А.С.Пушкин
Школа поэзии

Тех, кто любит Пушкина, Бог благословляет…

Александр Пушкин Александр Стручков     Досточтимый читатель!
    Если вы не скучный, а веселый и увлекающийся человек с воображением и жаждой познания мира, значит, мы поймем друг друга.
    Пред вами новый литературный жанр, который можно назвать реализмом четвертого измерения. Четвертым измерением, как известно, называется время. Философы говорят о “большом” и “малом” времени. Большое — это вечность, там, где все уже свершилось — настоящее, прошлое и будущее; малое — это повседневность, часы и минуты наших забот и хлопот, нашей суетной жизни… Но некоторым из нас иногда удается из малого времени выходить в большое, и человек, отрываясь от сиюминутности собственной гордыни, задумывается над вечными вопросами Бытия, и когда его душа наполняется стремлением к сопричастности великому целому, близости к Небесному Творцу, и он, не считаясь ни с чем, творит добро и добрые дела, то к нему приходит чувство тепла своего и другого сердца, и слезы радости приходят ему на глаза, и наступает счастие и осознание полноты реальной жизни.
    Или когда мы (кто чаще, кто реже, кто, увы, никогда!) обращаемся к духовному наследию человечества — к самым важным и драгоценным книгам, к мыслям и делам выдающихся людей. Собственно, это и есть реализм четвертого измерения. Ведь нашими живыми собеседниками благодаря печатному Слову становятся люди, которых давно нет на свете. Некоторые из них, а это, как правило, классики мировой литературы, по своим взглядам, чувствам, остроте интеллекта — наши современники более, чем некоторые из еще не перешедших в мир иной, не правда ли?
    Смысл этого собеседования — совмещение прошлого и настоящего, когда мы в реальном времени видим, слышим, чувствуем ожившее внутри нас печатное Слово, чтo в данную минуту говорит, пишет писатель, философ, ученый Александр Сергеевич Пушкин, обращаясь именно к нам.
    На стыке двух веков, XX и XXI, мне, как директору издательства “Московский писатель”, пришлось и приходится заниматься изданием русской и мировой классики. Среди книг в серии “Всемирная библиотека поэзии и прозы”, конечно, наиболее важным и значительным событием для меня стала сегодняшняя работа по изучению и изданию полного собрания сочинений А.С.Пушкина для массового читателя. Работая над изданием, я стал замечать, что все чаще и чаще обращаюсь к Пушкину в самые разные минуты своей жизни. И не было случая, чтобы я не нашел в книгах Пушкина для себя ответа. И чтобы он, Пушкин, провидчески, не разглядел трагедию сегодняшней общественной жизни человека и человечества, не разъяснил мне, как поводырь, моего душевного состояния, не ободрил меня и не придал мне новых жизнеутверждающих сил и не даровал христианского умения радоваться жизни. Чем больше я познавал и осознавал Пушкина (в его стихах, статьях, прозе, письмах), тем больше у меня появлялось и появляется новых вопросов к Александру Сергеевичу. Однажды я решил собрать и записать некоторые заветные диалоги, мои вопросы к Пушкину и его ответы.
    Вот так, казалось бы неожиданно, получилась беседа двух издателей и писателей — Александра Федоровича Стручкова и гения русской словесности, издателя журнала “Современник” Александра Сергеевича Пушкина (хотя, как сказал Виктор Черномырдин: “Ничего не бывает само собой”).
Может быть, мой скромный опыт пригодится и вам, для вашего разговора с Александром Сергеевичем Пушкиным (или с Ломоносовым, Жуковским, Толстым, Достоевским, Ключевским... Выбор за вами!). Дерзайте, познавайте Пушкина, русскую культуру и себя. Сергей Александрович Есенин еще в 1924 году, как всегда по-есенински раззадоривая “братьев-писателей” и читающую публику (а пуще — армию ученых-пушкинистов!), легко обронил мудрую мысль: “Постичь Пушкина — это уже надо иметь талант”. Верится, что искрометный, горячий, умевший быть озорным и серьезным Пушкин оценил бы этот, как мне кажется, нескучный способ преодоления в светской жизни времени и порой уныния. Теперь-то мы точно знаем, что не о нас он сказал когда-то: “Мы ленивы и нелюбопытны”!..

Пролог

Виктор Степанович Черномырдин    В 1999 году Виктору Степановичу Черномырдину задали вопрос: “Виктор Степанович, в своем вступлении к однотомному изданию произведений Пушкина с его родословной и святыми корнями вы написали, что “в языке выражается душа народа”, что “Россия — хранительница души человечества… Куда ни глянешь — везде голый расчет, прагматизм... Весь мир и сегодняшняя технократия без русской души превратились бы в мир всеобщего хаоса”. Россия накануне третьего тысячелетия почти в хаосе. Кто же ей поможет?”.
    Черномырдин ответил: “Пушкин. Только Пушкин! Спасибо России, что у нас есть такой великий предок, который и саму Россию во многом создал. Это мы, потомки Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Шевченко, Достоевского, Шолохова и других великих русских классиков, вдруг начали их подзабывать. А ведь на самом деле, российская культура — это высочайшее наше достижение, высочайшая ценность. Нам бы почаще обращаться к этим ценностям. И, может быть, мы были бы намного более собранными, намного более внимательными к себе и людям...”.

