не обольщайся, Кирилл: ты потенциальный подозреваемый.

Кирилл потерял дар речи.

- Каленик, – пояснил Буйвол. Этого было достаточно, но, подумав, он констатировал вдогонку: – Сука.

- Я отстранён? – зло осведомился Кирилл.

- С какой стати?

- По закону.

Буйвол фыркнул в трубку.

- А что у нас делается по закону? Да и дело официально ещё не открыто.

- Ладно, я понял, Фёдор Фёдорович. Мы уже выехали.

Машина уже была на мосту, и когда она пролетала между массивными опорами нижнего яруса, отражённый ими воинственный шорох шипованой резины толчком врывался в уши, а следом, в просветах, добавляла по глазам тёмная и зябкая ноябрьская вода.

- А через Новомосковск не ближе было бы? – недовольно спросил Кирилл. Водила дёрнул плечом и ничего не ответил. Что и ожидалось: Коля настроился на дорогу.

Каленик, значит, думал Кирилл, умащиваясь на сидении. Сука, сука проклятая, сука государственного масштаба. Помнится, когда его рожа замелькала в коридорах генпрокуратуры, я сразу понял: неспроста это. Депутат четырёх созывов, подлейшая тварь, живущая по нечеловеческим законам. Но, видимо, по законам вполне логичным и самосогласованным, иначе он не преуспевал бы. Надо же, даже отец его, по слухам, сделал ставку на дочь, а сынулю к семейному бизнесу не подпускал на пушечный выстрел, по причине полнейшей бездарности и безграмотности оного. Не было ни одной ректорской вакансии, на которую пан депутат Верховной Рады не подал бы заявку, и не было случая, чтобы его не прокатили с позором. Не было каденции, чтобы он не лез в кабмин, с тем же результатом. Не было, наверное, ни одного престижного ВУЗа, где он не попытался бы прикупить диплом, хотя ловили его, паскуду, за руку неоднократно. Интересно, у него вообще есть какое-никакое образование? Но ведь плавает, плавает поверху, говнище, и воняет без устали, только бы имя его поганое было на слуху… Плюнь йому межи очі – скаже: божа роса… Что ему от меня-то надо? Можно ли вообще предсказать, что может понадобиться от человека твари, всему человеческому решительно чуждой?..

Вопреки расхожему мнению, это вполне возможно: уснуть и даже выспаться на заднем сидении брыкливого внедорожника. Только мало кто способен при этом видеть сны, и уж тем более – вещие… Николай растолкал его и спросил вполголоса, не лучше ли домой, и он сразу сообразил, что уже Киев, что уже это площадка перед гаражами генпрокуратуры, и отказался. Более или менее привести себя в порядок можно было и на службе, не стоило из-за этого будить семейство. И вполне можно было потом добрать ещё немного в кресле родимого кабинета, про запас: опять-таки сидя, зато не трясёт… Ранние пташки-коллеги явились к половине восьмого, и вели себя тихо – не потому, разумеется, что жалели его, мирно дремлющего, или принято так было. Принято было как раз рявкнуть что-нибудь приветственное и с ходу выложить пару хохм, пусть и не вполне свежих, чтобы настроиться с утра на рабочий лад, и чем дела двигались хуже, тем бодрее это должно было звучать. Настоящую причину Кирилл прочёл в глазах Зоры, предложившей ему подняться на пару минут к шефу. Лёгкая отчуждённость там была. Этакое опасливое сочувствие. О том, что коллега угодил под расследование, знал уже, видимо, весь отдел как минимум. Все они держали эту дистанцию, обмениваясь рукопожатиями, расспрашивая о командировке, о планах на сегодня… Держали неловко, коря себя, но – все.

Впрочем, за исключением шефа… Интересно, подумал Кирилл, тот, кто разделил начальников на павианов, шимпанзе и горилл, не после знакомства ли с Буйволом сподвигся на эту классификацию?.. Шеф относился, несомненно, к разряду горилл. Властный отеческой властностью, душевный со стеснением, трудно сходящийся с новыми людьми, безоглядно доверяющий тем, в ком уверился, и тяжко и горько переживающий, если вдруг оказывалось, что уверился зря. Более того, он и похож был на гориллу. Буйволом его, видимо, нарекли исключительно из расчёта, что заглазная погремуха дойдёт, в конце концов, до его ушей. Шеф обладал совершенно квадратным телом с густо мохнатыми конечностями, голосом, в котором, даже приглушённом, перекатывались валуны, и криминальной донецкой рожей (Зора Тетельман, штатная юмористка отдела и просветлённый знаток чаёв и кофеёв, выразилась по этому поводу: «Не харя даже – харизма!»). Никоим образом внешность его не производила впечатления принципиальности и неподкупности. Совали. Точнее, пытались, спаси их, грешных, господь и помилуй… Раньше же, по слухам, на заре карьеры, так же никто из супостатов не мог поверить, что табельное оружие влетает в его массивную длань со скоростью сверхъестественной. Так что для Буйвола разного рода внутренние расследования были – чепуха, семечки, пройдёт и забудется. При всём при том кириллово состояние он понял прекрасно, и начал с того, с чего в подобных случаях следовало.

- Спал? Отоспался? Это хорошо. Докладывай. Я в Институт уже звонил сегодня, но всё равно докладывай. Честно говоря, я ни черта не понял.

Кирилл честно доложился. Предложил было шефу наушники, чтобы послушал запись регистратора, но шеф помахал рукой отрицательно: давай своими словами. Слукавил он, наверное, что ни черта не понял. Потому что в конце концов прервал Кирилла не по делу, а просто уверившись, что тот успокоился и втянулся.

- Ладно, хорошо. Пролетели мы с Институтом, значит, но не совсем пролетели. Будем надеяться, что обнадёжили нас не из голой вежливости… С пацанятами этими, скутеристами – это ты молодец. Разыщи их всех, Кирилл, опроси всех до последнего. Если киллера уходили на южную сторону Хортицы, миновать протоку они не могли никак. Кто-то из пацанов что-то да заметил бы. И пинай, пинай местную прокуратуру, не церемонься, знаю я тебя. Они тебе в рот должны заглядывать и задницу лизать. Я с ними ещё свяжусь: отправить вас в городскую гостиницу – вот же уроды…

- Так ведь за их счёт вроде…

- Я ещё проверю, за чей счёт… Ладно. – Шеф хлопнул ладонью по столу. – Теперь по поводу… мнэ-э-э…

Кирилл поднял глаза на часы и рывком взлетел из кресла.

- Ёськин кот, девять сорок две!..

- Подождут! – отрезал шеф. – Сядь.

Кирилл послушно сел.

- Это пока не расследование, запомни, всё твоё с ними общение – на твоё усмотрение и добрую волю. Хамить не рекомендую, но и заносить им хвосты не след.

- А что они против нас имеют? – спокойно осведомился Кирилл.

- Да, чепуха. Дело девятилетней давности, когда ты ещё в Запорожье работал. Продержал хапугу в СИЗО три недели без предъявы, помнишь?

- Хм… – Кирилл почесал затылок. – Смутно. Но Каленику-то что с того обломится? Из этого дела не раздуешь.

- Не раздуешь. Вот потому он и гонит на тебя, что, типа, ты много взял за это. Вроде как Коломойским сильно выгодно было, чтобы этот подольше посидел в крытке: какие-то там дела решались как раз, ну и…

- Боже, чушь какая… Кто тогда был Коломойский, и кто этот, как бишь его.

- Чушь, не чушь, а полить тебя постараются, готовься. Тем более что, пока следствия нет как такового, тайны следствия нету тоже.

- Зато есть статья о клевете, – угрожающе заметил Кирилл.

- Угу, – скептически кивнул Буйвол. – Административная. Давай, попробуй напугать ёжика голой жопой…

Назначено Кириллу было, несмотря на отсутствие формального дела, в комнате для допросов. А впрочем, если бы в своём кабинете – что, лучше было бы? Спокойный деловой настрой, заданный шефом, ещё держался, в голове Кирилла возник было штамп, что вот сейчас он почувствует себя на месте своих жертв, но оказалось, что и это ему не дано: по недомыслию визитёр устроился как раз по ту сторону стола, где они обычно сажали подозреваемых. Только руки им не подавали, конечно… И беседа потекла, спокойно и деловито. И оказалось, что преизрядно помнит Кирилл о тех, девятилетней давности событиях, вот только имя задержанного, без особых проблем превратившегося тогда в обвиняемого, потом в осуждённого и тут же амнистированного, вылетело из головы начисто. И ещё оказалось – точнее, впервые возникло у Кирилла простенькое такое подозрение – что задавать вопросы совершенно, вроде бы, посторонние можно было, не имея вовсе главной целью запутать подозреваемого, усыпить его бдительность, сплести хитрую многоходовую ловушку, как это поставлено у него. Можно было просто заполнять какие-то пробелы в начальной версии, или деловито отметать какие-то её моменты, о которых ушлый визави не должен был догадаться по вопросам. Иными словами, деликатничать. Собеседник, казалось, только этим и озабочен был, не спеша, рутинно, с этакой лёгкой скукой… А сколько дел вы закрыли в том году, не помните? (Не помню, конечно. Шестнадцать. А какая разница?) А одесскую наркогруппу не вы тогда брали? (Какую ещё группу? Нет, не я. Ну разумеется, не я! Ими вообще другой отдел занимался). А отпуск вы где в тот год проводили? (В Карпатах. В последний раз, больше туда вырваться как-то не получалось). С семьёй? (С женой)… Действо растянулось на добрых четыре часа, потом визави спрятал бумаги в кейс, щёлкнул замками и ожил. Во всяком случае, следующий его вопрос был первым, заданным с искренним интересом.

- Слушайте, где я мог вас видеть раньше?

Обычное дело: неотвязно пытается человек что-то вспомнить, и именно поэтому у него никак не получается… Вот теперь, после стольких лет и после одного лишь намёка на возможное знакомство, Кирилл узнал его мгновенно, и улыбнулся ошарашенно.

- Ёлы-палы… В Крыму. Двенадцатый год, Парус. Чемпионат по скалолазанию.

- А, точно! Вы, кажется, были от «Авангарда»!

- А вы – от «Буревестника»?

- Не от, а при. – Он хихикнул. – Я пацан тогда был…

- Нет, ну как же, я же помню: вы лазили!

- Лазил. Только не соревновался. Кирилл Дмитриевич, какой чемпионат, я на восемь лет младше вас!

- Погодите-ка… Судейский сынок?

- Точно! С папиками. Надо же, где встретились… Слушайте, где тут у вас буфет или столовая? Жрать охота, сил нет.

И опять-таки: потребовались чужие слова, чтобы Кирилл вспомнил, что сам в последний раз обедал вчера, в командировке, если это можно было назвать обедом.

- Пойдёмте, коллега. Мне тоже не помешает подзаправиться.

Обеденное время было использовано прокуратурой по полной: из гарнира осталась только гороховая каша. При виде её дознаватель тихо заржал.

- Кашка пулемётно-артиллерийская. Па-а сопернику!.. Беглым-м-м!.. Пли! Ваша тренерша бесподобно её готовила.

- Угу. И часто. Видимо, немеренно гордилась. На костре сварить настоящий, не пакетный горох теоретически невозможно: пригорает.

- Ну, положим, за костры под Форосским кантом можно было огрести…

- Да, там были примуса, – согласился Кирилл. – Но всё равно. Хоть чем-то мирным гордилась… Надо сказать, тяжела была тётка в общении. Зациклена на восхождениях на все сто, ни с чем другим к ней и не суйся.

- Ходит ещё?

- А что ей сделается, старой перечнице…

Они уселись за столик, Кирилл на всякий случай протёр столовые приборы салфеткой.

- Н-да… А мои погибли на Хан-Тенгри. Оба в одном камнепаде: перебило перила, срезало станцию…

Пару секунд Кирилл ещё улыбался дурацкой улыбкой, пока не сообразил: «мои» – родители… Он потянулся через стол, неловко сжал руку дознавателя, ища и не находя слова. Тот тряхнул головой и нарочито бодро изрёк:

- Нет, ну почему же – только каша… Пела она у вас тоже замечательно. И не только горный репертуар. Винник, Богушевская, Колыванов, Иваси… Хотя нет, Колыванов был позже…

- Визбор…

- Ну, Визбор – это сам бог велел! Тридцать лет – это время свершений, тридцать лет – это возраст вершины…

- Тридцать лет – это время свержений тех, кто раньше умами вершили. А потом начинаешь спускаться, каждый шаг осторожненько взвесив…

- Пятьдесят – это так же, как двадцать, ну а семьдесят – то же, что десять… – Дознаватель хмыкнул и взялся за ложку. – Что ж, проверим. Мне тридцать два, и спуска я пока не чувствую.

- Хороший вопрос, никогда не задумывался, – откликнулся Кирилл. – Хотя пора бы: мне, соответственно, сорок.

И так далее… Разумеется, кириллов визави таки съехал на дело Горриаран. Он кивал головой понимающе, когда Кирилл тормозил, судорожно соображая, что же будет просто тайной следствия, что не положено знать даже собеседнику, а что хоть и не положено, но «между нами, пацанами» можно. Мялся, короче, Кирилл, и дознаватель, зараза, прекрасно видел это, и сочувствовал, но обуздать любопытство своё, видимо, не мог. Да и кто смог бы… Благо, хоть Буйвол каким-то чудом ограждал пока следственную группу от вездессущей прессы. Расстались они вполне по-дружески, и Кирилл уже расчувствовался было на предмет восходительского братства, каковое превыше всего, но что-то не давало. И по пути домой, прокрутив ещё раз в уме их разговоры, он понял, что именно: ни словом больше в них не было воспомянуто то, из-за чего дознаватель, собственно, и явился. Обед по расписанию, а война – войной… Ладно, заноза извлечена, ситуация ясна, можно успокоиться. Ничего ещё не закончилось, но идти обещало по накатанным рельсам, и то спасибо.

Цилиндр замка поворачивался с трудом, и Кирилл мысленно обругал себя: уже сколько раз собирался заняться дверью, ведь дела-то на десять минут: снять кожух и подтянуть крепление…

- О, ты здесь? – с вялым удивлением сказала Светлана. – Ты же вроде в Запорожье ещё должен быть.

Артурчик тряхнул головой и пробормотал какое-то приветствие, и попытался улыбнуться. Или действительно улыбнулся, чёрт его поймёт: высокие брови и глубоко посаженные глаза при практическом отсутствии надбровных дуг – сочетание, в котором улыбка как-то не приживается. Они облачались, сегодня был день отъезда.

- Светик, вас проводить может?

- Не надо, милый, отдыхай. Да, приготовь там какой-нибудь гарнир: у нас всё кончилось. И сынуля, как всегда, влез за компьютер, не пообедавши. Ты уж накорми его, поросёнка, ладно?

- Ладно. Ну, Артур, счастливо тебе. Держись там.

Он пожал парню вялую, будто совсем без костей руку, прижался к стене, освобождая им проход. А когда за ними закрылась дверь, вздохнул и безнадёжно помотал головой. Воплощение милосердия, Каннон-кё64, мать Тереза, черти бы её взяли…

Знал он прекрасно, что творится с женой, только сделать ничего не мог. В конце концов, она сама виновата. Не было ни одной самой очевидной и дикой педагогической ошибки, которую она не допустила бы с Сашкой. И крайне болезненно реагировала, когда ей на эти ошибки указывали – полагая, видимо, что воспитательский дар матери прилагается автоматически прямо в роддоме, и посему она всегда права. Никогда «ты сделал плохо» – всегда «ты – плохой». Никогда «ну подумай сам» – всегда «признай мою правоту немедленно». И дурацкая эта манера (крайне широко распространённая, впрочем) настойчиво требовать ответа на вопрос «ну зачем ты так сделал?». Прекрасно понимая, что после того, как всё уже сказано, искомый ответ звучать может лишь в виде «потому что я дебил (сволочь, тряпка, нужное подчеркнуть)», и ни практической пользы, ни самоуважения воспитуемому не даст. И мало ли что ещё… Она будто не видела разницы между «научить» и «победить», было в ней это в избытке: победительность невзирая на. В один отнюдь не прекрасный день, когда она стала конкретно ломать Сашку (что-то там насчёт мужественности и полоролевой функции, что-то насчёт неопределённого рода его имени – это семилетнему пацану!), Кирилл попросту замкнул ребёнка на себя. Собственно, ему и делать-то ничего не пришлось: он всего лишь перестал оправдывать её перед сыном, расшифровывать человеческими словами, чего же на самом деле неумело добивалась от него мамаша. Уже к вечеру Сашка и Светлана были на ножах, и сохраняли эту диспозицию по сей день. Семья, естественно, треснула… И вот вам результат: Артурчик, знакомец из какой-то там социальной сети. Восемнадцать лет, классический ботан. Демонстративно низкая самооценка. Суицидальные намёки. Рано умерший отец, заботливый, но неловкий и недалёкий отчим, мать ещё вдобавок иеговнистка. Идеальный объект приложения нереализованных материнских чувств… Ох, как Светка за него… взялась? уцепилась? Тут тебе и самозабвенные объятия у атомобуса, и умилённые слёзы, и задушевные разговоры у постели до часу ночи, и долгие прогулки тет-а-тет самыми романтическими уголками Киева… Не то что Сашка, не помнивший подобного, не то что Кирилл – Артурчик, похоже, сам офонарел от неожиданности. Будь Кирилл хоть малость поглупей, он подумал бы, что благоверная просто сбрендила и решила обзавестись малолетним любовником. А парнишка был тёмненький, ох, тёмненький… Низкий, маловыразительный голос и прячущийся взгляд. Вялое рукопожатие, опасливое стремление увести разговор в сторону в ответ на любую, самую безобидную подначку. Едва появившись, попробовал было взять покровительственный тон с Сашкой, но был, разумеется, немедленно осажен и отшит. Ещё и начинающий литератор – и по факту, и по ироническому определению психотипа. Какая-то дикая смесь средневековой альтернативной истории, стимпанка и бестиария – ещё ладно, но этот жуткий стиль самоуверенного третьеклашки-троечника, банально-унылое резонёрство, прикрывающее голый костяк наивного сюжета… Избалованный хорошей литературой Кирилл осилил несколько страниц и решил никогда не касаться с жениным любимчиком этой темы. Не столько из-за того, что пациент, по-видимому, безнадёжен, сколько из эгоистичной читательской брезгливости. А Светлана в конце концов решилась, хотя тоже осилить трёхсотстраничный опус не смогла при всём искреннем своём старании. Грамотно, кратко и доходчиво, по-свойски и не без яду, усевшись с ним за экран компьютера часа на четыре. И он хохотал вместе с ней, весь, кроме глаз. И не глаза его настораживали Кирилла: будь Артурчик даже на порядок глупей, не мог он не сообразить, что смеяться тут не над чем. Такое не правится, такое не отставляется про запас, чтобы как-нибудь потом раздёргать на фрагменты – такое выбрасывается целиком.

