Искушение Цыганского


Деловой агент Цыганский шёл размашистым шагом в трактир, где у него было назначено рандеву с делопроизводителем Кирпичёвым. Он сердито переступал насупившиеся лужи, плевал по сторонам и пугал воробьёв квадратными носками штиблет. Мысль у него в голове была одна: «Это всё не то.»

Перед вывеской у входа в трактир он невнимательно осмотрел перечень предоставляемых услуг, на секунду задержался взглядом на изображённой в середине щита чашкой дымящегося кофе, затем толкнул дверь – и вошёл в помещение.

Кирпичёв – он оправдывал своё прозвище своим видом – сидел посреди зала, по-американски положив ногу на ногу, и пил пиво. Пиво было соломенного цвета, как и жидкий гребешок нечёсаных волос Кирпичёва.

Цыганский так же размашисто подошёл к столу, сел на стул и сказал:

– Здравствуй, Кирпичёв.

– Есть пиво и обжарка по-божески. – Кирпичёв пододвинул Цыганскому кружку и блюдце, на котором лежал одинокий сухарь – а обжарку по-божески надо было ждать.

Цыганский выпил пива.

– Сегодня свинский день, – сказал он и стал зажимать пальцы: – Тапок утром запропастился – раз, дети поругались из-за калача – два, Манечку повёз в лечебницу – да так и не довёз.

Кирпичёв любил беседу, да отвечал некстати. На коленях у него лежал видавший виды портфель с множеством диковинных бумаг – назначения половины из них Кирпичёв не понимал и сам. Он пошевелил рукой внутри портфеля и извлёк четыре квадратных листа.

– Цыганский, подпиши здесь и здесь. – Фраза Кирпичёва получилась зловещей.

Цыганский подписал не глядя, залихватски отставив мизинец – оправдал свою фамилию.

– Гаечки-гвоздики, грибочки-шанежки… – и Цыганский засвистел мокрыми губами; это были всё прибаутки, а настроение после выполненной строгой обязанности стало хорошим.

– Почему? – спросил Кирпичёв, и это тоже получилось некстати. – Манечка?

– Она сошла на полпути, сказала, что ей не нужна лечебница и пошла завивать волосы.

– Это пошло, – заметил Кирпичёв, и Цыганский сказал, что да, пошло.

– Но что делать, если кругом нас обречённость? – Цыганский выпил ещё пива и стал быстро воодушевляться. – Я открыл, что здесь всюду космос. Ты улавливаешь ли? Там, вокруг – космос, и здесь, рядом с нашими глазами – тоже космос. Но синхронный. Улавливаешь ли ты?

– Цыганский, нехорошо пить так. – Кирпичёв и сам был утомлён выпивкой и раскачивался на стуле. Но его не слушали.

– Космос – это в наших глазах. А там законы всякие. Чертовщина. Волны, лучи, существования… И всякий, кто ни есть – волна, столкновение грубой материи.

– И какие же выводы из этого следуют? – Кирпичёв чувствовал, что неправ, но хотел установить полное присутствие логики.

– Я считаю так: всё неутешительно, весьма. – Цыганский разгрыз сухарь. – Дети мочатся в кровать и плачут, женщины водят скользкими глазами, жёны уходят с аукциона куда попало, работники ищут лёгких путей, старики вздорны… Отдых и душевная симметрия почти невозможны…

– Об этом написаны значительные книги.

Цыганский не заметил кирпичёвской иронии.

– …Но это всё приблизительно, – продолжал он. – А я вот присмотрелся. Я считаю так: есть на чём глазу отдохнуть. Жизнь заманчива.

– Ну разве что приблизительно, – заёрзал на стуле Кирпичёв, начиная нервничать. Забытые на столе бумаги подмокли, и подпись Цыганского на верхнем листе теперь смотрелась как мохнатая гусеница. Кирпичёв схватил бумаги и спрятал в портфель.

– Да-да, – быстро сказал Цыганский, – я много думал и готов рассудить. Жизнь заманчива. Я смотрю в любую точку – и наблюдаю то, чего не наблюдает никто. Скажи, тебе не приходилось, когда читаешь книжку, видеть рожу?

Кирпичёв улыбнулся.

– А я вот, чёрт его побери, постоянно на неё натыкаюсь. Напечатанные слова – плотские, жирные, и непременно между строк – рожа писателя. Вот такая.

Цыганский оттопырил губу, надул щёку и скосил глаза.

– Или цветы… Знаешь ли ты, Кирпичёв, что такое цветы? Это разврат, замаскированный растительным происхождением. Они потом плохо пахнут – немудрено. Время, опять же: если задуматься над чем-нибудь ненадолго – выходит, что тогда – это уже не сейчас. А мысль всё равно та же, тогда и сейчас. Кирпичёв, ты веришь во время? Мысль – одна. Или вот ещё: откуда представление о бесконечности? В нас нет бесконечности… А сны?! Мы исследуем потайные квартиры, усовершенствуем технику собственного полёта, готовим странные блюда – и всё это безвозмездно… Сны – они безвозмездно. Понимаешь ли ты, Кирпичёв, что всё это значит?

– Я не вижу между всем этим связи. Связи нет, – сказал Кирпичёв с тоской. Пиво кончилось – ему хотелось утешения.

– Интерес! – Цыганский возвёл кверху палец. – Интерес делает нас осмысленными. Не всё космос. Волны и столкновения опасны своей скукой – но всеобщая логика сдаётся перед всепроникающей страстью к радости и приятному беспокойству. Интересно – значит достойно внимания.

– Я уйду, – Кирпичёв приподнялся со стула.