Святейший 
                          Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II    Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II на открытии III Все­мирного Русского Народного Собора еще 4 декабря 1995 года в своем обращении сказал: “В наше время, говоря словами Пушкина, “новорожденная свобода, вдруг онемев, лишилась сил”. В этой связи особо напомню, что ныне русскому обществу недостает подлинной соборности, т.е. такого состояния, когда бы мы, какими бы разными ни создал нас Творец, вдохновенно работали на общее благо, воспринимая любой труд как служение Господу и Отчизне, помня каждый час и каждую минуту, что мы несем ответственность пред Богом за нашего ближнего, за нашу семью, за наш народ, за нашу Родину, за мир и благополучие всего мира”.
    Но почему и Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II назвал имя Пушкина, ему, наверное, можно было бы для нас привести выдержки из Святого писания — Евангелия?
    И я обратился к самому Александру Сергеевичу — к его книгам, и к книгам современников Пушкина о Пушкине. Погрузившись в работу, я понял, что меня больше всего поражает и удивляет и не только в пушкинистах, а их легион, — то, что тема Пушкина на протяжении вот уже более полутора веков развивалась как-то однобоко, напоминая застопоренный флюгер.
    Первым с православным осмыслением к произведениям Пушкина подошел Гоголь. Остальные застыли на точке зрения светского обывателя, а один из великих “флюгеров”, на которого ссылаются абсолютно все пушкинисты (особенно советского периода), — оппонент Гоголя Виссарион Белинский, литературный критик XIX столетия. Что же писал этот “российский прокоммунист”, какую интеллектуальную и эстетическую дорогу прокладывал к “солнцу русской поэзии”, какой “народной тропе” к поэту не давал зарасти травой забвения? Читаем:
    “Поэзия его чужда всего фантастического, мечтательного, ложного, призрачно-идеального; она не кладет на лицо жизни белил и румян, но показывает ее в естественной, истинной красоте; в поэзии Пушкина есть небо, но им всегда проникнута земля”. И далее: “К особенным свойствам его поэзии принадлежит ее способность развивать в людях чувство изящного и чувство гуманности, разумея под этим словом бесконечное движение к достоинству человека, как человека”. Вроде бы все правильно, даже справедливо. Но читаем дальше:
    “Пушкин, как поэт, велик там, где он просто воплощает в живое прекрасное явление свои поэтические созерцания, но не там, где хочет быть мыслителем и решителем вопросов” (подчеркнуто нами. — А.С.).
    Так неужели же умный и деятельный Белинский, сам большой работник и мученик русской совестливости, страстный искатель истины и правды, просмотрел в Пушкине великого труженика, мыслителя и государственного мужа? Может, помешала политическая нетерпимость, идеологическая неистовость, тенденциозность, которыми и сегодня так полон мир не только современной России? Уж не тогда ли закладывалась искалечившая на полтора века нашу историю братоубийственная гражданская война, окончания коей до сих пор не видно?..
    Что же обо всем этом думает сам Александр Сергеевич? Действительно ли у него есть ответы на самые злободневные наши вопросы? В самом ли деле он может “спасти Россию”? Как написал, также обращаясь к Пушкину, еще один Александр — Блок: “Дай нам руку в непогоду, помоги в немой борьбе!..”

“Пробуждение России…”

Александр Пушкин    Александр Пушкин — Действие человека мгновенно и одно (isol`e) действие книги множественно и повсеместно…1
    ...Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех... У греков мы взяли Евангелие и Предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве... Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, — как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр (Александр I. — Ред.), который привел... в Париж? И (положа руку на сердце) разве не находите вы... чего-то такого, что поразит будущего историка? 2

    Александр Стручков — Господин поэт! Видимо, не зря вас подозревали в верноподданнических настроениях и в симпатиях к монархизму. В своем письме к Чаадаеву вы подтверждаете эти идеологические в духе “неистового Виссариона” обвинения…

    Александр Пушкин — Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но, клянусь честью, ни за что на свете я не хотел бы переменить Отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал 3.
    …Петр не успел довершить многое, начатое им. Он умер в поре мужества, во всей силе творческой своей деятельности. Он бросил на словесность свой взор рассеянный, но проницательный. Он возвысил Феофана, ободрил Копиевича, не взлюбил Татищева за легкомыслие и вольнодумство, угадал в бедном школьнике вечного труженика Тредьяковского. Семена были посеяны. Сын молдавского господаря воспитывался в его походах; а сын холмогорского рыбака, убежав от берегов Белого моря, стучался у ворот Заиконоспасского училища. Новая словесность, плод новообразованного общества, скоро должна была родиться… 4
Екатерина-II     …Екатерина II основала Российскую Академию в 1783 году и повелела княгине Дашковой быть председателем оной.
    Екатерина, стремившаяся во всем установить закон и незыблемый порядок, хотела дать уложение и русскому языку. Академия, повинуясь ее наказу, тотчас приступила к составлению словаря. Императрица приняла в нем участие не только словом, но и делом. Часто осведомлялась она об успехе начатого труда и, несколько раз слыша, что словарь доведен до буквы Н, сказала однажды с видом некоторого нетерпения: все Наш да Наш! Когда же вы мне скажете: Ваш? Академия удвоила старания. Через несколько времени на вопрос императрицы: что словарь? Отвечали ей, что Академия дошла до буквы П. Императрица улыбнулась и заметила, что Академии пора было бы Покой оставить.
    Несмотря на сии шутки, Академия должна была изумить государыню поспешным исполнением высочайшей ее воли: словарь окончен был в течение шести лет (Французская Академия, основанная в 1634 году и с тех пор беспрерывно занимавшаяся составлением своего словаря, издала оный не прежде, как в 1694 году…) 5.

    Александр Стручков — То есть такова русская сообразительность и способность к наукам? Ведь нас и поныне разные слабомыслящие и слабовидящие попрекают “неотесанностью и нецивилизованностью”. А тут, смотрите, ученые французы, уж они ли не образец цивилизации, составлением своего словаря занимались 60 лет (!!!), а мы за 6 лет управились! В 10 раз быстрее!..

    Александр Пушкин — Карамзин справедливо удивляется такому подвигу.
    “Полный Словарь, изданный Академиею, — говорит он, — принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия удивляет внимательных иноземцев: наша, без сомнения, счастливая судьба во всех отношениях есть какая-то необыкновенная скорость: мы зреем не веками, а десятилетиями. Италия и Франция, Англия, Германия славились уже многими великими писателями, еще не имея Словаря: мы имели церковные, духовные книги; имели стихотворцев, писателей, но только одного истинно классического (Ломоносова), и представили систему творениями Академии Флорентийской и Парижской”.
    Многие из членов Академии участвовали в издании “Собеседника Любителей Российского Слова”. Следующее происшествие, говорит г. Языков, достойно быть сохранено в памяти: Фонвизин доставил в “Собеседник” статью под названием “Несколько вопросов, могущих возбудить в умных и честных людях особливое внимание”. Вопросы явились в Собеседнике с весьма остроумными ответами. Приведем здесь некоторые.
    Вопрос: “Отчего все в долгах?”.
    Ответ: “Оттого, что проживают более, нежели дохода имеют”.
    Вопрос: “Отчего не только в Петербурге, но и в самой Москве перевелись общества между благородными?”.
    Ответ: “От размножения клубов”.
    Вопрос: “Отчего главное старание большей части дворян состоит не в том, чтобы поскорее сделать детей своих людьми, а в том, чтобы поскорее сделать их гвардии унтер-офицерами?”.
    Ответ: “Оттого, что одно легче другого”.
    Вопрос: “Отчего в век законодательный никто в сей части не помышляет отличиться?”.
    Ответ: “Оттого, что сие не есть дело всякого”.
    Вопрос: “Отчего у нас не стыдно не делать ничего?”.
    Ответ: “Сие не ясно: стыдно делать дурное, а в обществе жить не есть не делать ничего”.
    Вопрос: “Отчего у нас начинаются дела с великим жаром и пылкостью, потом оставляются, а нередко и совсем забываются?”.
    Ответ: “По той же причине, по которой человек стареется”.
     Вопрос: “В чем состоит наш национальный характер?”.
    Ответ: “В остром и скором понятии всего, в образцовом послушании и в корне всех добродетелей, от творца человеку данных”.
    Вопрос: “Отчего в прежние времена шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а ныне имеют и весьма большие?”.
    Ответ: “Предки наши не все грамоте умели”.
NB. Сей вопрос родился от свободоязычия, которого предки наши не имели. Сии ответы писаны самой императрицей 6.