Ох, что-то будет… Детская болезнь благотворительной практической психологии, у большинства случающаяся между пятнадцатью и двадцатью, накрыла Светку под сорок. Накрыла безоглядно, так что при всём своём житейском опыте не соображала она, что опьянение своей милостивой властью над чужой плачевной судьбой всегда имеет тяжелейшее похмелье. Нет ничего приятного в неблагодарности, но так же нет его в общении с совершенно чужим человеком, которому обязан больше, чем близким своим. Рано или поздно неоплатный должник освободится, и лучше рано, потому что разрыв неизбежно ляжет по живому, и для него, и для тебя. Кирилл прошёл через это в свой срок, юность и светлое будущее были ему хорошей анестезией. Но Светлана… Несостоявшийся воспитатель… Изощрённый специалист на стыке экономики и хозяйственного права, не ценимый вздорным и жадным работодателем исключительно потому, что деваться ей, на данный исторический промежуток времени, было больше некуда… Более чем небесталанная художница, не мечтающая, конечно, спасти мир своим доморощенным творчеством, но отчаянно и безуспешно нуждающаяся в маломальском признании… Ох, что-то будет…

Он залил рис адекватным количеством кипятка, бросил щепотку соли и двинулся в глубь родных пенатов, с облегчением освобождаясь от официального костюма.

- А, па, привет!

- Привет, младенец. Ну, как там в универе?

- Нормалёк. Модули по архитектуре компьютеров и начерталке закрыл. Слушай, погляди-ка, у меня не получается…

Кирилл склонился над столом, вглядываясь, щёлкнул выключателем настольной лампы (вот же свинтус, понтуется, глаза портит, сколько раз уже говорил…), взял карандаш и с глубокомысленным мычанием потыкал им в сынов черновик.

- Ага, пределы… Неопределённость вида ноль на ноль… Так на то есть правило Лопиталя!

- Нам не разрешили. Препод предупредил, чтобы не пользовались, решали другими способами.

Кирилл со злобой бросил карандаш, стукнул ладонью по столу.

- Блин, они что, издеваются? Ладно, отложим пока… Пара тригонометрических функций с бесконечным аргументом – да, хуже некуда. От таких вещей надо избавляться в первую очередь… Стоп, есть же формула суммы тангенсов. Дай-ка Бронштейна!

Сашка побрёл к книжному шкафу.

- Бронштейна под рукой держать надо, – недовольно высказал ему в спину Кирилл. – Матан – наше всё.

- Да ладно тебе…

Он, конечно, должен был всего лишь натолкнуть дитё на мысль, но не удержался и исчирикал полстраницы, и подчеркнул ответ двумя линиями.

- Всё ясно, вопросов нет?

- Никак нет.

- Кстати, у нас с Лопиталем то же было: знаешь – хорошо, а пользоваться – низзя! У всех преподов, похоже, один и тот же заскок. Главное, у самих кэбы не хватает придумать что-нибудь кроме ноль на ноль – а ты корячься…

- Па, не уходи, посмотри ещё вот это.

«Вот это» было гораздо хуже: здесь не было ноль на ноль, здесь был синус с бесконечным аргументом в показателе степени. Кирилл вздохнул и потянулся за бессмертным справочником Бронштейна-Семендяева…

- Не, ну ты крут, пахан. Щёлкаешь, как орехи. Мне бы так.

Кирилл отложил карандаш и выгнулся на стуле с довольной улыбкой, разминая спину.

- Не любишь матан?

- Та не особо.

- Ладно, не парься, я в твои годы тоже – не особо. Если честно, дитё, я такие задачи в твои годы не решил бы. Парадокс: казалось бы, давно должен был потерять хватку. – Кирилл застыл, поднял удивлённо брови навстречу неожиданной мысли, и немедленно ею поделился: – Может, дело в том, что теперь это не мои задачи, а твои? Меньше ответственность.

- В смысле, если что не так – пару вкатят мне, а не тебе? Па, ты свин.

- Расчёты проверил? Ошибки нашёл? Какие претензии, кореш?

Сашка ткнул Кирилла в плечо, они посмеялись и побрели на кухню, на запах рисовой каши.

- Па, а чё ты ушёл с первого курса физтеха?

- А хрен его знает, Сашк. Охладел как-то. Да и слава богу. Меня и здесь неплохо кормят. Руки помыть не забудь.

- Кстати, насчёт кормят… Старик, баблом не ссудишь?

Кирилл на ходу сунул руку в карман висящей на вешалке куртки, добыл кошелёк.

- На.

И, подождав, пока Сашка сунет купюры в вытянутые домашние треники, добавил:

- Подавись, кровопивец.

- Сдохни, мразь.

- Убей себя тапком.

- Выпей яду.

Он ловко наподдал коленом Сашке под зад. Вспомнилось: салон трамвая, то ли маршрутки, они вот так же пикируются вполголоса, и какая-то дама в летах начинает страшно возмущаться: как можно так с отцом, с сыном, до чего дошли… И Сашка подозрительно кротко спрашивает: «Тётенька, а у вас отец был?». И Кирилл, чувствуя, куда он клонит, зная, что сейчас он ей выскажет при всём народе, врежет со всей беспощадностью не по годам развитого тинэйджера, перехватывает инициативу. «Не принимайте близко к сердцу, пани. Вы слышите, что мы говорим, а мы слышим, что при этом думаем». Тётка бухтеть, разумеется, не перестала, но Сашка взял его тихонько за локоть и прижался щекой к плечу. Был остальной мир и были они двое, и они были заведомо сильнее, и так будет всегда…

Горой посуды в этот раз удалось заставить заняться Сашку. Кирилл же, порывшись в кладовке, в вечном своём бардаке, полез в замок. Сперва под кожух, а потом и в механизм: не только в цилиндре там было дело, и на редкость увлекательной оказалась диагностика этого устройства, мать бы его растак… В самый триумфальный момент, когда Кирилл победил, наконец, кондовый механизм и преисполнился сознанием собственного инженерного совершенства, сын ткнул его в бок мобильником, и он недовольно рявкнул в трубку. На том конце, однако, оказался Буйвол, и пришлось взять на полутона ниже.

- Кирилл Дмитриевич, вам из Института не звонили ещё? В общем, решился наш вопрос.

- С ума сойти. Борзые они там ребята. А говорили – безнадёжно…

- Говорили, не говорили, ты слушай сюда, времени мало. Надлежит тебе к восьми утра снова быть в Запорожье, у них. И самое обидное – шофера в разгоне, а Николая ты вчера сам уходил, не отпущу я его с тобой.

Кирилл с силой выдохнул сквозь зубы, помотал головой.

- Ладно, Фёдор Фёдорович, я своим ходом. Всё равно на выходные поехал бы.

- Ну, спасибо. – Шеф помолчал. – Как там с отцом твоим дела?

- Как всегда, шеф. То есть никак. Никаких изменений.

На том конце вздохнули с искренним участием.

- Ты извини, Кирилл, что выходные у тебя забираю. Я опять-таки ни черта не понял, но нужен им именно ты и именно завтра утром. Гарантирую отгулы в тройном размере, но пока идёт расследование… Ну, ты понимаешь.

- Умгу… Дело есть дело. Через полчасика буду в дороге.

- Ну, давай, пока. Береги там себя, делай, как скажут. И под пули, ради бога, не суйся, знаю я тебя, комсомольца. Помни: что бы ни произошло там, у нас от того ничего не изменится. Не наши это проблемы.

- Очевидные вещи говорите, Фёдор Фёдорович, – скривился Кирилл, прижимая трубку плечом и в темпе аллегро кон брио65 собирая чёртов замок.

- Старею, наверное… Всё. Действуй, пан следователь.

Он сунул телефон в карман, бросил отвёртку на пол и сдёрнул куртку с вешалки, одновременно пытаясь попасть ногой в армейский ботинок.

- Что, опять? – уныло осведомился Сашка, вытирая руки кухонной тряпкой.

- А тебе вот так в лом за папой инструменты прибрать? – укоризненно отозвался Кирилл.

- Да я не о том, – обиделся Сашка, – я – что опять едешь… Слушай, па, а тебе не хватит выслуги, чтобы уволиться прямо сейчас?

Кирилл фыркнул.

- Не будь эгоистом, младенец. Хватит, но не хочется. Рано мне на покой, люблю я это дело… И потом, я всё равно уехал бы завтра утром.

- Так то – утром…

Кирилл засмеялся, поворошил сашкины волосы, прижал к себе.

- Скучаешь?

- А то… Кой чёрт – любишь… Я же вижу: как только закончишь следствие, так день сидишь в прострации, и настроение у тебя в минусе, и на роже у тебя написано «слава тебе, господи, здыхался наконец-то».

- А это, сына, как в турпоходе. Прёшься чёрт знает куда и зачем, проклинаешь себя и совершенно уверен, что это в последний раз. А потом всё плохое как-то забывается, остаётся р-романтика, красоты и прочие приятные вещи. А хотя турпоход ведь от силы раз в год бывает… Чёрт, интересные вопросы ты задаёшь… Занялся бы артурчиковым воспитанием, психолог.

- Да пошёл он!..

- Уже пошёл он, радуйся. Ладно, давай, не скучай. Маме там объясни всё…

Кирилл нацепил кепку, отгрёб ногой инструменты от двери и энергично распахнул её.

- Ключи от машины взял? – мрачно осведомился Сашка.

Кирилл хлопнул себя по лбу. Сын протянул ему ключи с брелоком от Первого Страхового банка, Кирилл неловко чмокнул Сашку в щеку и энергично направился к лифту.

Пятница, вечер, ну какого чёрта, думал он, отсоединяя кабель подзарядки, доливая топливо (что делать вручную не рекомендовалось) и проверяя турбогенератор (что делать в помещении не рекомендовалось категорически, но в бетонной коробке гаражной ячейки всё равно гореть было нечему). Они что, и по выходным вкалывают, господа учёные? Энтузиасты своего дела… Как будто бывают энтузиасты чужого дела… Интересный вопрос всё-таки подкинул сынуля. Действительно: корячишься, выкладываешься, землю грызть готов, а как добиваешься, наконец, результата – никаких сил уже не остаётся радоваться. Так, унылое облегчение оттого, что всё закончилось. Унылое – скорее всего потому, что теперь ещё что-то начнётся… Согласно любой литературе, воспевающей энтузиастов, всё должно быть с точностью до наоборот: муки творчества и счастье достижения цели… И, чёрт возьми, когда-то ведь так и было. Или казалось?.. Он вышел на перекрёсток в левом ряду и выругался сквозь зубы, вспомнив, что ещё нужно завернуть в контору. Теперь вот разворачиваться или давать кругаля по параллельным улицам, каждая из которых аж до Днепра, как назло, с односторонним движением, и поди вспомни сразу, в какую сторону… Регистратор и свой есть, но по правилам положено взять служебный. И табельное оружие – тоже не хочется, но положено. Хотя, рассуждая здраво, в кого ему там, в параллельных мирах, стрелять? Как пить дать, в Институте возникнут непонятки по поводу оружия.

Собственно, только у оружейной комнаты он и сообразил окончательно, что снова при исполнении. Скучающий толстяк-дежурный подвинул в окошко родной изящный ПСМ66, а следом за ним – абсолютно неродную двухкилограммовую дуру в кобуре для скрытого ношения (ни хрена себе скрытого, торчать же будет, как грудь у амазонки!). «Форт-Миллениум». Жидкий порох-астролит, камера фокусирующего горения, режим автоматического огня и чудовищный гладкий ствол, чем-то чудовищным легированный, выдресированный зонной плавкой, но всё равно имеющий ресурс в сотню выстрелов. И четверть этих выстрелов уже в магазине: урановые шарики, летящие со скоростью шестнадцать махов67 и, прежде чем сгореть в воздухе, способные прошить полутораметровый слой стали, оставив на выходе такого же диаметра воронку с оплавленными краями. Господи, это ещё зачем?

- Есть распоряжение, – пояснил жиробас в ответ на кислую гримасу Кирилла. – Конкретно вас касающееся.

- Блин, я даже не стрелял из него толком!

- Разберётесь, – равнодушно пообещал дежурный. – Случай будет – разберётесь.

Типун тебе на язык, пузырь чёртов… Кирилл удачно миновал нарождающуюся пробку, выскочил на трассу и втопил педаль реостата. Вот теперь можно было не спеша прийти в рабочее настроение. Каковое традиционно содержит в качестве составляющей некоторое недовольство собой. Расслабился, разнежился в семейном тепле… Устремился мыслями в иные миры… А ведь есть ещё Каленик, паскуда, со своими быдловатыми помощниками. А ведь есть ещё убийцы аргентинки, группа в невыясненном количестве и со смутно представимыми целями. Ещё и, вдобавок, не наши, наверное. Какие-нибудь местные урелы за энное количество бабла взялись бы, но не сумели бы. А стоящий курок-профессионал, верней всего, положил бы собеседников – а хотя бы и своего посредника – трупом, не отходя от кассы, едва сообразив, чего от него хотят. Прокуратура землю роет, СИЗО набит интернациональным бакланьём, но не то это, ох, не то… Такой замысел под силу только людям обеспеченным и при этом шибко идейным (что, кстати, встречается крайне редко). Или спецслужбам, коих очень хочется исключить из рассмотрения, но нельзя. Ладно, скоро выясним. Кого самому-то бояться в первую очередь?

Вряд ли спецслужбы: не в их это традициях. Тем более что не могут они не знать, что дело продвигается из рук вон плохо. А также, даже если есть у них крыса в нашей прокуратуре, не могут знать, что в Институт и далее отправляюсь именно я: слишком мало времени прошло, да и разговор обо мне, скорее всего, шёл бы шифрованным каналом. Знает его содержание пока только Буйвол, а у него рот на замке в таких вопросах, не мальчик.

Каленик? Ему не труп нужен – скандал, огласка. За каким чёртом ему устранять фигуранта? Эти не нападут, эти пугать будут. И не пугать даже, а давить морально. И не сами, скорее всего, а через журналюг, помдепутатов, полоумных правозащитников и прочую шушеру.

Остаются люди по делу Горриаран. Неизвестные, а главное, непредсказуемые. Но они, даже если это всё же украинцы, играют на чужом поле, а значит, действуют с избыточной эффективностью, без возможности получить точную информацию хотя бы о составе и раскладе следственной группы. Они бы в первую очередь Буйволом озаботились, или Женькой Борисовым. Кстати, надо бы напомнить ему про должок в шестьсот гривень, ибо а ну как грохнут его действительно… Он-то таскает «Форт» с самого начала следствия, любит он оружие, и наверняка уже управляется с ним мастерски. Надо будет потом набиться к нему в стажёры, а то стыдно, в самом деле…

Только теперь кириллов автомобиль резво и бесшумно вкатился в настоящую позднюю осень. Раньше её не подпускали жаркие огни центра, потом уютные огоньки пригородов, потом внушительный участок хвойного – зимой и летом одним цветом – леса. Мрачноватые в своём величии, хвойные леса начинались ещё от Полтавы, и к Киеву подходили уже сплошными, массивными, победоносными клиньями. Но эта трасса, увы, окружена была преимущественно лиственным лесом, перемежающимся унылыми мокрыми пашнями и щетинистыми недоубранными полями подсолнечника. Тоска… Больше всего дорога, два года уже повторявшаяся почти каждые выходные, угнетала Кирилла поздней осенью. Ветви деревьев, голые, жалкие, уродливые, на века отравленные тетраэтилсвинцом послевоенных бензинов, перечёркнутое ими небо, подсвеченное сейчас уже не закатом даже, а воспоминанием о нём, пластиковые, новомодные, но по-прежнему уныло-полосатые столбы – ну чисто тебе небо в клеточку и друзья в полосочку. Уж лучше бы зима. На пустынной ночной трассе его занимала бы, по крайней мере, необходимость сжиться с машиной, чувствовать её колёсами каждый обледенелый бугорок и, напрягая глаза, обмирать, когда приходится в виду встречного полуночного бедолаги переключаться на ближний свет…

Встречный бедолага помигал ему фарами, отдавая дань древней шоферской традиции: осторожно, мол, братан, даишники впереди, откуда ж им знать, что ты из генпрокуратуры и, хоть и на своей тачиле, но при исполнении. Кирилл машинально сунул руку за солнцезащитный щиток, проверяя, на месте ли документы, и оттуда выпала ему на колени большая засохшая бабочка. И когда летучий пост торговцев полосатыми палочками остался позади, он включил поярче подсветку приборов и бережно, будто ей было не всё равно, поместил бабочку на торпеду68. Красивая… Сама залетела, подумал Кирилл, или Светка спрятала когда-то и забыла? Стало быть, с лета документы не проверял, вот ведь байбак… Наверное, всё-таки Светка: по-моему, эти бабочки у нас встречаются исключительно редко.

Светлана питала деловое художественное пристрастие к бабочкам уж года три, с тех пор как взялась, наконец, за целый цикл картин. И, казалось бы, чего можно было ожидать от него, кроме весёлых летних пейзажей и милой детской непосредственности? А вот фигушки: диковатый получался цикл, и праздничные узоры крыльев на холсте задавали эту его тревожную дикость. Кирилл помнил, как это началось: с банальной заставки для монитора, с эфемерных очертаний замковых башен в просвете тумана. Светка с полчаса неподвижно смотрела в экран, затаив дыхание и, кажется, даже не шевелясь, потом молча и быстро оделась и отправилась за холстом в «Дипломат». И к следующему утру на холсте этом были замок и просвет, но уже в плотных облаках, а не в тумане, и стриж, изо всех сил несущийся к этому замку, а за ним следом – громадный бражник, отбрасывающий на плотные букли облака серую уродливую тень. И почему-то сразу ясно было, что настроен он, мягко говоря, решительно и, деликатно выражаясь, недружелюбно. Впрочем, нет, не сразу: тени тогда ещё не было. Светка совершенно истерзала благоверного, пока он не вспомнил правила проекции из давно позабытых своих и никогда не принимавшихся всерьёз занятий по начерталке, пока не выдал ей на надцатом или даже дцатом эскизе тень абсолютно безупречную и в полной мере уродливую. Вот тогда да, сразу стало ясно то, что должно было быть ясно, и стало смутно ощутимо то, чего хотела Светка: бражник, несмотря на весь свой фотографический реализм, существовал только в воображении несчастного стрижа.