– …Но это всё мелкие интересы. Есть ещё главный. Да, хочется видеть то, чего нет. Проще всего воображать нечисть: чертей там всяких, подземелья… Но это тоже скучно. Есть другое «то, чего нет». Вот ты, Кирпичёв: ты есть – и тебя нет… – И Цыганский хорошо обхватил собственную шею и сделал прежнюю рожу.

Кирпичёв грузно поднялся, прошагал к двери и вышел, хлопнув. Цыганский был один.

– …Да, – молвил он, – это тайна. Присутствие – норма. Я не вижу ничего особенного в том, что дышу. Это понятно. Я не смотрю на это. Отсутствие же – это ровным счётом ничего. Ничего не может выглядеть заманчиво. И всё же это оригинально, а потому вызывает радость.

Цыганский достал из потайного кармана карандаш и написал на лежащей подле него салфетке крупными буквами:

«Итак, самое интересное – это отсутствие. Ничего – это тоже что-то.»

– Разъяснить! – торжественно сказал он. И покинул заведение.

На улице ровным счётом ничего не происходило. Солнце светило настойчиво как милиционер. Вывески магазинов клевали носом. Собаки заигрывали с голубями. Бородатые прохожие, поглаживая животы, спешили в учреждения. Лужи сияли нежно и невозмутимо. Апрель входил в полную силу.

Цыганский уверенно прошёл по левой стороне улицы, ведущей от трактира к церкви, затем свернул направо, преодолел перекрёсток, проследовал по переулку до самого тупика – и очутился у ворот собственного дома. Из открытых окон второго этажа играла мандолина – сосед тоже радовался. Из соседнего окна слышался плач – там дрались дети Цыганского.

– Свиньи, – с грустью сказал Цыганский – но вспомнил, что у него хорошее настроение и улыбнулся.

Он отворил дверь, державшуюся на одной петле, и оказался в подъезде. Пахло могилой. На пятой ступеньке притаились кот с кошкой, выделывая штуки. Из квартиры доносился кухонный чад – там варили щи из капусты. Вдруг дверь отворилась и чья-то рука выплеснула на Цыганского целый ушат тёплой вонючей воды.

– Манечка, зачем это? – пробормотал Цыганский.

– Вот он!

Цыганский прошёл в тёмную прихожую. Дети дрались.

– Я поняла, что моя причёска никому не нужна. Я хочу забыться. Вот тебе обед. Зачем пиво? – Манечка была возбуждена.

– Пиво и обед… Ушат и причёска… Есть ли что-нибудь ещё? – шептал Цыганский, кушая из горячей тарелки.

В комнату вбежал ребёнок. Цыганский дал ему подзатыльник. Ребёнок опрометью выбежал из комнаты.

Из хлебницы выполз таракан. Цыганский мрачно посмотрел на таракана и плюнул в тарелку. Потом вспомнил, что у него есть приятное и отложил ложку. На столе лежала исписанная в трактире салфетка. «Это тоже что-то…» – стал повторять на все лады Цыганский. Потом посмотрел в окно. Лицо его было осмысленно.

– Разъяснить! – твёрдо сказал он и вышел из комнаты.

Он стоял в чулане. Через его стены доносился весёлый коммунальный шум. В потолке светила плохая лампа, которая делала начинание Цыганского ещё более значительным. Цыганский ещё раз потрогал себя за щеку, набрал полную грудь воздуха и замер на минуту, прислушиваясь к ощущениям. Существо протестовало. Цыганский выпустил воздух и задышал часто-часто. Ощущений больше не было.

– Это равновесие, – пробормотал Цыганский. – Существование не требует оправдания. Оно само по себе оправдание. Каково отсутствие?

Он снял с гвоздя моток кручёного шпагата, нужного в хозяйстве, размотал, разглядел в потолке крюк – и выполнил весь полагающийся ритуал. Затем встал на дряхлый стул и стал прислушиваться к себе.

В животе заскрипело. Существо было недовольно.

– Интерес выше законов и столкновений, – сказал Цыганский.

Он подлетел сперва вверх, а потом вниз – и резко остановился, столкнувшись с непредвиденным. Существо вело себя совершенно возмутительно, чего-то требуя. Требования были бессмысленны. Взамен нарастала уверенность в чём-то другом. Эта уверенность придавала последним телодвижениям Цыганского большую сладость. Три или четыре секунды, пока в голове нарастали серебряные колокола, звучала мысль «Ничего – это тоже что-то». Потом колокола слились в слежавшуюся коричневую тину, которая залепила лицо и потекла в глотку. В последний раз в голове разорвался с негромким щелчком плотный шарик, гул перешёл в угасающее шипение – и Цыганский вошёл в брезжущую новым светом просторную комнату, которая обещала ему что-то чрезвычайно интересное – но он этого уже не увидел.
Свидетельство о публикации № 9585 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...

  • © Владислав Швец :
  • Проза
  • Читателей: 2 067
  • Комментариев: 0
  • 2015-09-02

Проголосуйте. Искушение Цыганского.
Краткое описание и ключевые слова для: Искушение Цыганского

(голосов:1) рейтинг: 100 из 100
    Произведения по теме:
  • Наследство... набросок...
  • Вот так я и стала совсем взрослой
  • (Рассказ / миниатюра)
  • Колея
  • Рассказ-сказка о колее, о просёлочной дороге и о смысле жизни. И живёшь ты, пока кому-то нужен. Тогда и сама жизнь будет в радость. Анатолий Тарасовский.
  • Фонарь надежды
  • Рассказ о семейной истории с элементами детектива и сказки. Влюблённая пара, сказочный Фонарь, заказное убийство... Януш Мати, Елена Соседова.
  • Волк о векселе
  • Научная фантастика. Современная повесть. Клонирование человека. Этические проблемы клонирования. Отрывок о клонировании Иисуса. Наталья Сидоренко.

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Искушение Цыганского