    Александр Стручков — Подумать только, XVIII век, опять же, по мнению толкователей, не знающих нашей истории, — “отсталая Россия”, и вдруг такая свобода и смелость мысли!.. А еще говорят, что мы — страна Россия “с рабским сознанием”, утверждают, что вечно “русскую мысль душила беспросветная цензура”...
    Кстати, могу напомнить слова Карамзина, с которым я согласен: “Если в России отменят цензуру, я уеду в Стамбул…”.
    Увы, в таком случае прав был Николай Михайлович Карамзин, который предполагал, какая разнузданность, какой разгул безнравственности могут наступить в прессе, и не только, при снятии ответственности за слова наших “политиков-балагуров”, журналистов и литературной братии. И нынешние фиглярины “словно бесы разгулялись”, как и в начале XIX века, по России, соблазняя и развращая и без того некрепкие души человечьи. Видно, пришлось бы нам в наше время ждать новых произведений Пушкина и Карамзина из Стамбула… Да и что напишешь в Стамбуле?
    XVIII век, между тем, подарил России и русской истории двух великих самодержцев – Петра I и Екатерину II...

“Обреченные презрению потомства...”

    Александр Пушкин — По смерти Петра I движение, переданное сильным человеком, все еще продолжалось в огромных составах государства преобразованного. Связи древнего порядка вещей были прерваны навеки; воспоминания старины мало-помалу исчезали. Народ, упорным постоянством удержав бороду и русский кафтан, доволен был своею победою и смотрел уже равнодушно на немецкий образ жизни обритых бояр. Новое поколение, воспитанное под влиянием европейским, час от часу более привыкало к выгодам просвещения. Гражданские и военные чиновники более и более умножались; иностранцы, в то время столь нужные, пользовались прежними правами; схоластический педантизм по-прежнему приносил свою неприметную пользу. Отечественные таланты стали нередко появляться и щедро были награждаемы. Ничтожные наследники северного исполина, изумленные блеском его величия, с суеверной точностию подражали ему во всем, что только не требовало нового вдохновения. Таким образом действия правительства были выше собственной его образованности и добро производилось ненарочно, между тем как азиатское невежество обитало при дворе.
    Петр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более чем Наполеон.
    Аристокрация после него неоднократно замышляла ограничить самодержавие: к счастью, хитрость государей торжествовала над честолюбием вельмож, и образ правления остался неприкосновенным. Это спасло нас от чудовищного феодализма, и существование народа не отделилось вечною чертою от существования дворян. Если бы гордые замыслы Долгоруких и проч. совершились, то владельцы душ, сильные своими правами, всеми силами затруднили бы или даже вовсе уничтожили способы освобождения людей крепостного состояния, ограничили число дворян и заградили бы для прочих сословий путь к достижению должностей и почестей государственных. Одно только страшное потрясение могло бы уничтожить в России закоренелое рабство; нынче же политиче­ская наша свобода неразлучна с освобождением крестьян, желание лучшего соединяет все состояния противу общего зла, и твердое мирное единодушие может скоро поставить нас наряду с просвещенными народами Европы. Памятниками неудачного борения аристокрации с деспотизмом остались только два указа Петра III о вольности дворян, указы, коими предки наши столько гордились и коих справедливее должны были бы стыдиться.
    Царствование Екатерины II имело новое и сильное влияние на политическое и нравственное состояние России. Возведенная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила их за счет народа и унизила беспокойное наше дворянство. Если царствовать — значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивление потомства. Ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали. Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало ее владычество. Производя слабый ропот в народе, привыкшем уважать пороки своих властителей, оно возбуждало гнусное соревнование в высших состояниях, ибо не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве 7.

    Александр Стручков — Господи, “Александр Сергеевич”, как же все повторяется в российской истории, кажется, не найдется ни одного поколения, которое было бы избавлено от созерцания подобных ничтожеств во власти…

    Александр Пушкин — ...Много было званых и много избранных; но в длинном списке ее любимцев, обреченных презрению потомства, имя странного Потемкина будет отмечено рукою истории. Он разделит с Екатериною часть воинской славы, ибо ему обязаны мы Черным морем и блестящими, хоть и бесплодными победами в северной Турции.
    Униженная Швеция и уничтоженная Польша — вот великие права Екатерины на благодарность русского народа. Но со временем история оценит влияние ее царствования на нравы, откроет жестокую деятельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ, угнетенный наместниками, казну, расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее в политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия — и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России.
    Мы видели, каким образом Екатерина унизила дух дворянства. В этом деле ревностно помогали ей любимцы. Стоит напомнить о пощечинах, щедро ими раздаваемых нашим князьям и боярам, о славной расписке Потемкина, хранимой доныне в одном из присутственных мест государства (Потемкин послал однажды адъютанта взять из казенного места 100 000 рублей. Чиновники не осмелились отпустить эту сумму без письменного вида. Потемкин на другой стороне их отношения своеручно приписал: дать, е... м...), об обезьяне графа Зубова, о кофейнике князя Кутузова и проч. и проч 8.

    Александр Стручков — Об одном из тиранов недавней истории России — Сталине — говорят, оправдывая его жестокость, будто он, в Кремле, не ведал о миллионах человеческих жертв, что во всем виноваты его подчиненные (“паразитные шестеренки”), якобы втайне от него творившие свои палаческие дела. В конце ХХ века уже другой правитель — Ельцин — вдруг решил, что мы должны быть впереди всех: “Мы построим такой капитализм, который и Европе, и Америке не снился”. И как следствие его подвига, в России опять “думали, как лучше, получилось, как всегда”.

    Александр Пушкин — Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. Ободренные таковою слабостью, они не знали меры своему корыстолюбию, и самые отдаленные родственники временщика с жадностью пользовались кратким его царствованием. Отселе произошли сии огромные имения вовсе неизвестных фамилий и совершенное отсутствие чести и честности в высшем классе народа. От канцлера до последнего протоколиста все крали и все было продажно. Таким образом развратная государыня развратила свое государство.
    Екатерина уничтожила звание (справедливее, название) рабства, а раздарила около миллиона государственных крестьян (т.е. свободных хлебопашцев) и закрепостила вольную Малороссию и польские провинции. Екатерина уничтожила пытку, а тайная канцелярия процветала под ее патриархальным правлением; Екатерина любила просвещение, а Новиков, распространивший первый лучи его, перешел из рук Шешковского (домашний палач кроткой Екатерины) в темницу, где и находился до самой ее смерти. Радищев был сослан в Сибирь; Княжнин умер под розгами. И Фонвизин, которого она боялась, не избегнул бы той же участи, если б не чрезвычайная его известность 9.