Кстати, надо будет не забыть зайти в «Скрижаль», когда будет закончено с делами. Светлана летом ещё настояла, чтобы последнюю тогда картину серии он отвёз в какую-нибудь запорожскую галерею поуспешнее. Для затравки, как она выразилась. Только какая уж тут затравка… Понятно, что художник не сможет работать на конъюнктуру, пока ему есть что сказать, понятно, что настоящий ценитель это увидит, и оценит, и проникнется. Вот только в этой стране, увы, настоящие ценители редко бывают настоящими покупателями. И работа эта, по мнению Кирилла, даже для ценителя была чересчур. Стальная (и опять-таки каким-то неуловимым образом понятно, что льдяно-холодная) палуба, мёртвый матрос с рассеченным лицом и бабочки, слетевшиеся на кровь… Плюс ко всему, наверное, только специалисту будет до конца ясно, почему всё это называется «Официоз»: изящные кровожадные чешуекрылые преимущественно представлены Адмиралами и Монархами.

Усталость наползала потихоньку, и Кирилл, сунув в гнездо проигрывателя флэш-память с чем-то бодрым, авторско-туристическим, сбавил скорость и удвоил внимание. Тем более что периодически – причём с периодичностью завидной, примерно раз в полчаса – на трассу садилась мелкая морось, какой-то полудождь-полутуман. Только на выезде из Новомосковска проглянула, наконец, полная луна. И только на выезде из Новомосковска, на щедро освещённом натриевыми лампами мосту он заметил, наконец, эскорт. Деликатные были ребята: не то что убавляли свет, чтобы его, родимого, не ослепить – вообще шли без света. Это в конце ноября. Это в четыре с небольшим утра. Это, государи мои, неспроста… По спине пополз неприятный холодок, усталость разом отступила. Но Кирилл ещё не успел собраться и хоть что-нибудь дельное сообразить, когда справа, с грунтовки, попёрла ему наперерез громадная фура с атомным приводом, для грунтовок, вообще говоря, не предназначенная.

Страха не было, но в отплату за давешнюю дорожную скуку оставалась ещё некоторое время в каждом его движении крохотная, но досадная задержка. Когда вывернул руль, когда, вписавшись в левую полосу, вжал педаль реостата в пол, когда рывком выпрямился в кресле и вытянул шею, вглядываясь в сужающийся просвет между тупой разрисованной мордой «Каргомастера» и мокрой обочиной… Супостат, видимо, знал своё дело плотно: не именно подставиться, но перегородить дорогу ровно настолько, чтобы оба левых колеса кирилловой машины потеряли надёжную опору. Остальное инерция и момент колёс сделают сами, клиент слетит с дороги и со всей дури впечатается в дерево, и можно будет, как ни в чём не бывало, катить отсюда подальше. На страх, на эмоции просто не оставалось времени, обочина приближалась неотвратимо, и Кирилл сейчас был бесчувственным, хорошо отлаженным механизмом – предположительно бессмертным, иначе и дёргаться не стоило. В памяти до тонкостей поднялось ощущение, которое должно было случиться в самом начале заноса, следом, заслонив его, в деталях всплыла схема привода тормоза, виденная лишь однажды, да и то мельком. И в голосе, казалось, звучащем где-то на задворках кириллова сознания, тоже не было ни страха, ни злобы, он спокойно и деловито излагал заказ: Христом-Богом, во имя Аллаха Милостивого и Милосердного, именем Будд и бодхисаттв прошлого, настоящего и грядущего, пусть случится так, что технари, в крайний раз обслуживавшие мою ласточку, не оставили в тормозной системе ни малейшего пузырька воздуха… В точно выверенный момент он сдёрнул ногу с реостата, через точно выверенную долю секунды коротко ударил по тормозам, и машина, уже хватанувшая обочину, вильнула и снова выкатилась на трассу. И пошла набирать скорость, именно в том темпе, который позволял держать без угрозы для жизни забившийся в рисунок протектора вязкий южноукраинский чернозём.

Так… Что мы имеем на данный момент? Покушение или угроза? Так, как это было реализовано – несомненное покушение. Но, может, никакой не спец сидит за рулём фуры, может, просто поторопился он сгоряча? И опять-таки, не надо обольщаться на свой счёт: прямо скажем, я не рождён для автогонок, спец не дал бы мне уйти. Если угроза – в ближайшее время следует ожидать звонка с деловыми предложениями, от холуёв Каленика. Всё как положено: давят на психику…

А вон, кстати, и они. Да, угроза. С какой радости настоящие киллера после такого эпического провала стали бы по-прежнему вести меня на почтительном расстоянии? Надо сообщить шефу…

Ни хрена они не ведут. Настигают.

Он скользнул взглядом по датчику заряда батарей, потянул было руку к кнопке пуска турбогенератора, но тут же отдёрнул её и выжал тормоз.

О, чёрт… Так вот почему Коля давеча не поехал через Новомосковск! Ремонт. Ремонт дороги. Сколько видел глаз в луче фар, дорожное покрытие было не исковыряно даже – срыто начисто, до насыпи. Стрелка объезда указывала на топорщившееся стернёй поле, и Кирилл послушно свернул, чувствуя уже, что ровно ничего это ему не даст. На грунтовке их, ублюдков, добрые старые ДВСы69 и спортивные коробки передач будут чувствовать себя вдвое уютнее, чем его электродвигатель, а главное – его незамысловатый вариатор70, рассчитанный на плавное изменение крутящего момента по обе стороны от себя. Его загнали в угол.

Зря его загнали в угол, ох, зря… Загнанный в угол следак генпрокуратуры, да ещё при исполнении, да ещё начинавший карьеру с самых низов, с оперов городских – это, я вам скажу, опаснейшая тварь… Кирилл выключил фары и освещение, подождал, пока последний из них съедет с дороги, остановил машину, выдернул пистолет и откинул плечевой упор. И, распахнув дверцу, поймал в коллиматор дорогу метров на пять впереди них, и полоснул очередью.

Да, стрелковой подготовки ему явно не хватало, ему только казалось, что он готов к тому, что будет дальше. Призрачные фиолетовые струи, вылетевшие из компенсатора, удержали «Миллениум» на прицельной линии, Кирилл ещё успел заметить, как земля перед машинами вздыбилась, будто поддетая титаническим лемехом, а потом отдача оружия с дикой силой швырнула его спиной на рулевое колесо. Подушка безопасности, тразумеется, не среагировала, и тогда рулевая колонка, умница, спасительница милая, сделала последнее, что могла: срезала стерженьки фиксаторов и сложилась под ним, и он въехал лопатками в торпеду, затылком в стекло – пребольно, но уже не опасно. Когда он снова смог видеть, позади дыбилась многометровая туча поднятого грунта. Даже основательно подсохнуть успевшего, наверное, потому что то тут, то там она вспыхивала блёстками в лунном свете.

Кирилл со стоном плюхнулся в кресло, потянул руль на себя и дал газ. Машину безбожно водило на грунтовке, но сейчас это было уже не важно. Никакое это не предупреждение, его пытаются убрать. Никакой это не Каленик, это – те самые, обеспеченные и шибко идейные, а раз так, то сейчас они станут стрелять. Заднее стекло и спинка кресла – плохая защита от автоматной пули, но из автомата попасть в него ночью ещё нужно очень уметь. Огнемёт или лазер – чепуха, первый не для таких дистанций, а второй не для автомобилей. Заряд «Миллениума»… По закону «Миллениумы» пока есть только у десантно-штурмовых батальонов и контрразведки СБУ, да ещё несколько штук – сейчас, временно – у прокуратуры. Но что, чёрт возьми, у нас делается по закону? Господи, только бы у них не оказалось «Миллениума»! Ну, ещё полсотни метров не оказалось бы, ну, ещё для верности десяток, а вот теперь всё, даже если он у них есть – пусть подавятся, на такой дистанции гиперзвуковая пуля сгорает полностью. Или преследуют? Нет, отстали. Да, собственно, их и не видно ещё, пыль не успела сесть. Но гони, брат, гони, не высовывай голову из-за кресла, шальная пуля – она такая шальная бывает… Мокрый, как мышь, Кирилл утёр пот со лба, отпустив было на миг рулевое колесо, но тут же ухватился за него снова. Видимо, аварийный демпфер колонки спас его ценой собственной жизни: лишившись опоры рук, руль тут же бодренько съезжал вниз. Километра через два объезд снова вывел его на трассу, он загнал машину на кстати подвернувшийся длинный подъём, запустил турбогенератор и остановился. Отсюда всё было видно, как на ладони, и можно было выгрести из бардачка какие-то то ли сломанные ручки, то ли светкины заколки для волос, и, кряхтя от боли в спине, поддерживая рулевое колесо ноющим затылком, сунуть их в отверстия фиксаторов на колонке, и аккуратно обломить торчащие концы. До Запорожья сойдёт. И можно было позвонить Буйволу, поднять его среди ночи и порадовать захватывающей ковбойской историей. А потом выслушать тревожные отеческие наставления, которые в сухом остатке пока сводились к «держись, родной», «срочно перешли запись регистратора» и «действуй по обстановке, тебе виднее».

Никто его больше не преследовал. Кроме, разумеется, собственных навязчивых мыслей. Кирилл покрутил ручку проигрывателя, но тот безнадёжно молчал. Бабочки на нём уже не было.

Нет, всё-таки это могли быть и не они. Это могли быть послушные идиоты, которым приказы давались дистанционно, пошагово и без пояснений. Возможно, в расчёте как раз на то, что Кирилл в конце концов озвереет и откроет огонь, и заденет кого-то из них или положит, и вот это уже будет искомый скандал, громкий, толстый, развесистый… Чёрт побери, ну почему деяния самых развесистых идиотов сплошь и рядом до тонкостей похожи на работу изощрённых профессионалов?! А ведь он мог задеть переднюю машину… Нет, не мог. Хорошее всё-таки оружие «Форт-Миллениум», хоть и суровое донельзя, и имеющее явно излишнюю скорострельность в автоматическом режиме… Ладно. Каких ещё гадостей можно с этого всего ожидать?

Унылейшие предположения и опасения вились в голове Кирилла, и только когда он въехал уже в Запорожье, уставшее эго его взбунтовалось. Да ёлки-палки, прохрипело оно, какого рожна ты грызёшь себя? Ты победил. Была погоня, такая, как виделась тебе когда-то в детстве, были хитрые ловушки, из которых ты вышел живым и почти невредимым. Были твои ловкость и ум, могучие, совершенные, а если и не таковые – были счастливые случайности, такие счастливые, какими исключительно и мнились тебе когда-то случайности – не кисни, чёрт тебя возьми, гордись, радуйся, ты лучший! Не радостно? Ну ты и лох!..

Номер в «Театральной» всё ещё числился за ними с Колей. Поднимаясь по лестнице, Кирилл почувствовал: вымотался. Поэтому первым делом он влез под душ, и, смыв лишнее, с мазохистским наслаждением перекрыл горячую воду. А когда макушка под ледяными струями начала конкретно неметь, вылез, энергично растёрся махровым полотенцем (своим, не гостиничным, они, оказывается, ещё и кой-какие шмотки свои вчера забыли здесь) и голышом выскочил из душевой, пружинисто подсигивая и молотя кулаками пустоту. Ничего ещё не кончилось, ещё, как минимум, рабочий день впереди. Капитан-капитан-улыбнитесь… то есть майор, конечно, а не капитан… поскольку без этого вам до вечера не дотянуть. А тем более до подполковничьих звёздочек, которые, если всё пройдёт как надо, где-то там впереди уже маячат.

Кирилл позавтракал по-спартански в ресторане на первом этаже (в смысле, не мерзкой похлёбкой с кровью, которая так ужаснула во время оно беднягу Ксеркса, а тем незамысловатым, что нашлось в столь ранний час), переоделся должным образом и сгрузил шефу запись регистратора. Ни черта они, конечно, не разберут в ночной съёмке, но приказ есть приказ. И совсем уже собирался выключить компьютер, но тут в кармане тихо пиликнул телефон.

- Па, ты от компа далеко? – сдавленным голосом заговорщика осведомился Сашка. – Загляни в свою почту. Всё, пока.

Кирилл заглянул.

«… читали многочисленные люди и меня хвалили… ваша бл…ская критика… просто компенсируите, чего не заслужили в собственной семье… нах… никому не нужная мазня, которую вы считаите картинами… мешаите моему духовному росту, а всякий кто, мешает моему духовному росту нужно поставить на место или уничтожить… мненее таких жалких существ мне не интерено…»

И так далее. А через строку, курсивом: «Светлана в ауте и в трауре всю ночь, и продолжает».

Ёханый бабай, это же Артурчика письмо мне сынуля переслал! Влез, свинёнок, в мамкину почту! А в мою, кстати?.. А чему ты удивляешься, а чего ты ожидал от сурового отличника-первокура с кафедры системного анализа? Если тигрица желает вырастить достойного тигрёнка, пусть не надеется, что хвост её останется в целости… Ох ты, господи, как круто всё развязалось, хорошо, что так быстро, но плохо, что так круто, и как плохо, что меня там нет, бедная Светка. И не свяжешься ведь с ней сейчас, не подставив Сашку! Вот же свинёнок…

На улице летела уже и тут же таяла мелкая снежная крупка, и сквозь неё, подкрашивая пейзаж в золотистый тон, светило утреннее зарево с той стороны неба, которая ещё не была захвачена плотной и ровной лавиной облаков. Картина дополнялась негромким, но яростным матом, изливаемым с архаичного гранёного столба ранней пташкой орлом-электриком. Кирилл решил было, что это уж явно лишнее, но оказалось – нет, это было вполне уместное предупреждение: спустившись на стоянку, он обнаружил, что толстые стрелки амперметров системы подзарядки мёртво лежат на нулях, а датчик заряда его ласточки по-прежнему высвечивает жалкие четыре столбика. И Кирилл возмутился было – про себя, но искренне – отсутствием в четырехзвёздочной гостинице собственного генератора, и тут же с исступлением это возмущение задавил. Во-первых, до Института вероятности было рукой подать. Во-вторых, неужто Институт, поглощающий энергию, как истомившийся верблюд воду, не поделится со следователем генеральной прокуратуры. В-третьих и главных: ну что это за постыдное брюзжание перед десантом в иной мир! Ведь совсем недавно, кажется, перспектива отправиться в неведомые етеня исполнила бы его пламенным энтузиазмом… Стыдись, скалолаз, ты киснешь!..

Стоянка Института была на две трети пуста. Кирилл закатил машину на то самое место, которое они позавчера с Колей занимали, и, захлопнув дверцу, огляделся перед дальней дорогой. Всё здесь, кроме погоды, было абсолютно таким же, как давеча, и несчастный кэч71 всё так же одиноко покачивался в бухте под набирающим силу ветром. Правда, голос, ответивший ему и распорядившийся по селектору пропустить, был совсем другим, высоким и звонким. Поднявшись в директорский кабинет, Кирилл застал там его – голоса, а не кабинета – владельца. И по тому, с каким уютом оный владелец расположился в директорском кресле, отметил, что тот отнюдь не лишён здорового честолюбия и в обозримой перспективе метит, скорее всего, именно сюда.

- Здравствуйте, Кирилл Дмитриевич. Меня зовут Карл Кириллович Возницын, я заведующий отделом резидентурных программ, будем знакомы. Вами теперь буду заниматься я.

- Простите, а Алексей Степанович…

Визави улыбнулся то ли смущённой, то ли довольной улыбкой.

- Алексей Степанович… хм… не может сегодня. Вчера ведь был последний день конгресса. Фуршет… Ну, вы понимаете. Физиология наших гостей в основном повторяет человеческую один в один, и… хм… этиловый спирт действует на всех одинаково. Ну и… Шеф уже не тот, что прежде. А когда-то мог оставить под столом любого. Но будьте справедливы к нему: как бы то ни было, он заслужил отдых. Он решил ваш вопрос. С полпинка, совершенно феерическим образом. Никогда не догадаетесь, как именно.

Ну, не томи, подумал Кирилл. Возницын улыбался, закусив губу, потом, не выдержав, искренне расхохотался.

- Простите… Это была классическая подначка на «слабо». Позавчера, на вечернем заседании, он прямым текстом изложил вашу действительно непростую задачу. Как пример непростой задачи. Во всеуслышание. Ну, и гостей наших зацепило… Надо сказать, что и нам уже есть чем похвалиться, но по-честному – они ведь почти все далеко нас обогнали… В общем, решено было для пробы объединить усилия. Так что вам не придётся прыгать по вероятностям, отталкиваясь от нашего филиала. Вам предстоит делать пересадки в Институтах иных миров.

- Ничего себе, – медленно произнёс Кирилл. – Это что же получается? Мы здесь, у себя, скоординироваться не можем, а с чужаками, значит, договориться оказалось легче? Дикость какая…

- Вы не правы, Кирилл Дмитриевич. Спросите у директоров транснациональных корпораций, почему они транснациональные, и вы сами убедитесь, что не правы.

- Умгу… А заодно есть гарантия, что следственные органы обращаются к вам за помощью в первый и последний раз. Поскольку каждый раз тревожить своими мелкими проблемами иные миры, конечно же, постесняются.

Возницын склонил голову, с интересом взглянул на Кирилла.

- Хм… А вы прирождённый аналитик… Да, может быть, и такую мысль Алексей Степанович в голове держал. Во всяком случае, уже беседуя с вами, он не мог не знать, что степень близости вероятностных миров, необходимых вам, не так уж и велика на самом деле… Ну, ладно. Ближе к теме.

Он смёл улыбку с лица и выпрямился в кресле.

- Вероятностные миры, в которых вы будете проводить наблюдения, будут похожи на наш. Во всяком случае, вы не настолько долго будете там пребывать, чтобы заметить существенную разницу. Миры же, в которых вам предстоят пересадки… Там вы, конечно, будете находиться ещё меньше, и увидите от силы их лабораторию, но они могут быть очень непривычными. Помните, что в любом случае там вам ничего не будет угрожать. И не удивляйтесь. Не то чтобы это было некультурно, или… Вам предстоит серьёзная, вдумчивая работа, и поэтому не давайте повода тому, что увидите, выбить вас из колеи. Я не могу сейчас сказать конкретно, с кем именно вы будете работать… то есть знаю, конечно, но рассказывать – займёт очень много времени, и это к вашей задаче не имеет никакого отношения… Они могут говорить на искажённом или вовсе непонятном языке. Они могут оказаться – или показаться вам – не людьми. Там может оказаться иной состав атмосферы, у неё могут быть иные оптические свойства – в общем, всё может быть. Там, чёрт возьми, везде может быть по колено воды… Помните: всё, что кажется вам угрожающим, таковым не является, а всё остальное вас не касается. Далее. Скажите, насколько серьёзна была охрана Паулы Горриаран в тот день, когда она была убита?