“Напрасно почитают русских суеверными…”

    Александр Стручков — Религиозный историк и философ Георгий Флоровский пишет и о гонениях в это время на Церковь…

    Александр Пушкин — Екатерина явно гнала духовенство, жертвуя тем своему неограниченному властолюбию и угождая духу времени. Но лишив его независимого состояния и ограничив монастырские доходы, она нанесла сильный удар просвещению народному. Семинарии (которые зависели от монастырей, а ныне от епископов) пришли в совершенный упадок. Многие деревни нуждаются в священниках. Бедность и невежество этих людей, необходимых в государстве, их унижает и отнимает у них самую возможность заниматься важною своею должностию. От сего происходит в нашем народе презрение к попам и равнодушие к отечественной религии; ибо напрасно почитают русских суеверными: может быть, нигде более, как между нашим простым народом, не слышно насмешек на счет всего церковного. Жаль! Ибо греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер.
    В России влияние духовенства столь же было благотворно, сколько пагубно в землях римско-католических. Там оно, признавая главою своею папу, составляло особое общество, независимое от гражданских законов, и вечно полагало суеверные преграды просвещению. У нас, напротив того, завися, как и все прочие состояния, от единой власти, но огражденное святыней религии, оно всегда было посредником между народом и государем, как между человеком и божеством. Мы обязаны монахам нашей историею, следственно, и просвещением. Екатерина знала все это и имела свои виды.
    Современные иностранные писатели осыпали Екатерину чрезмерными похвалами; очень естественно, они знали ее только по переписке с Вольтером и по рассказам тех именно, коим она позволяла путешествовать.
    Фарса наших депутатов, столь непристойно разыгранная, имела в Европе свое действие: “Наказ” ее читали везде и на всех языках. Довольно было, чтобы поставить ее наряду с Титами и Траянами, но, перечитывая сей лицемерный “Наказ”, нельзя воздержаться от праведного негодования. Простительно было ферней­скому философу превозносить добродетели Тартюфа в юбке и в короне, он не знал, он не мог знать истины, но подлость русских писателей для меня непонятна.
    Царствование Павла доказывает одно: что и в просвещенные времена могут родиться Калигулы. Русские защитники самовластия в том несогласны и принимают славную шутку г-жи де Сталь за основание нашей конституции: En Russie le gouvernement est un despotisme mitig`e par la strangulation (правление в России есть самовластие, ограниченное удавкою) 10.

“Чем меньше женщину мы любим…”

 Image   Александр Стручков — Вы нарисовали весьма непривлекательный тип женщины, которая все-таки остается женщиной, даже если она царствующая особа. Но в каком-то смысле в каждой женщине заложен этот инстинкт “царствующей особы”: все они хотят властвовать хотя бы у себя на кухне, в своем маленьком королевстве, все они хотят управлять мужчиной (одним, а желательно и несколькими!), быть владычицей, приказывать, повелевать, менять наряды…

    Александр Пушкин — В некотором азиатском народе мужчины каждый день, восстав от сна, благодарят Бога, создавшего их не женщинами.
    Магомет оспаривает у дам существование души.
    Во Франции, в земле, прославленной своею учтивостью, грамматика торжественно провозгласила мужеский род благороднейшим.
    Стихотворец отдал свою трагедию на рассмотрение известному критику.­
    В рукописи находился стих:

    Я человек и шла путями заблуждений.

    Критик подчеркнул стих, усумнясь, может ли женщина называться человеком. Это напоминает славное решение, приписываемое Петру I: женщина не человек, курица не птица, прапорщик не офицер.
Даже люди, выдающие себя за усерднейших почитателей прекрасного пола, не предполагают в женщинах ума, равного нашему, и, приноравливаясь к слабости их понятия, издают ученые книжки для дам, как будто для детей… 11

    Александр Стручков — Все помнят ваш крылатый афоризм, что в ваших же стихах: “Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей…”.

     Александр Пушкин — Чем более мы холодны, расчетливы, осмотрительны, тем менее подвергаемся нападениям насмешки. Эгоизм может быть отвратителен, но не смешон, ибо отменно благоразумен. Однако есть люди, которые любят себя с такою нежностью, удивляются своему гению с таким восторгом, думают о своем благосостоянии с таким умилением, о своих неудовольствиях с таким состраданием, что в них и эгоизм имеет всю смешную сторону энтузиазма и чувствительности... 12

“За нами тёмная степь…”

    Александр Стручков — Александр Сергеевич, вас справедливо считают создателем нового русского литературного языка, который способствовал тому, что русская словесность в вашем лице и в произведениях последующих писателей поднялась до вершин европейской и мировой культуры. “Язык” в переводе с древнегреческого означает “народ”. “Слово о Полку Игореве” стоит у истоков русской литературы, оно является и гениальным истоком русского языка, свидетельством богатейшей духовной, интеллектуальной, художественной мощи великого народа. Современный украинский поэт Борис Ильич Олейник пишет в связи с этим великим памятником культуры и литературы:

    Процвел из корня этого земного
    Могучей кроною славянский род,
    И гордо прорастает наша мова
    Из первых слов про Игорев поход.

    Александр Пушкин — …Словесность наша явилась вдруг в XVIII столетии, подобно русскому дворянству, без предков и родословной. …Но, к сожалению, старинной словесности у нас не существует. За нами темная степь — и на ней возвышается единственный памятник: Песнь о полку Игореве 13.
    Песнь о полку Игореве найдена была в библиотеке графа А.Ив.Мусина-Пушкина и издана в 1800 году. Рукопись сгорела в 1812 году. Знатоки, видевшие ее, сказывают, что почерк ее был — полуустав XV века. Первые издатели приложили к ней перевод, вообще удовлетворительный, хотя некоторые места остались темны или вовсе невразумительны. Многие после того силились их объяснить. Но хотя в изысканиях такого рода последние бывают первыми (ибо ошибки и открытия предшественников открывают и очищают дорогу последователям), первый перевод, в котором участвовали люди истинно ученые, все еще остается лучшим. Прочие толкователи наперерыв затмевали неясные выражения своевольными поправками и догадками, ни на чем не основанными. Объяснениями важнейшими обязаны мы Карамзину, который в своей Истории мимоходом разрешил некоторые загадочные места.
    Некоторые писатели усумнились в подлинности древнего памятника нашей поэзии и возбудили жаркие возражения. Счастливая подделка может ввести в заблуждение людей незнающих, но не может укрыться от взоров истинного знатока. Вальполь не вдался в обман, когда Чаттертон прислал ему стихотворения старого монаха Rowley. Джонсон тотчас уличил Макферсона. Но ни Карамзин, ни Ермолаев, ни А.Х.Востоков, ни Ходаковский никогда не усумнились в подлинности Песни о полку Игореве. Великий критик Шлецер, не видав Песни о полку Игореве, сомневался в ее подлинности, но, прочитав, объявил решительно, что он полагает ее подлинно древним произведением и не почел даже за нужное приводить тому доказательства; так очевидна казалась ему истина!
    Других доказательств нет, как слова самого песнотворца. Подлинность же самой песни доказывается духом древности, под который невозможно подделаться. Кто из наших писателей в XVIII веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? Но Карамзин не поэт. Державин? Но Державин не знал и русского языка, не только языка Песни о полку Игореве. Прочие не имели все вместе столько поэзии, сколько находится оной в плаче Ярославны, в описании битвы и бегства. Кому пришло бы в голову взять в предмет песни темный поход неизвестного князя? Кто с таким искусством мог затмить некоторые места из своей песни словами, открытыми впоследствии в старых летописях или отысканными в других славянских наречиях, где еще сохранились они во всей свежести употребления? Это предполагало бы знание всех наречий славянских. Положим, он ими бы и обладал, неужто таковая смесь естественна? Гомер, если и существовал, искажен рапсодами.
    Ломоносов жил не в XII столетии. Ломоносова оды писаны на русском языке с примесью некоторых выражений, взятых им из Библии, которая лежала перед ним. Но в Ломоносове вы не найдете ни польских, ни сербских, ни иллирийских, ни болгарских, ни богемских, ни молдавских и других наречий славянских 14.

    Александр Стручков — Мне кажется, уже для вас, в ХIХ веке, Ломоносов не был непререкаемым авторитетом в области поэзии, языка, хотя вас с ним разделяет всего сто лет.

    Александр Пушкин — Ломоносов был великий человек. Между Петром I и Екатериною II он один является самобытным сподвижником просвещения. Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом. Но в сем университете профессор поэзии и элоквенции — не что иное, как исправный чиновник, а не поэт, вдохновенный свыше, не оратор, мощно увлекающий… 15
    Карамзин освободил язык от чужого ига и возвратил ему свободу, обратив его к живым источникам народного слова 16.
    ...Но если мы станем исследовать жизнь Ломоносова, то найдем, что науки точные были всегда главным и любимым его занятием, стихотворство же иногда забавою, но чаще должностным упражнением... Слог его, ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного славянского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным. Вот почему преложения псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его лучшие произведения. Они останутся вечными памятниками русской словесности; по ним долго еще должны мы будем изучаться стихотворному языку нашему; но странно жаловаться, что светские люди не читают Ломоносова, и требовать, чтобы человек, умерший 70 лет назад, оставался и ныне любимцем публики. Как будто нужны для славы великого Ломоносова мелочные почести модного писателя! 17

“Береги честь смолоду”

Image name=img_X    Александр Стручков — Однако Ломоносову нелегко досталась его слава, его путь к вершинам мирового познания. Имея гениальные дарования, он долгие и долгие годы вследствие бедности не имел средств к достойному существованию. Но нет ничего унизительнее и страшнее, особенно для человека высоких устремлений, тонкой интеллектуальной чувствительности, как унижение бедностью. Всегда, во все времена, умного человека деньги пытаются сделать дураком — ему не платят достойно, да и где, в каких прейскурантах прописана та цена?

    Александр Пушкин — Ломоносов, рожденный в низком сословии, не думал возвысить себя наглостью и запанибратством с людьми высшего состояния (хотя, впрочем, по чину он мог быть им и равный). Но зато умел он за себя постоять и не дорожил ни покровительством своих меценатов, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его любимых идей. Послушайте, как пишет он самому Шувалову, представителю муз, высокому своему патрону, который вздумал было над ним пошутить: “Я, ваше высокопревосходительство, не только у вельмож, но ниже у Господа моего Бога дураком быть не хочу”.
    В другой раз, заспоря с тем же вельможею, Ломоносов так его рассердил, что Шувалов закричал: “Я отставлю тебя от Академии!” — “Нет, — возразил гордо Ломоносов, — разве Академию от меня отставят”. Вот каков был этот униженный сочинитель похвальных од и придворных идиллий!
    Patronage (покровительство) до сей поры сохраняется в обычаях английской литературы. Почтенный Кребб, умерший в прошлом году, поднес все свои прекрасные поэмы to his Grace tue Duke etc. (его светлости, герцогу и т.д. — англ.). В своих смиренных посвящениях он почтительно упоминает о милостях и высоком покровительстве, коих он удостоился etc. В России вы не встретите ничего подобного. У нас, как заметила M-me de Staёl (г-жа де Сталь. — фр.), словесностию занимались большею частию дворяне… Это дало особенную физиономию нашей литературе; у нас писатели не могут изыскивать покровительства у людей, которых почитают себе равными, и подносить свои сочинения вельможе или богачу, в надежде получить от него 500 рублей или перстень, украшенный драгоценными каменьями. Все журналы пришли в благородное бешенст­во и восстали против стихотворца, который (о верх унижения!) в ответ на приглашение князя извинился в стихах, что не может приехать и обещался к нему приехать на дачу! Сие несчастное послание было предано всенародно проклятию, и с той поры, говорит один журналист, слава упала совершенно! Что же из этого следует? Что нынешние писатели благороднее мыслят и чувствуют, нежели мыслил и чувствовал Ломоносов и Костров? Позвольте в том усумниться 18.

    Александр Стручков — Как говорили древние: “Tempora mutantur et nos mutamur in illis” — времена меняются, а вместе с ними и мы.

    Александр Пушкин — Нынче писатель, краснеющий при одной мысли посвятить книгу свою человеку, который выше его двумя или тремя чинами, не стыдится публично жать руку журналисту, который ошельмован в общем мнении, но который может повредить продаже книг или хвалебным объявлением заманить покупщиков. Ныне последний из писак, готовый на всякую приватную подлость, громко проповедует независимость и пишет безыменные пасквили на людей, перед которыми расстилается в их кабинете.
    К тому же с некоторых пор литература стала у нас ремесло выгодное, и публика в состоянии дать более денег, нежели его сиятельство такой-то или его высокопревосходительство такой-то. Как бы то ни было, повторяю, что формы ничего не значат; Ломоносов и Кребб достойны уважения всех честных людей, несмотря на их смиренные посвящения, а господа NN всё-таки презрительны — несмотря на то, что в своих книжках они проповедуют независимость и что свои сочинения посвящают не доброму и умному вельможе, а какому-нибудь шельме и вралю, подобному им 19.

    Александр Стручков — В 1827 году вы написали:

“Всё мое”, — сказало злато;
“Всё мое”, — сказал булат.
“Всё куплю”, — сказало злато;
“Всё возьму”, — сказал булат
20.

    Уж не хотите ли вы сказать, что все в мире зависит от силы денег и от силы “сильного”, или от банкира и президента..?

    Александр Пушкин — Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типограф­ского снаряда. Уважайте класс писателей, но не допускайте же его овладеть вами совершенно.
Мысль! Великое слово! Что же и составляет величие человека, как не мысль? Да будет же она свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом 21.