- Никакой у неё охраны не было, – горько сказал Кирилл. – Она даже нашу охрану отослала. Принципы, видите ли…

- Уф-ф, уже легче. Скорее всего, и там у неё охраны не будет. Но, во всяком случае, вам не следует лезть на глаза каждому встречному. Не светитесь. Во-первых, из этических соображений: вас могут принять за преступника или свидетеля, и это усложнит их расследование.

- Во-вторых, чтобы не изменить как-нибудь историю того мира…

- Во-вторых, из соображений безопасности: вас могут попросту убить, как нежелательного свидетеля. А изменить чью-то там историю… Бросьте, это же вам не какие-то мифические путешествия во времени! Если бы всё было так серьёзно, мой отдел вовсе не существовал бы: путешественник путешественником, но резидент не влиять на мир пребывания не может в принципе. У нас с этим просто: если в мире появился гость и слегка его встряхнул, значит, так этому миру суждено было. Так что можете всласть сходить с тропинок, давить бабочек…

- Встречать самого себя… Слушайте… – Кирилл взглянул, изумлённо задрав брови, на завотделом. – Но ведь если мы тут такие умные, если нам пришло в голову искать улики в иных мирах – значит, с высокой долей вероятности и другие тоже!

- Браво. У вас здоровое воображение. В том смысле, что оно хорошо дружит с логикой. Да, теоретически, в нулевом приближении, так и должно быть: толпа идентичных десантников, возникающая в одном и том же месте в одно и то же время по одному и тому же поводу. На самом же деле…

- Ну да, я понимаю. Похожих миров очень много, и вероятность того, что иной Кирилл Перебыйнис выберет именно этот…

- Не в том дело, скорее всего. То есть и в этом, наверное, тоже… Расчёт десантирования всегда выполняется отдельно для мира посещения и отдельно для личности десантника. И мы пока не знаем до конца, зачем именно это делается. Так было положено по методике Коршунова, а мы ведь от неё недалеко ушли. Во всяком случае, теоретики не нашли ещё в расчётах логической линии, указывающей, что методика изначально была направлена на то, чтобы избежать, так сказать, встречи с самим собой. Понятно, что линия эта должна быть. Для того, например, чтобы два… хм… плотных материальных объекта не возникли одновременно в одном и том же пространстве, хотя вероятность этого исчезающе мала даже в масштабах полного набора вероятностных миров. Но это, собственно, единственное соображение… Да и потом, что в этом такого? Как будто изначально непонятно, что где-то там наверняка есть твой двойник… К тому же такие вещи случаются. Редко. В среднем, по всемирной системе Институтов вероятности – раз на двести двадцать с чем-то десантов. Я хотел потом предупредить вас, на всякий случай, но вы успели раньше… Ладно, давайте не будем отвлекаться.

Возницын провёл ладонями по лицу, поднял глаза к потолку.

- Четвёртое… или нет, третье. В данном случае артефакты, относящиеся к делу, изымать из иного мира запрещено категорически.

- Ну, разумеется.

- Четвёртое. Вы, я вижу, вооружены…

- Понятно. Не стрелять.

- Стреляйте. – Возницын фыркнул. – Если возникнет ситуация, если родится вдруг у разумного человека такая глупая блажь – стреляйте на здоровье. В смысле, на поражение. Миры достаточно близки, чтобы в них преступление оставалось преступлением, убийца – убийцей, а самозащита – самозащитой. Только, я думаю, ситуаций вы постараетесь не создавать, а блажь у вас не возникнет. Во-первых, потому что в нашем мире от того ровно ничего не изменится, во-вторых, потому что им это опять-таки усложнит расследование, и для вас это должно быть очевидно. В-третьих, это лишний способ засветиться, о чём мы уже говорили. Но себя защищать, в случае чего, вы можете и должны, запомните.

Возницын посмотрел на часы и поднялся, и Кирилл, для которого пункт по поводу усложнения расследования не был таким уж очевидным, решил не уточнять.

- Пойдёмте, пора.

- Погодите, – удивился Кирилл выбираясь из кресла, – я думал, будут ещё какие-то сугубо технические вопросы…

- Сугубо технические вопросы, Кирилл Дмитриевич, возлагаются на вашего сопровождающего. Или вы думали, что мы выпустим вас одного? Курс десантной подготовки, даже для сотрудников, работающих в иных вероятностях на подхвате и от случая к случаю, длится три месяца с хвостиком.

Он бережно, с любовью затворил массивную дверь директорского кабинета, повернул в замке большой архаичный ключ.

- Кстати, о сопровождающем. Как бы это вам сказать… В общем, наградил вас шеф кадром… Нет, не туда, направо, пожалуйста.

Было этому Возницыну сейчас явно неловко, даже его походка, казалось, мнётся: он выбирал, то ли идти вровень, то ли приотстать, то ли наоборот. Ну, подумал Кирилл, что у нас плохого?

- Странный парень, очень странный. И не сказать бы, что плохой десантник – хороший десантник, грамотный, проверенный. Но на серьёзные дела мы его как-то не посылаем. Философ он. Доморощенный. Убеждённый и увлечённый. Так и ждёшь от него чего-нибудь… Не думаю, чтобы он стал мешать вам, но если вдруг что – вы уж его не слушайте. Это ж умом тронуться можно. Причём на свои темы он выводит разговор мастерски, и сразу становится навязчивым, а главное – дьявольски убедительным. Не принимайте всерьёз.

- Понял, – отозвался Кирилл и с облегчением вздохнул. – Ничего, мне не привыкать. Я всё-таки работаю с людьми давно, среди них разные попадались. И философы были, и шизофреники с эзотериками – всего было.

- Ну, вот и хорошо.

Они прошли по крытому переходу между корпусами, миновали две стеклянные двери, слишком претенциозно смотревшиеся на фоне кафельного пола и порядком уже устаревших газоразрядных светильников, Возницын свернул и толкнул казематную стальную створку.

- … Не сюда, он должен успеть сориентироваться. Восточнее биостанции, у забора…

- … Маринка, внимательнее, ты в жёлтый сектор залезла…

- … Граждане-товарищи, у кого данные по температуре?..

Всё было так, как и представлял себе Кирилл: напряжённо, делово, с кривыми на экранах и даже с дизельпанкового вида конструкциями по углам. Субботние трудяги-учёные надышали, согрели воздух энтузиазмом, втянулись в работу. На вошедших отреагировал лишь один, торчавший столбом посреди помещения, затянутый в камуфляж (как, впрочем, и Кирилл), и именно к нему Возницын деликатно направил ведомого.

- Знакомьтесь, Кирилл Дмитриевич, это Виктор Васильевич, ваш сопровождающий.

- Можно просто Виктор, – отозвался парень. – Кирилл Дмитриевич, пройдите, пожалуйста, за ширму, разденьтесь и всё – оружие, одежду – на весы. И потом сами на весы.

- Да, верхнюю одежду вам придётся сменить, – торопливо вклинился Возницын. – Ваша, конечно, тоже хороша, но наш камуфляж подобран идеально, специально под задание. Ботинки только можете оставить… Альпшуз, небось?

- Они самые, НАТОвские, – заверил Кирилл.

- Хорошая штука, всё мечтаю себе купить… И свитер оставьте здесь: всё-таки там, куда вы направляетесь, середина сентября, бабье лето.

- Вот те раз! – удивился Кирилл. – Погодите, историческое время – понятно, но реальное-то время, сколько мне известно, во всех вероятностных мирах движется с одинаковой скоростью!

- Всё верно, – сказал Виктор. – Только не во всех мирах планета имеет одинаковый наклон оси. Так-то. А чтобы вы представляли себе масштаб расчётов – учтите ещё для начала, что выбирались миры, в которых Паула Горриаран оказалась в Украине и на Хортице не тогда, а именно сегодня. Прибавьте динамику политической обстановки, учтите, что преступление не раскрыто, а следовательно, логика событий весьма смутна – и будете иметь примерное представление о том, что мы сделали для родной генпрокуратуры. А также не мы и для неродной.

Это могло быть брюзгливым напоминанием, что Кирилл оторвал их от дела. Это могло быть попыткой заинтриговать профана масштабом решаемых Институтом задач. Это могло быть подначкой, проверкой – да мало ли чем ещё… Чем было на самом деле – понять было невозможно. Выражение лица десантника, пока он говорил, не изменялось ничуть. Один рот двигался. Парень будто прислушивался к чему-то. Кирилл, ничтоже сумняшеся, списал это на предстартовую собранность профессионала.

- Да, самое главное, – спохватился голос Возницына за ширмой, – возьмите это и наденьте на левую руку. Можете не взвешивать, прибор стандартный.

Кирилл послушно надел, и с трудом натянул на стандартный прибор рукав камуфляжной куртки. Немаленький он был, и только через минуту вспомнилось, на что он похож. На компьютер технодайвера он был похож.

- И как этим пользоваться? – спросил Кирилл, выходя из-за ширмы.

- Вам – никак. Это викторовы заботы. Универсальный прибор десантника, модель первая и, собственно, последняя. Тоже, кстати, подарок из иных миров, их всего две штуки, и обе у нас. Ни скопировать его мы не можем пока, ни разобраться до конца, как он работает. Регистрирует маршрут, определяет точное положение перехода, распознаёт степень близости вероятностей, сопутствующие параметры… Главное – экстренную связь обеспечивает. И есть подозрение, что тогда, когда мы поймём, как он это делает, мы автоматически получим методику прямого наблюдения. Пока что нам доступен только десант – а это сплошь и рядом ненужный риск. Уж в вашем-то случае точно.

- Внимание, даю обратный отсчёт! – оглушительно раскатилось в зале. Говоривший, видимо, пользовался микрофоном. – Пятьдесят. Сорок девять. Сорок восемь…

Напрасно Кирилл поглядывал на конструкции в углах: переход, туманное нечто, фактурой напоминающее шестиметрового охвата полупрозрачный дубовый ствол, появился прямо в центре зала, в пустоте.

- Шестнадцать. Пятнадцать. Четырнадцать…

Виктор вздохнул и неспешно побрёл туда, с прежним своим отсутствующим видом. А вот Кириллу каждое число, падающее в тишину лаборатории, казалось, прибавляет мурашек под кожей. И им всем, наверное, это хорошо заметно, подумал он. Понты, конечно, но всё равно неудобно как-то, нужно поддержать реноме…

- Слушайте, – он повернул голову к Возницыну, улыбнулся как мог спокойнее, – я вот читал, с чего это всё начиналось, и вот всё хотел спросить… Люди эти, самые первые, из мира, где не бывает счастливых совпадений – они пришли тогда к нам? В книге об этом ни слова…

- Пришли, – успокоительно усмехнулся в ответ завотделом. – И очень скоро. Вы, кстати, с ними встретитесь, хотя не с мальтийским филиалом, конечно. Только они не были первыми, первые из известных нам приходили ещё в двадцатых годах прошлого века… Ну, всё. Счастливо вам!

Сопровождающий окончательно растворился в переходе, Кирилл с силой выдохнул, закрыл глаза и тоже шагнул…

Солнце висело над строящимися высотками правого берега, слепя глаза и нежно, по-осеннему, согревая лицо. От стволов могучих осин тянулись по прошлогоднему палому листу, по куртинам трав длинные тени, но уже шагах в двадцати от опушки кроны деревьев, устав за день играть солнечными бликами, отбрасывали в глубину леса сплошной лесной полусумрак. А дальше, вспомнил Кирилл, тень снова должна отступить, там должно быть озеро, в конце затоки, в нём водятся караси величиной во всю сковородку, и наглые прожорливые чёрные бычки, из-за которых этих карасей так трудно поймать. Он оглянулся, но ничего не увидел за разросшимся тёрном и облезлыми сучьями бурелома. Безобразие, подумал он, так и не окультурили Хортицу. Всё как три десятка лет назад. Как в детстве. Красота…

- О чёрт, прямо на солнце, я же их предупреждал, – тихо сказал за его спиной Виктор. – Право, двадцать шагов, марш.

Плевать ему было на красоту. Он сам наводил красоту: мазал рожу жировым камуфляжным карандашом. Ну, точно, всё как в детстве, подумал Кирилл, сейчас будем играть в войнушку.

На стоянке, невидимой за деревьями, скрипнули тормоза автомобиля, захлопали дверцы, загудели бодрые голоса. Кому-то там предстояли две недели отдыха в университетском профилактории. Или, что то же самое, несколько дней работы на университетской биостанции – собственно, профилакторий и биостанция давно уже представляли собой одно целое. Кто-то там был страшно этим доволен, и Кирилл его хорошо понимал, и одобрял, и завидовал. А Виктор – нет: им ведь нужно было через стоянку, мимо ворот, пройти в этом дурацком камуфляже незамеченными и снова раствориться в зелени, но уже с западной стороны… Пятнисто-полосатый десантник-философ выждал, пока на стоянке всё стихнет, огляделся и тихо сказал через плечо:

- За мной. Интервал два метра. Пошёл.

И скользнул под упавший ствол, и Кирилл в последний момент успел-таки ухватить его за куртку…

Ей не полагалось выходить, или уж, во всяком случае, ей не время было выходить, но она вышла. Ей не полагалось быть здесь, но она вышла именно здесь, на восточный балкон второго этажа отдельно стоящего коттеджа биостанции, со стороны леса. Правда, она была в том самом платье, в котором ей полагалось быть: снежно-белом, резко оттенявшем волнистые чёрные волосы, смуглое лицо, перечёркнутое круглыми ленноновскими очками, и кисти рук. Медленно-медленно Кирилл добыл из кармана регистратор, включил его и аккуратно нацепил на лоб.

Ничто её не брало. Её не взяла кровавая каша африканских войн, из которой она вынырнула не далее чем две недели тому. Её не взяли шестнадцать, в общей сложности, лет тюремного заключения в самых поганых уголках планеты. Не взяли перелёты в прицелах зенитных автоматов, переезды в заразных вонючих вагонах и переходы по болотам, кишащим ядовитыми тварями. Паула Горриаран, Махатма Ганди двадцать первого века, феерический результат слияния испанской и немецкой крови стояла, облокотившись на перила балкона, выгнув тонкий и гибкий, как ивовая ветка, стан и улыбалась, вглядываясь дальнозоркими глазами в буреломный хортицкий лес. Только едва заметные отсюда продольные складки на шее честно признавались, что не за тридцать ей, и даже не под сорок – под шестьдесят, а если быть точным, полные пятьдесят девять. Без сомнения, она была исключительно фотогенична, и потому, наверное, фотокоры разнокалиберной прессы и операторы новостных программ не особо усердствовали, а зря: на экранах и обложках журналов она всё-таки выглядела старше, чем по жизни. Да, подумал Кирилл, за такой должны идти. Если шли за скрюченным полуголым йогом Ганди, за ней тем более должны идти, под знамёна, под пули, лавиной, до победного конца. Напрасно мы сюда явились. И, чёрт возьми, как замечательно, что мы напрасно сюда явились. Её поселили в коттедже, а не в главном корпусе, где она была убита. Она вышла на балкон, хотя убита была в помещении. Здесь она останется живой. Это не тот мир.

- Это не тот мир, – шепнул он в спину Виктору. – Мы можем возвращаться.

- Можем, – так же тихо отозвался провожатый. – Через двенадцать минут. Ждём перехода. Заткнись. Замри.

Кирилл послушно замер.

В следующий миг за спинами у них громыхнул выстрел. Судя по звуку – не менее чем из кремнёвой, царских времён уточницы, рассчитанной на полкило дроби. Судя по произведенному эффекту – не менее чем из шестифунтового единорога. Картечь выбила из стен коттеджа облако кирпичной пыли и штукатурки, оконные стёкла, не успевшие даже звякнуть, раздробило и внесло в комнату. Паулу Горриаран отшвырнуло в открытую балконную дверь, и Кирилл успел заметить, что белые одежды её мгновенно стали тёмными.

Он резко обернулся, отметив мельком, что провожатый его не дёрнулся даже, так и сидел под стволом, скрючившись в три погибели, будто происходящее его абсолютно не касалось. Хороший десантник, со злобой подумал он, опытный, проверенный, холодная задница… Терновник за спиной равнодушно пошевеливал листьями, Кирилл нашарил взглядом пятнышко измочаленной листвы и ободранных веточек, откуда, несомненно, и вылетел заряд (чем же это они её, интересно знать?), наметил линию выстрела и метнулся к ней, вытягивая шею. И успел-таки заметить в просвете зелень, колыхнувшуюся не в такт. Оп-па… Ясно. На них классический травяной камуфляж. Ну что ж, тем лучше. Лоскутья этого камуфляжа они непременно оставят на буреломе и терновнике, и на таком, чёрт возьми, терновнике они непременно оставят ошмётки собственной кожи. Более того, в глубь острова – а хотя бы и к Днепру вдоль протоки – они оттуда могут выйти только по берегу озера, а там грязь, на которой их следы будут чёткими, как гипсовый слепок, и такими же стойкими. Не миновать им грязи, и не миновать им прохода между озёрами, заросшего камышом, вон там, отсюда видно верхушки, и если они шевельнутся, их можно будет не глядя, одной очередью… «Форт» обжигал бок, просился в руку. Кирилл, опомнившись, мысленно приструнил себя и снова опустился на корточки.

Ладно. Они хорошо наследили. Следствие обещает быть недолгим. Жаль только, что – их следствие, а не наше. Не тот это мир.

Виктор, против ожидания, стоял в рост и преспокойно рассматривал биостанцию в инфракрасный бинокль.

- Заметят, – зло предупредил Кирилл. Десантник, не отрываясь, отрицательно качнул головой.

Никто, ровно никто не отреагировал. Хотя, казалось бы, такой грохот кого-нибудь да должен был заинтересовать. Не было и здесь у Махатмы Ганди двадцать первого века ни охраны, ни спутников, а первый этаж коттеджа, судя по уныло повисшим шторам и пустоте на подоконнике, никто не занимал.