    Александр Стручков — Чтобы не пришлось “уезжать в Стамбул” от наглой безнравственности “наших” бесцензурных либеральных изданий с их свободой без берегов и совести?.. У нас теперешние “властители” дум и манипуляторы общественным сознанием цинично смеются над понятием “народность”, столь дорогим вашему сердцу, над вашими строками:

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил
я свободу
И милость к падшим призывал.

    Отвратительнее всего, что в этом разноголосом хоре циников громче других звучит и “смех” в “смешных” передачах на экранах телевизоров “покровителя” канала “Культура” — нынешнего российского министра культуры. Не “чувства добрые” пробуждать пришли они, живущие в “этой стране”, а “чувства низкие”, незнание и животные инстинкты. Или, как предупреждали вы, — они пришли, чтобы использовать “божественное орудие” слова “к достижению цели низкой и преступной”. Они пришли смеяться над “падшими”, а “милость” призывают лишь к богатым временщикам, спасая их от возмездия нравственного и юридического закона и народного гнева, накапливающегося в разоряемой стране… Как и в ваше время, они смеются над нашей историей, над нашим прошлым, над нашими православными традициями. Шедевры русской литературы и культуры, которыми гордится весь мир, ими подаются теперь лишь в их “версии”, они переписывают и выбрасывают из школьных программ Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, Шолома-Алейхема, Есенина и Ахматову…

    Александр Пушкин — Ох! Уж эта мне республика словесности. За что казнит, за что венчает? 22 Народность в писателе есть достоинство, которое вполне может быть оценено одними соотечественниками — для других оно или не существует, или даже может показаться пороком 23. Презрение к русским писателям нестерпимо… 24 Крылов знает главные европейские языки и, сверх того, он, как Альфиери, пятидесяти лет выучился древнему греческому. В других землях таковая характеристическая черта известного человека была бы прославлена во всех журналах; но мы в биографии славных писателей наших довольствуемся означением года их рождения и подробностей послужного списка, да сами же потом и жалуемся на неведение иностранцев обо всем, что нас касается… 25

    Александр Стручков — В Москве немало памятников истории — Кремль, монумент Князю Пожарскому и Гражданину Минину...

    Александр Пушкин — Надпись Гражданину Минину, конечно, неудовлетворительна: он для нас или мещанин Косма Минин по прозванию Сухорукий, или думный дворянин Косма Минич Сухорукий, или, наконец, Кузьма Минин, выборный человек от всего Московского государства, как назван он в грамоте об избрании Михаила Федоровича Романова. Всё это не худо было бы знать, так же как имя и отчество князя Пожарского. Кстати: недавно в одной исторической статье сказано было, что Минину дали дворянство и боярство, но что спесивые вельможи не допустили его в думу и принудили в 1617 году удалиться в Нижний Новгород — сколько несообразностей! Минин никогда не бывал боярином; он в думе заседал, как думный дворянин; в 1616 году их было всего два: он и Гаврило Пушкин. Они получали по 300 р. окладу. О годе смерти нет нигде никакого известия; полагают, что Минин умер в Нижнем Новгороде, потому что он там похоронен, и что в последний раз упомянуто о нем в списке дворцовым чинам в 1616-м 26.

    Александр Стручков — Теперь вы знаете (ведь вам “сверху видно всё”!), что есть в Москве и памятник вам, Пушкину, и к нему, действительно, по вашему пророческому слову, не зарастает “народная тропа”, как и ко всем вашим памятникам по необъятной нашей России и по всему миру...
Может, прочту вам, здесь в Киеве, ваш несравненный “Памятник”?


Я памятник себе воздвиг
нерукотворный,
К нему не зарастет народная
тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру — душа
в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси
великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн,
и ныне дикой
Тунгуз, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой
пробуждал,
Что в мой жестокий век
восславил я свободу
И милость к падшим призывал.
Веленью Божию, о муза,
будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли
равнодушно,
И не оспоривай глупца
27.

    У нас в России и в Украине, когда приходят в восторг по поводу удачного, выражения всегда говорят: “Ай да Пушкин..!”
    Вы, конечно, предлагаете очень трудно выполнимую в жизни мудрость: “И не оспоривай глупца”. От Иисуса Христа, Спасителя нашего, человеческой бедой является нетерпимость, многие из нас из-за этого весь пар тратят не на делание Добра, а на свисток… Хотя и глупости вокруг столько, что иногда трудно сдержаться. Особенно удручает глупость власти, от которой зачастую страдает целая страна и не только у нас…
    Но вернемся к вопросу о творчестве, о книгоиздании, о деньгах, о труде. В ХIХ веке издательское поприще было новым делом. Где вы, например, брали деньги для печатания своих книг?

    Александр Пушкин — Царь дал мне взаймы 20 000 на напечатание “Пугачева”…

Об истории, деяниях Петра и об историках...

Image    Александр Стручков — Петр I говаривал: “Несчастия бояться — счастья не видать”.
    В начале 1835 года вы приступили к конспектированию архивных документов, в том числе и 9-томного труда И.И.Голикова “Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России”, и написанию подготовительных текстов “Истории Петра”. А.В.Никитенко в своем дневнике 21 января 1837 года, рассказывая о своей встрече с вами у П.А.Плетнева, сообщил, что поэт (т.е. вы), вполне сознавал, что “историю” Петра пока нельзя писать, т.е. ее не позволят печатать. Видно, что он много читал о Петре. И что ваш “покровитель” Николай I впоследствии нашел, что “рукопись издана быть не может по причине многих неприличных выражений на счет Петра Великого” 28.
    По моему разумению, оценка деятельности любого человека, тем более государственного мужа высокого масштаба, должна, прежде всего, определять его нравственную сторону, ведь земная дорога у всех одна… Но она навсегда запечатлевается в истории...