Отмаявшись положенные минуты, Виктор взглянул на свой прибор (первой и последней модели), сориентировался и поманил Кирилла за собой. Переход возник не на том самом месте, но поблизости, и они шагнули в него, и вышагнули, и вот этот переход показался Кириллу гораздо более резким: из солнечного сентябрьского дня в холодный пронзительный свет ламп, к окну, в котором была бухта и голые осины, и снежная крупа, но не было яхты.

- Добридень вам, панове, в нашій хаці, усєм разом!

Да, эти, видимо, действительно обогнали родимый Институт серьёзно… Никаких проводов, никаких громоздких конструкций по углам и над головой: два пульта размером с больничную тумбочку и три поставленных панорамой здоровенных экрана, вот и вся обстановка. Но людей – несомненно, людей, ясно видимых в воздухе с привычными оптическими свойствами, и, разумеется, безо всякой воды по колено – здесь было больше раза в два. Людей доброжелательных, любопытных и весёлых. Наверное, просто пришли полюбоваться на первый (или всё-таки не первый уже для них?) совместный проект Институтов разных вероятностных миров: нечего было делать такой ораве за двумя пультами. И понять их, видимо, было бы легко, если бы не сыпали они между собой с такой скоростью, если бы не пшекали так густо полонизмами и чуть помягче произносили глухие согласные. Детина в легкомысленном цветастом свитере, похожий и не похожий на давешнего завотделом резидентурных программ, помавал руками, приглашая их к экранам.

Проше, панове, проше. Бардзо, пробачте, бо вше ніц часу нема. Зара будемо ся дивити.

Кирилл ещё ничего не успел сообразить, но провожатый его, отдёрнув рукав куртки, уже ткнул пальцем в правую нижнюю кнопку под экранчиком, и меланхолично сообщил:

- Народ, отметьте там себе: минус один переход. Нам организовали наблюдение.

Из белого пластикового пола поднялись седалища, напоминавшие барные стулья, Кирилл с провожатым уселись, и вся гопкомпания расположилась за их спинами, жарко дыша и переговариваясь шёпотом. К пультам, как успел заметить Кирилл, так никто и не подошёл.

Боковые экраны остались серыми, осветился средний, но и его было достаточно, при таких размерах и с таким разрешением. На нём нарисовалась биостанция, край леса и солидный, до правого берега, кусок Днепра, вид сверху. По воде бежала рябь, кроны деревьев поматывало ветром. От ворот вдоль главной аллеи биостанции проносило облачка пыли, но отдыхающим, выгревавшимся в шезлонгах под главным корпусом, в окружении столиков с фужерами, экзотических цветов и распяленных на цветных шнурах побегов плюща, это, видимо, кайф не ломало. Кирилл шарил взглядом по экрану, стараясь ничего не пропустить на картинке, которая была всё же слишком большой. И он непременно пропустил бы нужное, просто не успел бы, если бы за спиной не всплеснулись приглушённые голоса.

- Оно де воно, ля того берега, дивіться!..

- Бачу, добже…

- Еге, і я бачу: осьо, на глибкому…

Под правым берегом, на тёмном пятне, отмечавшем днепровский омут, вздулся небольшой водяной бугор. Вода стекала с него, и когда стекла совсем, когда привиделась Кириллу на том же месте впадина – всего на миг, пока проходила там волна чуть крупней прочих – он понял, что это такое, и через долю секунды понял всё.

Адаптивный камуфляж! Тысячекратно повторённая коробка фокусника, позволявшая видеть сквозь себя, не будучи пустой… Программа эта загнулась ещё в двадцатом веке: не было и не предвиделось электроники, способной мгновенно реагировать на изменение хода световых лучей, способной мгновенно создавать перед преградой изображение того, что было за ней. Никому это не нужно было, кроме военных, а военные перестали финансировать исследования, убедившись, что танки их, пехота, геликоптеры и прочий подвижный смертоносный инвентарь по-прежнему видны, хоть и в совершенно экзотическом виде. Тому же, что было малоподвижно и велико, адаптив попросту был не нужен, поскольку обнаруживалось оно врагом преимущественно средствами, не нуждавшимися в свете. Вот как, например, подводной лодке, даже если она из класса малюток…

И квадрокоптеру, отделившемуся от лодки и шедшему, несмотря на ветер, по строгой прямой к биостанции, камуфляж не слишком помогал: видно его было. Но это – сверху… Тем же, кто был на биостанции, струйчато переливающийся корпус дрона и винты, ометающие призрачные круги в воздухе, не будут видны просто потому, что солнце в глаза. Вот тебе и среди бела дня… Хорошо момент подобрали, суки, а главное – быстро, загодя такое предприятие не распланировать.

- Оно, он воно, пливе!..

- Та не пливе, летить!

- Ага, бачу. Ти диви, яке падло, цо то вони вигадали!..

Кирилл открыл было рот, и парень в цветастом свитере понял его без слов, и громыхнул:

- Шістнадцять – дванадцять, збільшення чотири! Той… відставити! Збільшення вісім!

И это, подвешенное под брюхом квадрокоптера, на которое быстро наползал экран, Кирилл тоже узнал. Химический лазер, не армейский, геологическая модель. Чешский. На четыре заряда. Всё правильно, пользователи и хаяли его в основном за то, что он ультрафиолетовый, что луча не видно, а в прицел в тесноте выработок, пещер и шурфов не всегда есть возможность смотреть… Падло ободрало с него фабричный корпус, прикрыло пластинами адаптива, но оптику, конечно же, прикрыть не могло, видно её. Только что толку, если опять-таки солнце в глаза. Разве что когда он… Оп-па, вот оно, началось, пошла реакция, высокой температуры адаптив не переносит…

- О, видко тепер… Лазер це, хлопці!..

- Он, посіріло все: гріється, стріляти буде…

- Та вше! Оно, дивись…

- Цо – дивись, ніц там нема, вше холодіє…

Интересно, сообразили ли они, что одним философом, гражданским лидером и прекрасной дамой только что на свете стало меньше? А впрочем, что им, не на этом же свете… Дрон возвращался, Кирилл расслабился было и потянулся стереть пот со лба, но тут же снова выпрямился и подался к экрану: на призрачной лодке откинулся лючок, из него высунулся волосатый мужик в чёрной заношенной майке, ухватился за что-то невидимое и принялся это что-то остервенело трясти. Что-то там явно не так у них пошло. Ну-ка, и теперь их никто с биостанции не заметит? Нет, не замечают…

- О, вилізло, паскуда!..

- Отепер би його чимсь по макітрі… Шкода, ет, шкода, цо спостереження…

- То є, безперечно, москалі…

- Цур тобі з тими москалями, та не пхайся, бо зара я ти пхну!..

Мужик нырнул в лодку, так, видимо, и не добившись своего, на захлопнувшуюся крышку уселся призрак дрона. Секунда – и только маленький, меньше полуметра водоворот остался на воде, а потом исчез и он.

- Трифон Кирилович, час на десант, – громко сказал кто-то позади.

- Та зажди, дай ни ще хвилину. Ке, дай сюди, я сам… – Цветастый свитер, сидевший, оказывается, рядом с Кириллом и тоже поедавший глазами экран, отобрал у кого-то дистанционный пульт, нацелился. Изображение померкло, потом возникло снова, но уже в неестественных радужных цветах, скачками становившихся всё ярче и контрастней. Пытается выделить рельеф дна, догадался Кирилл, хочет посмотреть, куда лодка пойдёт теперь… Нет, ни черта не видно.

Та Трифон Кирилович, є перехід, нумо скоріш!.. – не успокаивался голос. Цветастый свитер резко поднялся и с сожалением отключил экран.

- Все, вуйки, пробачте, та вам час.

А вот Виктора рядом не оказалось. Когда Кирилл нашарил глазами туманно мерцающую колонну перехода – не у окна, у двери на этот раз – сопровождающий его почти растворился в ней. Он заспешил, и уже смутно видел, кто там его хлопает по плечу, кто ловит и сжимает искренне руку.

- Ну, щасти вам!

- Най вам пан бог помага!

- Ти вше ся тримай, цімбор, дай йом бісів!..

Быстрые ребята, подумал Кирилл, вышагивая на привявшую осоку. Зарядили, выпулили, всё… И, оглядевшись, добавил мысленно: и деловые… Институтская машинерия перенесла десантников прямо к месту событий, на берег, чуть выше по течению от пляжика профилактория, пустовавшего, видимо, по причине холодной воды. Кирилл с трудом углядел в зарослях вербы своего провожатого, нырнул под нависающие ветки, стараясь не хрустеть опавшими сучьями, и тоже присел. Прекрасно. Теперь они, по крайней мере, знали, куда смотреть. Это, конечно, если здесь всё повторится. А если нет?

Время тянулось медленно, час напряжённого ожидания казался, как минимум, тремя. Поначалу Кирилла это раздражало, а потом мысли его помимо воли унеслись туда, куда им, в общем-то, ещё рановато было: в тот чудный миг, когда он явится в контору, с полной ясностью в голове и с объёмистым багажом улик за пазухой… Да, раз не осталось следов преступления, значит, следы ложились там, где они долго не живут в принципе: на воду. И была же подобная версия: аквалангист. И отмели её только потому, что не мог аквалангист, не будучи семи метров ростом, ничего запульнуть в номер красавицы-аргентинки, на третий этаж, не говоря уж – прицелиться… Но подводная лодка – чёрт побери, кто бы мог представить?.. Стоп. Посмотри-ка на этот Днепр, вспомни свой и сравни. Та же ширина и те же берега. Примерно та же растительность, примерно те же донные осадки, по крайней мере, у берега. Примерно та же скорость течения… а хотя чёрт его знает, там же, выше, плотина… Нет, можно считать что та же, по крайней мере, на входе в Каховское водохранилище… А зачем тебе Каховское водохранилище? Чёрт, что же я имел в виду… А, вот оно: фарватер! У нас этот фарватер под водой ну никак не пройти: дно там чудовищно заилено, и рельеф его, созданный чертороями и противотоками за островками, запутан похлеще Критского лабиринта. И глубины, едва достаточные для самоходной баржи. И видимость в августе-сентябре на расстоянии вытянутой руки. И двухметровый слой жидкого ила, в котором сигналы сонара будут давать ошибку плюс-минус слон. Нет, никак там не пройти субмарине-малютке. И уж тем более ей не пройти незамеченной через шлюз Днепрогэса. Вот чёрт, они что же, здесь, прямо на месте её собрали? Стоп, да стоп же… Откуда ты знаешь, что это именно штатная малютка? Ты же её, по сути, не видел. Это может быть что-то уникальное. Это может быть самоделка, купленная у счастливого энтузиаста, никак не рассчитывавшего на чьё-то финансовое внимание. И, кстати, может быть, прямо здесь, в Запорожье купленная: ещё во времена моего детства был в крейсерском яхтклубе десяток таких ребят, рукастых и увлечённых. Нужно будет потянуть за эту нитку, прямо сразу, как только закончу с Институтом… Да нет, это не то. Их же, паскуд, должно быть трое как минимум: пилот, оператор дрона и человек, который приглядывает за обоими. Не может быть лодка на троих меньше стандартной разведывательно-диверсионной малютки, рассчитанной, между прочим, на двоих…

Они всплыли там, где и предполагалось. И дрон, похоже, дошёл до той же самой точки залпа, хотя здесь, в безветрии, летать ему было, наверное, гораздо проще. И мужик вылез из люка, как ему и было положено, и никто на берегу его снова не заметил, и, присмотревшись к нему, Кирилл тихо ахнул.

Да ведь эта поганая рожа уже сидит у нас, в Лукьяновском СИЗО! Сидит уже месяц, хотя по факту ему предъявлено что-то совершенно несусветное, а по сути, по делу Горриаран он, казалось бы, имеет железное алиби. Всё, баклан, нет у тебя алиби. Теперь я за тебя возьмусь. Вот как я за тебя возьмусь. И вот так я за тебя возьмусь. И даже вот так я за тебя возьмусь, а потом, когда всем станет ясно, кто ты такой, пусть-ка кто-нибудь возьмёт на душу западло по-честному снять побои… Виктор тронул его за рукав, молча указал на нарисовавшийся за кустами, едва видимый отсюда переход, и Кирилл обнаружил, что снова мокрый, как мышь. Да, нелёгкая это работа: быть свидетелем…

Как и рекомендовал Возницын, Кирилл больше ничему не удивлялся. И не потому, что рекомендовано было. Просто понял окончательно, что ему сегодня предстоит, и заставил себя поберечь рецепторы. Ни одна из точек пересадки не была похожа на другую, ни одно знакомое лицо не мелькнуло. А главное, нигде больше их так не принимали: в большей или меньшей степени, но чувствовалось этакое «навязались же вы на нашу голову». Где-то над ними откровенно подсмеивались, ехидно или зло, порой им приходилось ждать перехода часами, слушая исковерканную или вовсе незнакомую речь и ощущая абсолютный ноль внимания. Впору было взбелениться, но можно было и понять их, вынужденных в выходной день (а хотя не факт, что у них он выходной) по капризу своих корифеев пластаться для-ради нездешнего рядового десантника и нездешнего же чинуши, к науке вовсе не имеющего отношения. Кирилл выбрал второй вариант, и терпеливо ждал. Что любопытно, Виктор так и не попытался втянуть его в философские диспуты. Так же терпеливо и молча сидел, уставившись куда-то в бесконечность, и глаза у него были как у поющего на луну пса, печальные и отрешённые. «Это нехорошая печаль. Так печален бывает тот, кто завтра станет предателем», – вспомнилось Кириллу когда-то где-то читанное. Да ну, чепуха какая, каким-таким образом он может предать, ему и повода-то не представится… Сгинет эта печаль, когда придёт снова время действовать, когда рядовой десантник снова будет следователю генпрокуратуры тыкать и приказывать. Иначе и быть не могло: обратные переходы Виктор спокойно вычислял по своему прибору, а вот высадить их могли где угодно. И в конце концов высадили, сволочи, прямо на территории биостанции, на углу главного корпуса. Чуть не под носом у отдыхающих, и успевший уже сориентироваться Виктор ухватил Кирилла за левое запястье и втащил за угол, так, что едва не вывернул руку из плеча.

Изнуряюще медленно и осторожно, как богомолы к бабочке, они пробрались вдоль сиреневых кустов, скользнули в ивняк и выбрались на берег. Кирилл вздохнул с облегчением и решил поначалу, что и теперь всё повторится в точности, как уже много раз сегодня было, но берег, оказывается, был другим. Пляж профилактория теперь был дальше, у самого пищеблока. А перед ним, ни к селу ни к городу, пребывала двухметровая песчаная круча, поддерживаемая сверху сплетёнными корнями ивняка, снизу декорированная разросшейся осокой и хилым тростником. И оттуда ему махали рукой…

Кириллов альтер-эго, наверное, был покрепче духом, или просто глубже проникся реалиями вероятностных десантов: он не удивлялся, он улыбался приветственно и, прежде чем раствориться в растительности, показал Кириллу пальцы колечком. Наверное, и в его мире это тоже означало «о-кэй». Осока рядом с ним шевелилась не в такт, там тоже был свой сопровождающий, хоть, может, и не второй Виктор. Кирилл изумлённо повернулся к Виктору, но тот пристально рассматривал реку и ничего, видимо, не заметил, и истолковал кирилловы круглые глаза по-своему.

- Да, рельеф дна другой, – бесстрастно изрёк он, покивав головой. – Нет там глубины, там водоросли торчат. Они всплывут в другом месте. Скорей всего, у этого берега. Всё, замри. Я поднимусь выше.

Это если всплывут, подумал Кирилл, старательно замирая. Вот бы осталось время с двойниками нашими пообщаться. Хотя, собственно, о чём? Это просто рефлекс, врождённая человеческая жадность к чудесам: многим ли выпадало по-настоящему поговорить с самим собой?

Лодка действительно всплыла под этим берегом, через двадцать минут с небольшим, бесшумная, призрачная и по-прежнему никем на берегу не замеченная. Совсем рядом, метрах в десяти от тех двоих. Квадрокоптеру оставалось только подняться повыше, над ивняком, и он поднялся, и, наверное, снова попал, сволочь. Только адаптив, прикрывавший лазер, в этот раз стал не серым, а чёрным от нагрева, по всей длине, и Кирилл ещё не успел понять, что это означает, когда дрон накренился, довернул и отработал двумя зарядами по берегу.

Тот, другой, был сообразительней, но успел только подняться в рост, прежде чем луч ударил его под дых, а потом он беззвучно согнулся пополам, попятился и упал в воду, подмяв тростник. До ушей Кирилла долетел скрежещущий короткий вскрик, совершенно нечеловеческий, будто кто-то с размаху разбил о стену живого щенка, и дрон выстрелил ещё раз, и осока снова вспыхнула под лучом мгновенным пронзительно белым пламенем.

Смотри, приказал себе Кирилл. Смотри, не закрывай глаза. Это мог быть ты, но это не ты. Смотри за двоих. Не полагайся на регистратор: он тоже умеет видеть, но только ты способен обращать внимание.

Впрочем, обращать внимание уже было не на что. Да, в этот раз дрон не стал возвращаться, он разогнался и косо врезался в воду, подняв облачко брызг и раздробленного пластика. Так тоже могло быть, но искать спустя два с лишним месяца на дне обломки беспилотного квадрокоптера и осколки лазерных ампул – дохлый номер, да и не скажут они ни о чём. И из лодки, на сей раз, никто не показался, она сразу резво рванулась от берега, толкая перед собой зеленоватый водяной валик. Теперь нужно было ждать. Ждать, пока прибор сообщит Виктору, где отсюда выход, и он молча тронет подопечного за рукав. Или окликнет: он ведь поднялся выше…

- Виктор, – тихо окликнул Кирилл. Не дождавшись ответа, он осторожно выпрямился, стараясь не задеть взглядом горелую осоку под кручей, вытянул шею и заглянул в сплетение ивняка, и позвал снова, и снова зря. Хороший камуфляж. Ни черта не видно. Но теперь-то зачем он шифруется? Всё ведь уже кончилось. А впрочем, куда он денется: он сидит там, где кончаются его следы…

Не было его в ивняке. Действительно не было. Совсем. Более того, и признаков залёжки, откуда Виктор должен был за происходящим наблюдать (или просто скучать, выжидая), тоже не было. Следы вели через всю полосу ивняка на север, туда, где обрывалась ограда биостанции, а потом терялись в жухлой траве. Не кисло… И что дальше? Потерянно осмотревшись, Кирилл медленно поднёс к глазам свой прибор и, аккуратно прицелившись, ткнул пальцем в кнопку, которой давеча пользовался для связи Виктор. Или всё же не в ту?..