    Александр Пушкин — Я до сих пор ничего не написал еще, занимался единственно собиранием материалов: хочу составить себе идею обо всем труде, потом напишу историю Петра в год или в течение полугода и стану исправлять по документам 29.
    1701 года 16 ноября скончался последний патриарх Адриан. Петр, отложив до удобнейшего времени избрание нового патриарха, определил митрополита рязанского Стефана Яворского к управлению церкви, повелев ничего важного без ведома государя не решать.
    Учреждение Монастырского приказа (1701 г.) подтверждено, а казна монастырей обращена в пользу отставных воинов.
    Петр принялся за духовенство: запретил пострижение прежде 50 лет. Монахиням велел заниматься рукоделием и смотреть за ранеными. Устроил при монастырях богадельни etc. etc.
Ропот ужасно усилился. Появились подметные письма и пророчества... в коих государя называли антихристом... 30
    Петр заключает мир со Швецией, не сделав ни копейки долгу, платит Швеция 2 000 000 р., прощает государственные долги и недоимки, и персидскую войну оканчивает без новых налогов (с пошлиной на получающих жалование). По смерти своей оставляет до 7 000 000 р. сбереженной суммы.
    Годовой расход его двора не превосходит 60 000 <рублей>...
    Петр замышлял о соединении Черного моря с Каспийским — и предпринял уже ту работу 31.
    Петр указал, чтоб женщины и девицы имели в обращении с мущинами полную свободу, ходили бы на свадьбы, пиршества и проч., не закрываясь. Он учредил при дворе и у бояр столы, балы, ассамблеи etc., повелел быть в Москве театральным представлениям, на коих и сам всегда присутствовал.
    Жениху и невесте прежде брака повелено иметь свидания и запрещены браки по неволе… 32
    1703 <год>. Посреди самого пылу войны Петр Великий думал об основании гавани, которая открыла бы ход торговле с северо-западною Европою и сообщение с образованностью. Карл XII был на высоте своей славы; удержать завоеванные места, по мнению всей Европы, казалось невозможно. Но Петр Великий положил исполнить великое намерение и на острове, находящемся близ моря, на Неве, 16 мая заложил крепость С.-Петербург…
    В крепости построена деревянная церковь во имя Петра и Павла, а близ оной, на месте, где стояла рыбачья хижина, деревянный же дворец на девяти саженях в длину и трех в ширину, о двух покоях с сенями и кухнею, с холстинными выбеленными обоями, с простой мебелью и кроватью. Домик Петра в сем виде сохраняется и поныне...
    Когда народ встречался с царем, то по древнему обычаю падал перед ним на колена. Петр Великий в Петербурге, коего грязные и болотистые улицы не были вымощены, запретил коленопреклонение, а как народ его не слушался, то Петр Великий запретил уже сие под жестоким наказанием, дабы, пишет Штелин, народ ради него не марался в грязи 33.
    Прямая дорога от Петербурга в Москву оказалась менее 600 верст. Оная была начата. Петр ныне издал оный новый указ (в 1722 г. — Ред.)
Москву велено мостить каждому хозяину перед своим домом.
    Петр разделил власть духовную от светской и под суд последней обратил следующие дела:
    О любодействе.
    О насилии.
    О кровосмешении (с согласия синода).
    О похищении ко браку.
    О незаконных детях.
    О детях от родственников брачных.
    О браке детей без согласия родителей 34.
    <1725 год>. 16 января Петр начал чувствовать предсмертные муки. Он кричал от рези.
    Он близ своей спальни повелел поставить церковь походную.
    22-го исповедывался и причастился...
    26-го утром Петр (?) повелел освободить всех преступников, сосланных на каторгу (кроме двух первых пунктов и убийц), для здравия государя…
    27-го дан указ о прощении неявившимся дворянам на смотр. Осужденных на смерть по Артикулу по делам Военной коллегии (кроме etc.) простить, дабы молили о здравии государевом.
    Тогда-то Петр потребовал бумаги и перо и начертал несколько слов неявственных, из коих разобрать было можно только сии: “отдайте все”… перо выпало из рук его. Он велел призвать к себе цесаревну Анну, дабы ей продиктовать. Она вошла, но он уже не мог ничего говорить.
    Архиереи псковский и тверской и архимандрит Чудова монастыря стали его увещевать. Петр оживился, показал знак, чтоб они его приподняли, и, возведши руки и очи вверх, произнес засохлым языком и невнятным голосом: “сие едино жажду мою утоляет; сие едино услаждает меня”.
    Увещевающий стал говорить ему о милосердии Божием беспредельном. Петр повторил несколько раз: “верую и уповаю”. Увещевающий прочел над ним причастную молитву: Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси etc. Петр произнес: “верую, Господи, и исповедую; верую, Господи: помози моему неверию”, и сие все, что весьма дивно (сказано в рукописи свидетеля), с умилением, лице к веселию елико мог устроевая, говорил, — по сем замолк…
    Присутствующие начали с ним прощаться. Он приветствовал всех тихим взором. Потом произнес с усилием: “после”… Все вышли, повинуясь в последний раз его воле.
    Он уже не сказал ничего. 15 часов мучился он, стонал, беспрестанно дергая правую свою руку, левая была уже в параличе. Увещевающий от него не отходил. Петр слушал его и несколько раз силился перекреститься.
    Троицкий архимандрит предложил ему еще раз причаститься. Петр в знак согласия приподнял руку. Его причастили опять. Петр казался в памяти до четвертого часа ночи. Тогда начал он охладевать и не показывал уже признаков жизни. Тверской архиерей на ухо ему продолжал свои увещевания и молитвы об отходящих. Петр перестал стонать, дыхание остановилось — в 6 часов утра 28 января Петр умер на руках Екатерины.
    Екатерина провозглашена императрицей (велением Меншикова, помощию Феофана и тайного советника Макарова).
    В тот же день обнародован манифест.
    Полкам в Петербурге роздано жалование. Генерал-майор Дмитриев-Мамонтов послан в Москву к сенатору графу Матвееву.
    2 февраля напечатана присяга и разослана по всему государству.
    Труп государя вскрыли и бальзамировали. Сняли с него гипсовую маску.
    Тело положено в меньшую залу. 30 января народ допущен к его руке 35.

    Александр Стручков — Что вы можете сказать об издателе “Московского Вестника” господине Полевом и его труде “История Русского Народа”?
    В нынешнее время многие спешат на скору руку состряпать историю России, действуя в ней (в нашей истории) то как мародеры, то как Хлестаковы.