- На старте, – сказал прибор. – Слушаем вас.

- Это… следователь.

- Да, мы поняли, слушаем!

Помолчав секунду, Кирилл выпалил:

- Виктора нет!

- Погиб?! – ахнули на том конце.

- Нет. Не погиб. Он… ушёл. В северном направлении. Видимо, минут двадцать тому.

Прибор безмолвствовал.

- Эй, алё! – испуганно окликнул Кирилл

- Так… – жёстко сказал прибор. – Разбираться будем потом. Слушайте. Мы не знаем сейчас, где вы. Вам предстоит ещё одна пересадка, и из следующего десанта подбирать вас уже будем мы. Как только вас высадят, немедленно свяжетесь снами. Вы слушаете?

- Да…

- Дальше. Слушайте и запоминайте, только пока не делайте ничего. Сейчас вам нужно будет набрать пэй-пэй-сил…

- Простите?..

- Я говорю… о чёрт, вы же не читаете на унлаке… Ребята, кто работал с этой б…ской машинкой?

Прибор помолчал, потом заговорил женским голосом.

- Верхний ряд, вторая кнопка справа. На что похожа?

- На…

А чёрт его знает, на что это было похоже…

- На согнутую в дугу берцовую кость.

- Правильно. Это – «пэй». Второй сверху ряд, средняя кнопка. На что похожа?

- На символ частной производной.

- Всё верно. Это – «сил». Пэй-пэй-сил. Появится оранжевый круг на экране. Оставьте так, ничего не делайте, ждите. Если будет долго, если будет гаснуть – наберите то же снова. Когда вблизи появится переход, круг стянется в сектор, секунд через пять – в линию. Это – направление. Рядом с линией указано расстояние и… а, ну да, конечно, китайская грамота… В общем, у вас будет направление. Не неситесь туда сломя голову, найдите глазами, вы уже знаете, как это выглядит. Но постарайтесь успеть. Переход, я так полагаю, будет ждать не меньше полутора минут… В общем, не задерживайтесь. Всё ясно?

- Всё.

- Действуйте.

Вовремя… Не было на экране никакого круга, там сразу высветился сектор и, помешкав немного, стянулся в линию. Что характерно, указывавшую совсем не туда, куда ушёл десантник-философ. Тварь поганая, подумал Виктор, ступая в переход.

И был не совсем прав. В смысле – не буквально. Тварь ждала его по ту сторону. Тварь пялилась в переход своими горизонтальными зрачками и тихонько двигала светло-бежевой кожей на лысой голове, и, не дождавшись, даже не попытавшись заговорить, выбросила пред ясны очи Кирилла два длинных суставчатых пальца на четырехпалой лапе. Сделав над собой громадное усилие, чтобы не шарахнуться, Кирилл в ответ показал один. Собеседник потемнел кожей и отвернулся.

Жарко здесь было. Гораздо жарче, чем бабьим летом на берегу Днепра. Делать Кириллу снова было нечего, так что через пару минут он уже мог смотреть на аборигенов благосклонно и без внутреннего содрогания. Ну, лысые, думал он, обмахиваясь ладонью, ну, цвет меняют… Зато две руки и две ноги, и руки растут из плеч, а ноги – из задницы, которая тоже вроде бы на месте. Или это хвост? В общем, похожи на людей. Квартирный вопрос только испортил их… Рептилии, решил про себя Кирилл. Даже, скорее, земноводные. Хищные, судя по строению челюстного аппарата. А много ли ты знаешь о строении челюстных аппаратов? Да уж как-нибудь отличу хищника от травоядного. Но, сколько я помню, по всем законам биологии не могут хищники создавать цивилизацию, не дадено им. Или, может, это только у нас так? Или, может, здесь просто некому больше? Суровая, должно быть, цивилизация… А ну как они меня сейчас съедят?

Не было тут никаких разговоров, энтузиазма и фамильярных жестов. К Кириллу обращены были обтянутые одинаковой тканью спины, напряжённые, неподвижные, согнутые над пультами. И новый знакомец его прохаживался за ними туда-сюда, как надсмотрщик на хлопковом поле какого-нибудь южного штата. И всяческие «Маринка, внимательнее» здесь не приняты были: шеф просто молча закатал какой-то нерадивой (или нерадивому, чёрт их разберёт) увесистый подзатыльник могучей лапой. Кстати, пальцев у них было по пяти, как и положено. Начальник, видимо, просто пострадал где-то когда-то. Сотрудники откусили, наверное, подумал Кирилл. Лично я бы откусил такому…

Здесь переход выглядел иначе: просто облаком сероватого дыма. Начальствующий звероящер подошёл к нему и указал, по-прежнему молча, а потом вполне человеческим жестом протянул гостю покалеченную лапу. И оказалась эта мокро блестящая лапа совершенно сухой и горячей, как утюг.

Его снова высадили на виду. То ли думали, что он благоразумно поменяет цвет, а скорее просто иного варианта не было: не оказалось здесь широкой зелёной зоны перед корпусом, аллея шла прямо по берегу, только с севера плавно изгибалась, обходя сиреневые заросли. Кириллу оставалось только вжаться в пыльный куст, молясь про себя, чтобы не заметили. Он не сразу решился поднести прибор ко рту. По счастью, говорить в него почти не потребовалось.

- Северо-восточный угол территории биостанции, проволочный забор, – тут же зачастила машинка. – Конец забора со стороны Днепра. Там пятачок вытоптали, кому лень бежать до клозета. Место закрыто со всех сторон. Сориентировались?

- Да.

- Минут через десять мы создадим там переход и будем поддерживать его постоянно, пока вы там находитесь.

Из прибора долетели неразборчивые возмущённые голоса, и кириллов собеседник рявкнул – мимо микрофона, но так громко, что затаившийся Кирилл обмер:

- Отставить, я сказал! Переключите коммутатор на общую линию и возьмите из сети всё, что сможете! Потом оправдываться будем, сейчас нет времени пересчитывать: он без сопровождающего!

И снова, потише:

- Переход там будет постоянно, понятно? Подтвердите.

- Есть, понял.

- Как только отнаблюдаете – сразу туда. Заметят вас – хер с ними. Понятно?

- Да.

- Всё.

Всё, подумал Кирилл. Ещё раз честно отпахать, и всё. Нужно немного податься вправо, чтобы видно было. Указанное место, похоже, будет прямо за спиной. Можно сорваться в любой момент. Вот интересно будет, если какой-то засранец влезет прямо в переход за этим делом…

Ему было отлично видно реку и корпус, он не проглядел водяной пузырь, всплывший на сей раз не у того и не у этого берега, а прямо на фарватере, но секундой раньше увидел белое платье на балконе третьего этажа. Вышла-таки…

Она была не одна. Кирилл, вынужденный стрелять глазами в обе стороны, всё-таки узнал её спутницу. Курастикова. Детская писательница и телеведущая детских же программ на центральном канале. Господи, она-то здесь откуда взялась… Было им обеим жарко, обе они обмахивались цветастыми веерами и обе смеялись. И, казалось бы, чего можно ожидать от толстой этой крашеной блондинки, кроме «дорогие детки, надо слушать маму»? Ну откуда ей знать, как выглядит адаптив, как выглядит выходное окно геологического лазера, как должны смотреться на фоне солнца круги бешено вращающихся винтов дрона? А вот поняла же, что не всё ладно, ой как не всё ладно, и успела-таки невежливо затолкать свою новую подругу в угол объёмистым задом, и заслонила собой…

Что-то сломалось в нём. Он не чувствовал себя совершенно. Он оглох, и единственное, что гулко, как в высохшем колодце, звучало в его голове – голос какой-то неисправимо рациональной и оптимистичной частички собственного сознания. Не дёргайся, ласково увещевал он, ну на что ты сейчас годишься такой, ну что ты куртку-то рвёшь, дурашка, там же под пуговицами ещё молния, и рукоятка «Миллениума» не там, выше она, под самой подмышкой, только ведь ничего это не изменит, ни здесь, ни там, ты же знаешь… Кирилл видел, как над погрузившейся лодкой беззвучно взлетают фонтаны воды, взбитые гиперзвуковыми пулями, и как чуть погодя из глубины лениво всплывает пятно соляра, и сиротливо покачивается в этом пятне чёрная подплавовская пилотка. И только пилотка эта, совершенно невозможная здесь, всплывшая, наверное, из какого-то военно-патриотического фильма времён застоя сказала, наконец, Кириллу, что всё это ему только привиделось, как тому стрижу бражник.

Удержался, надо же… Он снова чувствовал – пот на теле, тяжесть «Миллениума» в руке и боль в надорванном ногте. Он уже слышал – отчаянный крик аргентинки, в котором мешались испанские и украинские слова, тревожный гуд голосов у входа в корпус… Паула Горриаран, живая и, похоже, невредимая, в кроваво-пятнистом платье, держала на колене изломленное дымящееся тело и звала на помощь. Как будто не убедилась за всю свою бурную жизнь, или поверить до конца не могла из-за врождённой своей дурацкой человечности, что с такими повреждениями не живут ни секунды. Кирилл смахнул со лба и спрятал в карман регистратор, скользнул за кусты и направился берегом к забору, увязая в песке негнущимися ногами.

Можно было расслабиться: всё сделано. Но именно теперь, когда всё, что должно, было сделано, расслабиться не получалось… Девять из десяти случаев дали практически одинаковую картину преступления, семь из десяти – совпали в деталях. Да, но был ещё один случай, совершенно не такой, и значит, не было гарантии, что в его мире всё не окажется опять-таки не так, что всё не было напрасно. Даже не то что гарантии, а… Кирилл не мог сформулировать, да, собственно, и не видел смысла, не будучи специалистом. Ему просто виделась монетка, девять раз из десяти упавшая орлом. Как она, скорей всего, упадёт в одиннадцатый раз? По крайней мере, решил он, я всё сделал, честно, как было указано, я получил результат. Да, но если этот результат – пустышка?

Двенадцать трупов. Один из которых, кстати – я сам. Последняя надежда генпрокуратуры, почти отец-одиночка, муж униженной в лучших чувствах женщины, единственный сын кончающегося в клинике сердечника… Или там, откуда он пришёл, всё у него было не так?

Двадцать шесть, как минимум, ублюдков, отпущенных живыми. Или всё же двадцать шесть тех, чей умысел потом доказать было бы проблематично, и чья вина, по сути, так и не возникла бы? Ведь сколько раз уже так было… в моём мире… Да какая разница, в каком мире… Ты был там, это главное… Да чёрт возьми, в конце концов есть закон! Всё сделано без нарушения закона. Но тогда откуда это ощущение какой-то громадной, глобальной подлости? Или это тоже фундаментальное свойство цивилизованного мира? Этакая плата за этику, законность и смиренное признание того, что никто никогда не будет знать истину целиком, что любая правда неизбежно будет конвенциональной, а любое предвидение – с точностью до…

Всё это, должно быть, отражалось на лице Кирилла в полной мере, так что лица, встречавшие его в лаборатории Института, тут же пригасли, в секунду утратив нетерпеливый интерес, азарт и облегчение. Возницын быстро подставил Кириллу стул, спросил участливо, вполголоса:

- Досталось вам?

- Да уж…

- Но есть результат?

- Есть. Какой-то результат есть. Наверное, то, что надо.

- Сплюньте.

- Тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить…

Давешняя Марина осторожно сняла прибор с руки Кирилла, тут же, присев на корточки, втиснула его в гнездо какого-то чемоданчика, с экраном и тарабарскими надписями над кнопками и верньерами – надо думать, на этом самом унлаке, или как его там. Сотрудники окружили её и толпой двинулись к столам под окнами. С Кириллом остался Возницын.

- Кирилл Дмитриевич, – извиняющимся тоном начал он, – я понимаю, что вы вымотались, но я должен задать вам несколько вопросов.

- Касательно… сопровождающего?

- Да. Вспомните, пожалуйста, когда вы контактировали с ним в последний раз, когда потеряли его из виду?

- Во время предпоследнего десанта.

- Это я знаю. Сколько времени прошло после момента высадки?

- Я не могу сказать точно. Примерно – тридцать-тридцать пять минут. Менее чем через две минуты после того, как мы вышли на берег, в точку наблюдения, я видел его в последний раз.

- Дистанция от точки высадки?

- Около семидесяти метров.

- Ого… Вы семьдесят метров прошли за полчаса?

- Прокрались за полчаса. Нас выбросили почти на виду у всего пансионата.

- И что было дальше? Как вы потеряли его из виду?

- Обыкновенно. Он приказал мне оставаться на месте и сказал, что сам поднимется выше, в заросли.

- И?..

- И всё. После наблюдения я его уже не нашёл. Нашёл его следы. По которым было ясно, что ни черта он не наблюдал, ушёл сразу.

Возницын в затруднении пощипал подбородок, опустил глаза.

- Кирилл Дмитриевич, вы уверены, что сразу?

- Уверен. Я ведь всё-таки следователь, Карл Кириллович, и мне уже сорок, из которых почти половину…

- Ох ты, дьявол, – выдохнул женский голос у окна, и Возницын порывисто обернулся на этот голос, забыв о Кирилле.

- Что там, Марина?

- Курсовой сектор памяти прибора молчит. Загрузочная программа тоже не отзывается. Сектор вышел из строя.

- Погоди, как так – не отзывается?

- Молча, – зло отрезала девушка.

- А прибор Виктора по-прежнему…

- Да, по-прежнему, – устало сказал другой голос. – Даже не пингуется.

Марина распихала сотрудников и подошла к следователю.

- Он касался вашего прибора? – резко спросила она.

- Кажется… Самого прибора – нет. Во всяком случае, никаких манипуляций… Но за руку он меня хватал, пришлось. В тех обстоятельствах это было естественно.

- Марина, Марина, – успокаивающе загудел завотделом, – ты что же, всерьёз думаешь…

- Да что тут думать, – взорвалась девушка, – всё ясно как божий день! Он уничтожил память о маршруте, чтобы мы его не нашли. Ушёл. Их сиятельство с достоинством удалились. Решил, что в другом мире его бредятину оценят. Мыслитель, говна-пирога!..

- Перестань. Повреждён только курсовой сектор, другие элементы работают нормально. Или нет?

- Да, конечно. Нормально. Во всяком случае, тесты проходят.

- Марина, чтобы прицельно вывести из строя часть системы, нужно эту систему знать. Её даже наши теоретики ещё не знают, даже приблизительно. А Виктор не теоретик и близко. Не по его мозгам такая задача.

Марина фыркнула и отвернулась.

- Что, собственно, произошло? – поинтересовался Кирилл. – В смысле, чем это может грозить?

- Да вам, в общем-то, ничем, – вздохнул Возницын. – Вы ведь вернулись. А вот нам – неприятностями хтонического масштаба. Из двух уникальных приборов один потерян. Найти его нет никакой возможности, потому что второй повреждён. И не просто повреждён – утрачена информация о вашем маршруте. Ценнейшая, трудно восполнимая информация об эксперименте как таковом. Мы не знаем, где вы побывали. Не знаем, где его теперь искать. Теоретически мы могли бы обратиться в… ну, в те Институты, в пункты пересадки. Да только если бы знать, в какой именно. А перебрать их все – это потребует столько энергии, сколько нам за год не дадут. Да и потом, искать одного человека в целом мире, человека, который, по всему судя, найденным быть не хочет аж никак…Если бы хотя бы знать, что с вашим прибором произошло!

- Ну, это-то легко, – сказал Кирилл. – Виктор ухватился за него и рванул. С силой, достаточной, чтобы меня отнесло метра на два. Если это нужно, можно попробовать воспроизвести…

- Ай, бросьте! По нему можно прогнать большегрузный поезд, без малейшего вреда. Он может корректно работать в расплавленном серебре и в жидком азоте. Из него даже изотопную батарею невозможно вынуть в полевых условиях, только в лаборатории. Ваш прибор, скорее всего, отказал по естественным причинам, но я ума не приложу, как Виктору удалось вырубить свой…

Всё это мило, подумал Кирилл, и всё это меня не касается. За исключением исчезновения человека, да и то – косвенно, по привычке. Хотя… Вот это был бы подарок для Каленика: следователь генпрокуратуры ушёл с сопровождающим и вернулся один. Зарезал. Зарезал и съел.

- Кстати, насчёт Виктора, – назидательно сказал он. – А то мы всё о приборах.

- Да, и это ещё морока будет – мама дорогая. Но ведь он не погиб, не потерялся из-за нештатной ситуации. Он ушёл. По своей воле. Какая разница – там, здесь… И это может подтвердить следователь генеральной прокуратуры, находившийся при исполнении.

- Ну, разумеется. Хотел бы только попросить вас, если возникнут вопросы, не обращаться ко мне непосредственно. К моему начальнику, если вас не затруднит. Я не хотел бы, чтобы это как-нибудь затронуло наше расследование… ну, вы понимаете.

- Хорошо. Ваши контакты у нас есть, а мой… – Он вынул кошелёк, достал из него подгулявшую визитку. – Я вас очень прошу, если вспомните что-то, что покажется существенным… В смысле, такое, что даже вам, неспециалисту, покажется существенным… А впрочем, это так, хватание за соломинку.

- Как бы там ни было, спасибо вам огромное. – Кирилл встал, машинально одёрнул камуфляжную куртку, как пиджак. – От имени генеральной прокуратуры Украины. Вы знаете, я, пожалуй, пойду. У вас тут, я смотрю, и без меня дел невпроворот, так что если я больше не нужен…

- Да, конечно. – Возницын рассеянно пожал Кириллу руку. – Извините, что так вышло.

- Да ничего, бывает хуже.

Уже выходя в двери, Кирилл расслышал брошенное в пространство вполголоса:

- Ох, сомневаюсь…

Поставить автомобиль на подзарядку он, конечно же, запамятовал. Плюс к тому, он и одежду, оказывается, сменить забыл: так и остался в институтской, «идеальной специально под задание». Ладно, как-нибудь в другой раз, подумал Кирилл. Теперь ведь я – бесценный регистрирующий прибор их небывалого эксперимента, не оставят они меня в покое, просто пока деликатничают. Вот ещё мне морока. Только бы не дёргали, пока идёт расследование. Ладно, Буйвол с ними разберётся, если что… Он вывел автомобиль на Набережную, осторожно, как зелёный курсант водительских курсов, попетлял по тёмным улицам и загнал его на стоянку отеля, отметив попутно, что вычурные сталинки центрального проспекта, фанатично оберегаемые местными властями, сияют затейливыми фонариками и гирляндами, как четыре десятка лет назад. Да и раньше, наверное… Запорожье всегда отличалось этим: готовиться к новогодним праздникам очень загодя, а местами и вовсе не снимать парадную форму весь год. Этакая компенсация за дикую свою ядовитую промзону в центре города. Ну и, наверное, немного понтов: Днепрогэс всё-таки, хрен ли нам экономить. А вот Институту не хватает…

Он поднялся по лестнице, нога за ногу добрёл до номера, снял ботинки и немедленно уселся за компьютер, предвкушая, как сейчас суконные формулировки доклада приведут его в надлежащее служебное равновесие. Можно было, конечно, сперва позвонить в контору. Можно было также сразу сбросить им запись регистратора. Тогда позвонят они, непременно что-нибудь нужно им будет тут же уточнить. Но это же ж с ними говорить надо будет… Не хотелось говорить. По причине усталости. Из детской подспудной обиды через это вот всё прошедшего на тех, кто просиживал, наверное, задницу в кабинете. Из геройской гордыни… да нет, это вряд ли. Ну-с, начнём благословясь. «Двадцать пятого ноября две тысячи тридцатого года, я, старший следователь генеральной прокуратуры майор Перебыйнис Кирилл Дмитриевич, при содействии администрации и сотрудников Запорожского филиала Международного Института вероятности (поименный список с указанием степени участия и уровня осведомлённости в Приложении №1), провёл запланированный следственный эксперимент по делу об умышленном убийстве с признаками международного терроризма гражданки Аргентины тысяча девятьсот семьдесят первого года рождения Паулы ла Серна-и-Горриаран номер ковырнадцать. Запись служебного регистратора прилагается. Имею доложить следующие результаты…». Музыка же, а? Гоголь, блин, Амосов, блин, Гомер…

Закончив, он отослал всё скопом на адрес конторы, копии – на персональную служебную почту Буйволу и Женьке Борисову, выключил компьютер и упал на кровать, раскинув руки. Вот теперь можно было и позвонить. Хоть и не хотелось по-прежнему. Тем более что час ночи. А можно было ещё немного подождать и, расслабившись, вспомнить пока что-нибудь приятное. Очень приятное. Ну вот, например…

Давешние приключения и двое без малого суток на ногах дали себя знать: он проспал до половины одиннадцатого, мёртвым, без сновидений, сном. Собственно, он спал бы и дальше, если бы не чёртов телефон, глухо вякавший и вибрировавший в кармане маскировочных штанов. Первым делом вспомнилось, что сегодня воскресенье, и только потом, когда Кирилл успел основательно разозлиться и, как следствие, проснуться окончательно – что нынешние его дела не признают выходных и они вполне в своём праве.

- Да, слушаю вас.

- Доброе утро, Кирилл Дмитриевич. Ты спал?

- Нет, конечно, – с оскорблённым достоинством рецидивиста на допросе отреагировал Кирилл, как будто Буйвол уличил его в чём-то преступном.

- Ладно. Так, во-первых, включи телевизор, сейчас новости будут. Во – вторых…

Кириллу пришлось-таки подняться: пульт обнаружился в другом конце комнаты, на журнальном столике.

- Во-вторых, есть вопросы по отчёту. Ты указал, что регистрирующая аппаратура Института была повреждена и информация о вашем маршруте – то есть о местах, где проводился следственный эксперимент – утрачена. О том, какие последствия это может иметь, ты не написал ни слова. Это никуда не годится.

- Ай, шеф… – Кирилл досадливо скривился. – Да никаких последствий это не будет иметь. Тем более что в доказательную базу всё равно не войдёт, вы же понимаете. Этот следственный эксперимент актуален только и исключительно для хода расследования. Ну, если так уж это вам мозолит глаза – выкиньте это из отчёта и забудьте.

- Э, нет, так не пойдёт.

Ну вот, начинается… Был, был у шефа такой пунктик: если специалист отметил что-то не важное, значит, это не важное очень важно, иначе он бы его не отметил. Молодых сотрудников это раздражало страшно, поскольку всегда выглядело как мелочные придирки. Даже опытных коробило, хотя они-то имели случай убедиться, что Буйвол в конце концов сплошь и рядом таки оказывался прав.

- Хорошо, я уточню всё подробно, – обречённо вздохнул Кирилл.

- Это тебе, Кирилл Дмитриевич, так сказать, горькая пилюля для профилактики. Чтобы ты не возгордился, раздолбай. Теперь о хорошем. Ольшанский раскололся. Полностью. Поёт, как кенар, только успевай записывать.

- О, класс!.. Жаль, что не у меня. Кто с ним сейчас работает, Остриков?

- Нет, не Остриков. Навыки коновала тут уже не нужны. Зора его допрашивает. Показала ему пару фото похуже, с твоего регистратора, дала понять, что он вляпался, что если и выйдет отсюда, путь ему будет только на кладбище – и пошло-поехало…

- Ну, это радует, – задумчиво протянул Кирилл.

- Это не всё. Пока ты дрых, запорожские подводные археологи под чутким руководством нашего Борисова нашли лодку.

- Где?!

- Там, где ты и предполагал: на выходе в Каховку, в плавнях. И труп в ней. Ольшанский и напарник его, видимо, верно рассудили, что задаток – это всё-таки лучше, чем полная оплата плюс пуля в затылок, сработали на упреждение… Очень интересный труп, между прочим. Пресс-атташе российского посольства.

- Вот те раз, – удивился Кирилл. – Москали-то тут при чём?

- В том-то и дело, что не при чём. Посольство, конечно, крайне сдержанно, но, похоже, русские сами собирались повязать крысу, только мал-мало не успели. Мужик был крепко завязан на колумбийцев.

- Ну так а я о чём говорил! – обиженно вскинулся Кирилл.

- Всё ты правильно говорил, Кирюха. Твоя первоначальная версия пока подтверждается полностью, до запятой. Вот сегодня, даст бог, всё скомпонуем и подадим в Интерпол. Пусть теперь и они жопы почешут. А ты… В общем, прошвырнись по магазинам, присмотри себе новые звёздочки. И пару ящиков шампанского. Ты победил, коллега.

- Ну-у, Фёдор Фёдорович…

- Кайфуешь?

- Ага. Только как-то это всё так неожиданно…

Правда? Наполовину, решил Кирилл, прислушавшись к себе. Не было торжества, одна огорошенность пока.

- Ну, положим… О, вот оно. Глаза на экран, майор. Что видишь?

- Рекламу зубной пасты, – помедлив, недоуменно отозвался Кирилл. – А что?

- Да новости же, я сказал, первый канал, ну что же ты!.. – обиженно заорал в трубку Буйвол.

Кирилл послушно переключился. Пару секунд он осоловело смотрел на толкотню в сессионном зале Верховной Рады, потом на экране появилось лицо дикторши.

- Йому інкриміновано низку економічних злочинів, корупційні дії з використанням службового становища, організацію кримінальних угруповань, а також організацію насильницьких дій проти громадян та представників правоохоронних органів, – деловито сообщила она. – Переважною більшістю голосів було прийнято рішення про позбавлення його депутатської недоторканості. Незважаючи на активні протести опозиційних депутатів та спробу окремих народних обранців вчинити безлад, депутата Павла Васильовича Каленіка було взято під варту безпосередньо в сесійній залі Верховної Ради.

- Ну, как тебе? – довольно осведомился Буйвол.

- С ума сойти, – признался Кирилл.

- Это ещё не всё. Ты спросонья не поинтересовался, чем занят Остриков.

- Ну, и чем занят наш коновал?

- Снимает показания с тех уродов, которые гнали тебя прошлой ночью. Явились с повинной. Люди Каленика.

- Оп-паньки…

- То есть это они так думают, что с повинной. Дебилы – конченые, просто сил нет. Явно сговорились, но в показаниях путаются с самого начала. Так что предъяву получат уже сегодня.

- Хорошо я вам работу дал на выходные.

- Угу. Остриков то же сказал, слово в слово.

- Ясно.

- По голосу слышу, что ещё не ясно, – с удовольствием констатировал Буйвол. – Ну, всё. Наслаждайся пока, коллега, завтра встретимся.

Кирилл дал отбой, выключил телевизор и прислонился к спинке кровати. Так, подумал он, и что же мне не ясно, что шеф имел в виду?

Изначальная версия правильная. Та самая, которую весь отдел, включая Буйвола, порвал в мальтийские кресты. Теперь вот снимают шапки. Это приятно. Точнее, это злорадно.

Они нашли лодку. Нашли, откуда ноги растут у этого дела. Раскололи Ольшанецкого, или как там его, урода. И всё благодаря записи регистратора и отчёту. Моей записи и моему отчёту. Значит, всё было не зря. Это утешительно. Кстати, в яхтклуб всё-таки надо будет зайти, по поводу лодки, и Женьку Борисова взять, раз уж он тут…

Можно скинуть, наконец, львиную долю ответственности за расследование международного скандала на Интерпол. Теперь им, дармоедам циничным-скользким-толстожопым, не открутиться никак. Это справедливо, что, кстати, редко в этом мире бывает.

Равно как справедливо и то, что Каленик надо мной больше не нависает. Обидно только, что контакты дознавателя я не взял. Он теперь, наверное, больше у нас не появится, братишка-скалолаз. А впрочем… Ну, скалолаз, и что?

А вот то, что шакалы калениковы – таки его, как я, умничка, и предполагал – пришли сдаваться – это непонятно. Или Каленика вчера взяли? Но почему тогда об этом сообщили в первом блоке новостей?

Похоже, всё ясно. Можешь всё это повесить себе на ягдташ. Это не то, что шеф имел в виду. Это то, что Сашка мой имел в виду. А также тот, наверное, кто сказал: «и пораженье от победы ты сам не должен отличать». Не помню кто. И не помню, в каком возрасте. Всё вошло в привычную колею, и слава богу. Больше вроде ничего и не надо. И не хочется. Даже жрать. Правда, ласточку мою – тут уж никуда не денешься, Буйвол сказал: увидимся завтра – нужно отогнать в авторемонт. Рулевую колонку там привести в порядок, и вообще. А выеду я утром. Имею моральное право. Кстати, как там Сашка?

Он вывел автомобиль на проспект, прикинул, где будет пусть дорого ремонтироваться, но хорошо и быстро и, задержавшись под красным светофором, набрал сашкин номер.

- Ну, алё, – недовольно и сонно изрекла трубка.

- Привет. Спал, отпрыск?

- Ну, спал.

- Хватит. В твои годы я не валялся до полудня. Опять, небось, за компом сидел до двух ночи?

- Во-первых, насчёт поспать – врёшь, наверное, папан?

- Ну, слегка.

- Во-вторых, не до двух, а до полчетвёртого. И не за компом. За Светланой.

- Ну? – удивился Кирилл.

- Что – ну? Ну, вставил ей мозгов куда надо. Доказал теорему, что подлец не стоит сожаления независимо от того, что в него было вложено. Путём тензорной свёртки вывел, что благие намерения даже ведомого в ад характеризуют положительно. Напомнил, что, чёрт возьми, у неё есть любящая семья и, что особо существенно, даже потомок того же пола и незначительно младшего возраста. Правда, пришлось расколоться, что полазил в ейной почте, и это, я тебе скажу, было – туши свет, сливай масло!

- И что, слёзы кончились? – Кирилл едва не стоптал помеху справа, но успел выжать тормоз. Вот это да, подумал он. А ведь не с кого ему пример брать было: я собственную мать так и не простил. И не мог он не замечать, что во всём, что хоть каким-то боком его касается, я автоматически игнорирую любые светкины интересы. Светка всегда была – там, в том остальном мире, которому мы жёстко и азартно противостояли… И всё-таки смог я дать ему по максимуму, сумел воспитать. Он уже сейчас настоящий человек. Не просто не хуже – лучше меня. Вот теперь и помирать можно. Только не на проспекте: здесь движение…

- Угу. Кончились. Горькие. Начались умилённые. А также всяческие проявления материнского и сыновнего благорасположения. Ещё примерно на час-полтора.

- Слушай, дай-ка ей трубку.

- Так она на пленэр выехала. – Сашка со смаком зевнул. – Ты же знаешь, как у неё настроение зашибись, так её на природу тянет.

- Вот сейчас?! Слушай, ты бы сопроводил её, что ли. По такой погоде, да не спавши…

- Да ладно. На первый раз это было бы чересчур, тебе не кажется? Слушай, папан, я спать хочу. У тебя всё?

- Всё. Молодец. Держись там.

- Ты сам-то как?

- Супер. Дома расскажу.

Трубка пиликнула отбой.

А у меня вот наоборот: на природу – это когда хандра, думал Кирилл, загоняя машину в бокс автосервиса, разрисованный агрессивной рекламой в стиле рокерских клубов прошлого века. Вот что, сяду-ка я сейчас на маршрутку и смотаюсь на Хортицу. Самое лучшее средство. Сакральное место. Можно понять тех, кто на полном серьёзе утверждал, что Хортица – модель, на которой творец набивал руку, прежде чем взяться за сотворенье мира. Справедливости ради надо сказать, что в подтверждение приводились не традиционные, высокодуховные до пустопорожности соображения, а то, что на острове одиннадцать на два километра уместилось две геологические формации и четыре природные зоны.

Погода не особо располагала: плотная низкая облачность могла в любой момент разродиться холодным дождём или ледяной крупкой. Но на час-полтора рискнуть было можно. Тем более что ещё неплохо было бы сегодня связаться с Игорем (только не загодя: коллега имел дурацкую манеру затягивать телефонный разговор до невозможности, при том что в личном общении, как ни странно, болтуном его никак нельзя было назвать) и где-то после трёх нагрянуть вдвоём в яхтклуб по поводу лодки. Командоры в крейсерском сменялись традиционно редко, можно было надеяться застать всё того же, что и восемь лет назад, ехидного просоленного деда Стародуба. Личным кирилловым знакомством можно было добиться там толку – тем более сейчас, в воскресенье, в закрытую навигацию и поганую погоду, не располагающую к шкиперским сходкам – гораздо больше и быстрее, чем просто служебными корочками.

За окнами маршрутного такси мелькали вывески центральных магазинов, салонов и банковских филиалов, все почти новые и незнакомые, спешащие посоревноваться друг с другом онейроидной яркостью дизайна, пока их не затеняла листва разросшихся каштанов проспекта. Величественно проплыл парк воинов-интернационалистов и мемориал павшим во Вторую мировую. Промелькнули танцующие фонтаны площади Поляка, накрытые по осеннему времени претенциозными хрустально искрящимися колпаками, маршрутка вылетела на мост через железнодорожные пути и перед пассажирами развернулся во всей красе народный шедевр титанического масштаба, размашистый и высокий бетонный забор, отгораживающий сталинский пафос проспекта от суетливой пестроты частного сектора. Неведомые мастера баллона и трафарета по обыкновению не оставили ни одного нетронутого пятачка на нём, но надо было отдать им должное: композиция состоялась. Даже их менее сознательные и умелые собратья не решались тронуть её. Такое мог бы сотворить кузнец Вакула, если бы не был гоголевской выдумкой, или Брейгель, если бы мог подмешать к своим краскам изрядную долю южноукраинского юмора. В гармонии с маячившими на заднем плане архаичными дымовыми трубами, уже заткнувшимися навсегда, но ещё не убранными с глаз долой прижимистым руководством металлургических гигантов, картина сошествия в ад архангелов выглядела естественной и совершенно живой.

Схлынувшие кирилловы заботы оставили по себе изрядную пустоту. Он и не пытался заполнить её, он просто любовался своим городом, впервые за много лет. И таки залюбовался: пропустил остановку. И следующую тоже пропустил, и, очнувшись, устремился к двери только тогда, когда в ветровом стекле машины возник памятник запорожскому сталевару. Был сталевар как всегда сер, монументален, и в деснице его, по замыслу скульптора долженствовавшей прикрывать глаза идолища от жара домны, традиционно красовалась пивная бутылка от местных шутников. Впрочем, всё к лучшему: по правому борту монумента располагалась галерея, о которой Кирилл совсем было запамятовал.

Хозяюшка «Скрижали», невероятно тощая и восторженная белобрысая девица открыла дверь и при виде Кирилла искренне воссияла, сложив ладошки у груди.

- Господи, как вы вовремя, Кирилл!.. Кирилл, кажется, я не ошиблась?

- Кирилл. Здравствуйте.

- Ой, как всё удачно получилось! Тут как раз вами один очень хороший клиент интересовался…

Очень хороший клиент торчал столбом во втором зале, перед светкиным «Официозом». Был он в безупречной чёрной тройке, страусовой кожи туфлях, при галстуке и очках в массивной, отблескивающей тусклым агатом оправе. И очки эти он обратил на вновь прибывших не сразу. Точнее, обратил на Кирилла: окинул его взглядом с ног до головы. Было ясно, что армейские ботинки и камуфляж в картинной галерее не произвели на него благоприятного впечатления, но так же было ясно, что дело для него есть дело.

- Вот, – сказала заробевшая хозяйка и отпустила кириллов рукав.

- Хуберт Маасс, – представился клиент. – Здравствуйте. Насколько я понимаю, это ваша работа?

- Здравствуйте. Кирилл Перебыйнис, – сказал Кирилл. – Нет, это картина моей жены.

- Это всё равно. – Хуберт светт Маасс говорил с шероховатым прибалтийским акцентом, сдваивая согласные в самых неожиданных местах.

- Собственно, это одна из цикла картин…

- Это я уже понял. Я приобрету её. Скажите, где я могу видеть другие работы цикла?

- В Запорожье, в общем-то, больше нигде, – виновато пожал плечами Кирилл. – В киевских галереях есть ещё четыре, то ли пять, а остальные пока не выставлялись.

- Это плохо. Киев – это задержка, а я должен возвращаться, – констатировал деляга.

- Я могу показать вам фотографии, – сказал Кирилл, – но цвета, конечно, переданы неточно. Нет пока таких камер, чтобы… ну, вы понимаете.

- Это хорошо. Покажите, пожалуйста.

- Пойдёмте, пойдёмте в кабинет, там большой экран у меня, – засуетилась хозяйка, производя приглашающие пассы птичьими своими лапками.

Хуберт Маасс молча и вдумчиво пролистал светкин цикл, просмотрел ещё полтора десятка работ, встал и автоматическим движением поддёрнул галстук.

- Пан Перебыйнис, я очень хотел бы иметь деловые контакты с вашей супругой, – бесстрастно сообщил он. – Я хотел бы предложить ей свои услуги в качестве агента. Мой опыт в сфере продажи предметов живописи и скульптуры составляет на сегодня двадцать один год. Я работаю с аукционами и крупнейшими галереями искусств Прибалтики, скандинавских стран, Германии и Польши. В настоящее время я представляю интересы восемнадцати успешных деятелей изобразительного искусства, это почти предел для рядового агента. Но, как вы понимаете, я не рядовой агент, и, на мой взгляд, оставить вне сферы своих интересов творчество вашей уважаемой супруги было бы неоправданной… – он в затруднении потёр пальцы, подбирая слова. – Это было бы неправильно.

Хуберт Маасс извлёк из недр пиджака фундаментальную пластиковую визитку, протянул Кириллу.

- Если вашу уважаемую супругу заинтересует моё предложение, пусть она свяжется со мной в любое время. А чтобы у вас не было сомнений в серьёзности моих намерений, в следующий свой визит – это будет в начале февраля – я хотел бы приобрести весь цикл полотен, если он в той же ценовой категории.

- В той же, – заверил Кирилл. – Только он ведь ещё не закончен…

- Не имеет значения. Я хочу весь цикл, когда бы он ни был закончен. Ваша уважаемая супруга – мастер. Мастер не может работать не в полную силу… Теперь, прошу прощения, мне нужно ехать. График встреч довольно плотный. Всего вам хорошего. – Деляга не подал руки на прощанье, но отвесил короткие энергичные поклоны Кириллу и хозяйке галереи, и даже, кажется, щёлкнул каблуками. Из бывших военных, подумал Кирилл. Выправка не менее чем капитанская. Интересно, среди наших отставных вояк найдётся хоть один, разбирающийся в искусстве настолько, чтобы делать на нём гешефт?

- Ну, вот видите, как всё замечательно получилось, – зачастила хозяйка. – Погодите, пан Маасс, сейчас я упакую картину…

- Не стоит торопиться… э-н-н… пани. – Деляга уже уходил, Кирилл на автопилоте поплёлся за ним. – Примерно через полчаса я пришлю за ней шофёра и передам с ним чек.

Замок двери щёлкнул за ними, и Кирилл подумал: ох и свинтус же я. Надо было хоть для виду по залам походить, а я даже не попрощался. Как она, похоже, рада была, и уж точно рада за меня, а не за галерею свою, потерявшую на этой прямой сделке перспективу немалой накрутки. Ох и свин… Пан Хуберт Маасс нырнул в лимузин, Кирилл побрёл на остановку, с которой отходил в сторону Старого Днепра на Хортицу единственный маршрут. И, что характерно, тут же этот маршрут и подкатил.

Дорогу вдоль пансионатов он по привычке миновал быстро и не оглядываясь по сторонам. От чугунного (в прямом и переносном смысле) декора их оград, от плакатов с косноязычными угрозами и внушениями природоохранных органов, от неизменно вскрытой где-нибудь здесь островной канализации могло бы вывернуть даже начисто лишённого эстетической чуйки человека. Потом следовало выбрать между мощёной, но наглухо перехваченной ветвями разросшихся кустов каменкой и более популярной, но раскисшей по осеннему времени тропой вниз, к пляжу. Потом миновать сам пляж, подпорченный многочисленными кострищами, и выбрать один из трёх крутых подъёмов, скалящихся выходами гранита, равно безжалостных к обуви. И только потом можно было, наконец, восчувствовать. Восьмикилометровая тропа, окантованная замшелыми валунами, необлетевшим ковылём и мясистой зеленью могильника, вилась над кручами, ныряла в яры, бывшие когда-то родниками, и распадки, бывшие когда-то козацкими землянками и хранилищами зерна, забиралась на древние курганы и пологие каменные поляны, в заросли крапивы и конопли, в сосняки и дубовые рощицы и, миновав низменную лесостепную зону, упиралась в давешнюю университетскую биостанцию, в протоку за ней. А для не боящихся замочить гениталии на бродах – и далее, до Осокорового озера, основательно заросшего кувшинками, роголистом и занозистым краснокнижным чилимом, плотно освоенного непугливыми лысухами и чомгами, славящегося карасями, окунями и раками. Вот только соваться снова на биостанцию, после всего, что было вчера, совсем не хотелось. Ну его. И здесь, на скалах, отвесно падающих в Старый Днепр, хватало красоты и дикости. Кирилл заглянул за край гранитного отвеса, натянул куртку пониже и уселся на валун. И из полосы акаций над склоном вышли глупые хортицкие косули, переставшие различать его на фоне замшелого камня.

Не было в них ничего особенного: копытные как копытные. Может, потому, что были они не празднично рыжие, как на снегу и в летней зелени, а грязновато-коричневые. Может, потому, что безо всякой гордости и грации спешили выискать в жухлой траве и сожрать всё, что оставалось зелёным. И днепровская вода мёртво отсвечивала тусклым металлом, и башенный кран на правом берегу пронзительно поскрипывал под набирающим силу промозглым ветром. И камень холодил и резал зад сквозь все слои ткани, и мешал в подмышке ПСМ, который Кирилл за каким-то чёртом снова захватил с собой. Не принимала его сегодня Хортица.

Нет, не так, думал Кирилл, зябко кутаясь в куртку. Правильно Сашка заметил, только сформулировать правильно не смог. Не только в том дело, что каждая победа, каждая удача воспринимается человеком, нагулявшим какой-никакой жизненный опыт, как непременное начало новой борьбы и новых неудач. И не в том, что трудности, к примеру, турпохода, пусть и сознательно выбранные, но реальные и неприятные, имеют, как минимум, одиннадцать месяцев из двенадцати, чтобы забыться. А, к примеру, служебная рутина и семейные неурядицы – от силы месяц, да и то… И даже не в том, наверное, что не мальчик уже, элементарно устаёшь, и радоваться просто сил не остаётся. Об чём ты, мил друг, подумал, когда чудом увернулся от грузовика, когда по-ковбойски отсёк погоню на ночной дороге? О том, каким боком пришить этих говнюков к своему расследованию. А когда шеф, по сути, признал себя ослом, посулил звёздочки и сказал, что дело практически решено? О том, что тем скучнее будет теперь добывать оставшиеся факты и улики. А когда узнал, что служебное расследование над тобой больше не висит, и более того, что урод, его инициировавший, сам загремел в крытку? Пожалел, что не встретишься больше с парнем этим, судейским сынком. Это при том, заметь, что телефонов своих он не мог не оставить, и что при желании (а таковое желание, заметь, у тебя не возникло) ты всегда можешь выйти с ним на контакт. И так далее… И ладно бы это только твоих дел касалось. О чём ты думал, когда кент этот решил раскручивать Светку? О том, что будут ей теперь бабло и слава, и никогда больше не придёт ей в голову, что неудачница, что жила зря? Ничего подобного… Не просто сил нет радоваться – желания нет, вот что, а что ещё хуже – есть желание от всякого повода для радости немедленно отгородиться…

Телефон замяукал. Номер, высветившийся на экране, был незнакомым, и Кирилл с неудовольствием буркнул в трубку:

- Слушаю.

- Привет, Кирюха! – хрипло провозгласила трубка. Кирилл ахнул.

- Отец! Папа, как ты… Как ты там?

- Нормалеус! Ну, в смысле, я так чувствую, что нормалеус, а доктора, чудаки, не верят. Грозятся ещё три недели продержать.

- Приехать?

- Та не стоит. Всё у меня есть, не торопись.

- Ну а вообще как? Что докторша говорит?

- А я знаю? Она в основном говорит не со мной и не по-нашенски. Упоминала какой-то аборт, так что ребёночка мне не принесут, и слава богу, бо сиськи не отросли. Хотя, говорят, провалялся я без памяти ровно девять месяцев, день в день.

- Тебе точно ничего не надо?

- Та говорю ж, ничего! Надо будет – позвоню. Я у мамки твоей мобилу отжал, чтобы хоть какая польза нам с неё была. Ты-то сам как живёшь?

- Ой, па, это долго рассказывать. При встрече. Может, уже подполковником приеду.

- О, это круто! Ну, давай, Киря, не скучай. Не буду телефон разряжать, бо зарядки нету.

Кирилл полюбовался некоторое время служебной информацией на экранчике, а когда она пригасла, сберегая батарею, отрешённо подумал: так не бывает. Не бывает в этом мире столько прухи за один день…

И это всё? Офонарение и «так не бывает» – всё, на что ты способен?

Сорок лет… Где-то я читал, что стайное существо с физическими параметрами человека в природных условиях должно жить в среднем сорок лет. И сильно недоумевал, что же это высоколобые могли взять за объективный критерий оценки, чем отметили точку эту окончательную, сорокалетье. Теперь знаю. Точнее, теперь у меня своя точка есть. Нежелание радоваться. Почти сознательное. Порадовался – уступи другим, теперь это не твоё… Как живая клетка, которая звено за звеном откусывает теломер биологических часов ДНК и, дойдя до конца, перестаёт делиться и растворяет себя…

Чёрт возьми, но ведь здесь, вот сейчас, всё, что окружает тебя – только твоё! На скалах южной Хортицы и летом-то народу мало, из-за мелкого каменистого дна и практического отсутствия пляжей, а сейчас ты и вовсе один. Смотри, дыши, живи, радуйся. Полтора часа… (он взглянул на экран телефона) да, полтора часа только твои, а если хочешь, то и весь день. Игорь сам, небось, догадается навести справки в яхтклубе, и командора раскрутить сумеет не хуже твоего, не обидев старика, он же у нас крутой, но обаятельный… Ничего больше над тобой не висит сегодня.

Висит. Буйволовы вопросы по отчёту висят. Хорошо, сейчас мы их разъясним. Ничего от этого не изменится, наверное, но – а вдруг? Бывают же чудеса…

- Кто это? – с нетрезвым удивлением спросила трубка голосом давешнего завотделом.

- Это следователь Перебыйнис, извините за беспокойство.

- А, здравствуйте! Как там двигается ваше дело?

- Замечательно, благодаря вам.

- Ну, так уж и нам…

- Вам, вам, не прибедняйтесь. Есть только один вопрос, чисто теоретического плана. Вопрос такой. Объясните мне, пожалуйста, ещё раз, что это значит в вашем деле: утерян маршрут.

- Хм… Ну, то и значит: неизвестно, какие вероятностные миры посетил десантник. В плане научном это обесценило бы результаты практически полностью. То есть результаты, полученные в рамках задачи на десант, конечно. Но вам ведь нужно было решать совсем другие вопросы, для которых, если уж результат получен, не особо важно, где именно. Нам, в общем-то, тоже… Обидно, конечно, до ужаса, можно было бы много информации поиметь помимо основной задачи. А в плане её, родимой – тоже не слишком страшно: отрабатывались ведь не научные вопросы, а механизм возможного взаимодействия Институтов вероятности различных миров. Механизм сработал, вы всё успели и вернулись, всё нормально. Вот только если бы не Виктор, мать его ети…

- Погодите. – Кирилл говорил медленно, будто размышляя вслух, пытаясь нащупать занозу, вдруг возникшую где-то на периферии мыслей. – Потеряна информация, так сказать, обо всех пунктах наблюдения и обо всех пунктах пересадки. Обо всех.

- Да.

- Включая точку старта.

Трубка молчала, наверное, с полминуты.

- Ну да, – недоуменно отозвались наконец на той стороне. – Погодите, вы думаете, что… О господи! Да не берите в голову, не может такого быть! Чтобы вернуться не туда, нужно, как минимум, перепутать переходы, а значит, там же, в ближайшей окрестности, должен был совершенно случайно возникнуть ещё один, чужой переход… Ну подумайте, откуда ему там взяться! Вероятность такого события…

Трубка выпала у Кирилла из рук. Будто наяву увиделось: почерневший адаптив беспилотника; тот, другой Кирилл складывается пополам, прикрывая развороченный выстрелом живот и, шагнув назад, падает в воду; четвёртый, последний выстрел, которым дрон добивает его провожатого… И уже мнилось ему, что там, в ослепительной вспышке лучевого удара, мелькнул на мгновение серый прямоугольник институтского прибора, хоть и знал он прекрасно, что в луче геологического лазера даже алмаз мгновенно разлетелся бы вдребезги и сгорел. Вероятность события… Как они могут оценить вероятность события, ведь он же ничего никому не рассказал, даже в отчёт не внёс, память забыла, отбросила, защитила себя… Кирилл мотнул головой, прогоняя наваждение, и потянулся за телефоном, упавшим, по счастью, на мягкие подушки молодого могильника.

- … оценкам гораздо более опытных наших коллег, Институт возникает где-то в каждом двухсоттысячном вероятностном мире. И это только учитывая миры с более или менее разумной жизнью, не говоря уже – с технологической цивилизацией…

- Понятно. То есть вероятность исчезающе мала.

- Ну да!

- И всё-таки, что предписывают инструкции десантнику, потерявшемуся в пути?

- Кирилл… э-э-э… Дмитриевич, вы вообще слышите, о чём я вам толкую? Нет таких инструкций. Не было ещё таких прецедентов, по крайней мере, зарегистрированных. А чисто теоретически… Для перехода в абсолютно совпадающий вероятностный мир необходима бесконечная энергия, что, сами понимаете, невозможно. В иных случаях миры, как ни крути, должны чем-то отличаться. – Возницын хихикнул. – Вот если заметите какое-то явное отличие, тогда милости прошу немедленно к нам. Тогда будем думать, что с вами делать.

- Ясно, спасибо. Извините за беспокойство.

- Ну что вы, всегда пожалуйста. Вот мы вас скоро побеспокоим, это да.

- Не возражаю. Только, пожалуйста, по окончании расследования. Счастливо вам, Карл Кириллович.

Отличия?.. Нет никаких отличий. Та же предзимняя вода, те же скалы и ковыли, только косули, услышав человеческий голос, исчезли от греха подальше. Если и есть, то что-то очень маленькое. Возможно, одна-единственная крохотная деталь в целом мире, искать которую – дело совершенно безнадёжное.

Возможно – маловероятно, но возможно – где-то там, в ином, в родном мире, семья по-прежнему на ножах, и генпрокуратура безнадёжно ждёт ключевых результатов по делу от старшего следователя, который никогда не вернётся, и отец умирает на четвёртом этаже запорожской кардиологии. Только ведь в любом случае существует несчётное количество миров, где всё именно так и обстоит. Что же остаётся? Принять этот мир, одаривший тебя столькими удачами и счастливыми совпадениями в один день, за чистую монету? Да, пожалуй, иного варианта пока нет. Твоё место в нём либо законное, либо вакантное.

А он сам? Он тебя примет? Стайное животное с параметрами человека. Сорок лет и неуменье радоваться. Для природы любого из человеческих миров ты уже мёртв…

Кирилл встал, сунул телефон в карман и аккуратно отряхнул куртку.

Чёрта вам лысого, слышите? Не дождётесь, суки! Я, старший следователь генеральной прокуратуры Украины Кирилл Дмитриевич Перебыйнис, жив, и при желании могу скрутить любой ваш поганый мир в бараний рог. Я мыслю. Я всё помню. Я умею такое, что никому из вас и не снилось. Я, я – сильнее. Не верите?..

Ярость искала выхода. Кирилл взглянул вниз, повернулся спиной к реке и осторожно шагнул за край.

Полочка. Трещинка справа, хорошо. Ещё полочка, плохо видно, калошам её бы хватило, а как ботинкам? Всё-таки грубоваты они для скал… Прекрасно. Скалолаз должен всегда иметь три точки опоры. Ну, или достаточные основания думать, что они у него есть… Вертикальная трещина, прекрасно, замечательно, заклинивать в ней кисть – дурная затея, без кожи можно остаться, а вот локоть заклинить можно, ширина позволяет, хоть это и сократит следующее движение…

Тело помнило, у него была своя память. Оно привычно распластывалось по скале, бездумно, автоматически цеплялось за кембрийский гранит плечами, бёдрами, подбородком, только в кончиках пальцев, отвыкших за много лет от камня, родилась и росла потихоньку тупая холодная боль.

Ещё одна трещина, красота, всё как на заказ, только дальше она, скотина, вправо уходит, а там рёбрышко, и непонятно, что за ним, но, скорее всего, ничего хорошего. Выступ под ногу. Высоко. Ничего, жить захочешь – ещё не так раскорячишься. Бордюрчик, прекрасно… Всё. Нет зацепок. Зеркало, причём нависающее. Только поздно это, государи мои, поздно, обойдусь теперь: до осыпи метра два. Прыгать на осыпь, конечно, скалолазу не положено, но что у нас делается так, как положено? Вот, а теперь, пока сыпуха под ногами не разогналась и не приложила меня башкой о скалу – последний прыжок, вон туда, на плоский камень над водой, с которого только что благоразумно ушилась лягушка.

Так.

Лягушка.

В конце ноября.

А бывают ли в вашем мире лягушки в конце ноября?

А знаете ли, что у алжирского дея под самым носом шишка?

Кирилл присел на камень и медленно, чтобы не гнать волну, опустил ноги в воду. Он не мог сказать, зачем. От леденящего ужаса плыло в глазах, он не чувствовал, как холодная река забирается в его роскошные горнострелковые ботинки. Углядев облачко мути под плетью роголиста, он наклонился, аккуратно прицелился, накрыл квакура ладонью и быстро сжал пальцы.

Это была не лягушка – камешек. Кусочек хортицкого кварца, пожелтевший от времени и солнца, прочёркнутый зелёными полосками водорослей, поселившихся в трещинках. Наверное, из-под его же ботинка и вылетевший.
Выразить благодарность автору можно нажав на кнопочки ниже
http://stihi.pro/9270-a-potom-nachinaesh-spuskatsya.html
Свидетельство о публикации № 9270 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...

  • © Wolf White :
  • Проза
  • Уникальных читателей: 1 905
  • Комментариев: 0
  • 2015-06-15

Проголосуйте. А потом начинаешь спускаться.
Краткое описание и ключевые слова для А потом начинаешь спускаться:

  • 100

    Произведения по теме:
  • Увидеть всё
  • Первая попытка говорить языком натуралистической литературы. Но снова - о человеке. Андрей Вахлаев-Высоцкий.
  • Искушение Цыганского
  • Моленье о дожде
  • Маленькая антиутопия, контуры которой уже чётко видны в реале. Андрей Вахлаев-Высоцкий.
  • Бакланов и национальный вопрос
  • Глава из романа «Баклан Свекольный», посвящённая национальному вопросу в СССР и в независимой Украине. Евгений Орел.
  • Телефон-предатель
  • Короткий забавный рассказ о проделках телефона и о том, как телефонный аппарат может повлиять на семейную жизнь. Александр Шипицын.

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
А потом начинаешь спускаться