    Александр Пушкин — Карамзин есть первый наш историк и последний летописец. Своею критикой он принадлежит истории, простодушием и апоффегмами хронике. Критика его состоит в ученом сличении преданий, в остроумном изыскании истины, в ясном и верном изображении событий. Нет ни единой эпохи, ни единого важного происшествия, которые не были бы удовлетворительно развиты Карамзиным. Где рассказ его не удовлетворителен, там недоставало ему источников: он их не заменял своевольными догадками. Нравственные его размышления, своею иноческою простотою, дают его повествованию всю неизъяснимую прелесть древней летописи. Он их употреблял как краски, но не полагал в них никакой существенной важности. “Заметим, что сии апоффегмы, — говорит он в предисловии, столь много критикованном и столь еще мало понятном, — бывают для основательных умов или полуистинами, или весьма обыкновенными истинами, которые не имеют большой цены в истории, где ищем действия и характеров”. Не должно видеть в отдельных размышлениях насильственного направления повествования к какой-нибудь известной цели 36.
    ...Перед нами первый том “Истории Русского Народа”, соч. г. Полевым, и поневоле должны мы остановиться на первой строке посвящения: Г-ну Нибуру, первому историку нашего века. Спрашивается: кем и каким образом г. Полевой уполномочен назначать места писателям, заслужившим всемирную известность? Должен ли г. Нибур быть благодарен г. Полевому за милостивое производство в первые историки нашего века, не в пример другим? Нет ли тут со стороны г. Полевого излишней самонадеянности? Зачем с первой страницы вооружать уже на себя читателя, всегда недоверчивого к выходкам авторского самолюбия и предубежденного против нескромности? 37
    Он видит, что Россия была совершенно отделена от Западной Европы. Он предчувствует тому и причину, но вскоре желание приноровить систему новейших историков и к России увлекает его. — Он видит опять и феодализм (называет его семейным феодализмом) и в сем феодализме средство задушить феодализм же, полагает его необходимым для развития сил юной России. Дело в том, что в России не было еще феодализма, как перы Карла не суть еще бароны феодальные, а были уделы, князья и их дружина; что Россия не окрепла и развивалась во время княжеских драк (как энергически назвал Карамзин удельные междоусобия), но, напротив, ослабла и сделалась легкою добычею татар; что аристокрация не есть феодализм и что аристокрация, а не феодализм, никогда не существовавший, ожидает русского историка...
    История древняя кончилась богочеловеком, говорит г. Полевой. Справедливо. Величайший духовный и политический переворот нашей планеты есть христианство. В сей-то священной стихии исчез и обновился мир. История древняя есть история Египта, Персии, Греции, Рима. История новейшая есть история христианства. Горе стране, находящейся вне европейской системы! Зачем же г. Полевой за несколько страниц выше повторил пристрастное мнение XVIII столетия и признал концом древней истории падение Западной Римской империи — как будто самое распадение оной на Восточную и Западную не есть уже конец Рима и ветхой системы его?
    Гизо объяснил одно из событий христианской истории: европейское просвещение. Он обретает его зародыш, описывает постепенное развитие и, отклоняя все отдаленное, все постороннее, случайное, доводит его до нас сквозь темные, кровавые, мятежные и, наконец, расцветающие века.
Вы поняли великое достоинство французского историка? Поймите же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы, как мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада. — Не говорите: иначе нельзя было быть. Коли было бы это правда, то историк был бы астроном, и события жизни человечества были бы предсказаны в календарях, как затмения солнечные. Но провидение — не алгебра. Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая — мощного, мгновенного орудия провидения. Один из остроумнейших людей XVIII столетия предсказал Камеру французских депутатов и могущественное развитие России, но никто не предсказал ни Наполеона, ни Полиньяка 38.

    Александр Стручков — Выходит, что европейская система — единственный путь для других стран? Но ведь Англию от европейского материка отделяют всего лишь три десятка километров пролива Ла-Манш...

    Александр Пушкин — Англия есть отечество карикатуры и пародии. Всякое замечательное происшествие подает повод к сатирической картинке; всякое сочинение,
ознаменованное успехом, подпадает под пародию. Искусство подделываться под слог известных
писателей доведено в Англии до совершенства. Вальтер Скотту показывали однажды стихи, будто бы им сочиненные. “Стихи, кажется, мои,— отвечал он, смеясь: — Я так много и так давно пишу, что не смею отречься и от этой бессмыслицы!” — Не думаю, чтобы кто-нибудь из известных наших писателей мог узнать себя в пародиях, напечатанных недавно в одном из московских журналов. Сей род шуток требует редкой гибкости слога; хороший пародист обладает всеми слогами, а наш едва ли и одним. Впрочем, и у нас есть очень удачный опыт:
г. Полевой очень забавно пародировал Гизота и Тьерри 39.

    Александр Стручков — Александр Сергеевич, в наше время только ленивый не хвалит или не ругает Америку. Естественно, что мир без Америки немыслим. Факт. Но куда более удивительный и даже фантастический факт — это то, как вы, не будучи профессиональным политиком, ученым социологом, еще в первой половине ХIХ века сумели разглядеть, проанализировать и с потрясающей точностью определить все основные тенденции в развитии этой страны, все ее плюсы и минусы, которые со временем разрослись (особенно к концу ХХ века!) до неимоверных размеров и становятся угрожающими для всего мира. Причем опасными становятся не только минусы, пороки, но и плюсы США. Ибо сила, подкрепленная процветанием, экономической мощью, обретает в сознании американцев и право на диктат во всем мире, сила становится законом, их представление о демократии и так называемая “американская мечта” становятся последней и высшей инстанцией для всего человечества, без учета интересов иных культур, религий, психологии, традиции. Более того, мышечная, т.е. материальная масса, давно уже на Западе в частности, а в Америке вообще, берет верх над духовностью, доллар давно уже ставится там превыше души и совести… Вы, Александр Сергеевич, написавший замечательные “Песни западных славян”, в которых есть пророческие строки: “Над Сербией смилуйся ты, Боже! Заедают нас волки янычары! Без вины нам головы режут…”, даже и вообразить не могли, что в ХХ веке именно Америка станет “волками янычарами”, без вины и без суда превратившими в кровь и руины мирную Сербию…

    Александр Пушкин — С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих. Не политические происшествия тому виною: Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным географическим ее положением, гордая своими учреждениями. Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американ­ских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали давно уже решенными. Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человече­скую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой; такова картина Американских Штатов… 40

    Александр Стручков — Как говорит Александр Солженицын: “Мы думали, вы свежи, а вы все те же…” И нельзя не поразиться еще и еще раз, насколько точным в долгосрочной перспективе оказался ваш диагноз…

    Александр Пушкин — Государыня (Екатерина II) говаривала: “Когда хочу заняться каким-нибудь новым установлением, я приказываю порыться в архивах и отыскать, не говорено ли было уже о том при Петре Великом, — и почти всегда открывается, что предполагаемое дело было уже им обдумано” 41.

О дорогих табакерках

    Александр Стручков — И все-таки, как при таком уме, с таким пониманием собственного вклада в русскую культуру, вы, великий труженик, находили в себе силы не только не ожидать благодарности (не от потомков, а от современников!), но еще и сказать:

Веленью Божию, о муза, будь
послушна,
Обиды не страшась, не требуя
венца,
Хвалу и клевету приемли
равнодушно…

    Как научиться такому великодушию и смирению?..

    Александр Пушкин — ...Начнем новый год злословием, на счастие...
Бриллианты и дорогие каменья были еще недавно в низкой цене. Они никому не были нужны. Выкупив бриллианты Натальи Николаевны, заложенные в московском ломбарде, я принужден был их перезаложить в частные руки, не согласившись продать их за бесценок. Нынче узнаю, что бриллианты опять возвысились. Их требуют в кабинет, и вот по какому случаю.
    Недавно государь приказал князю Волконскому принести к нему из кабинета самую дорогую табакерку. Дороже не нашлось, как в 9000 руб. Князь Волконский принес табакерку. Государю показалась она довольно бедна. “Дороже нет”, — отвечал Волконский. — “Если так, делать нечего, — отвечал государь. — Я хотел тебе сделать подарок, возьми ее себе”. Вообразите себе рожу старого скряги. С этой поры начали требовать бриллианты. Теперь в кабинете табакерки завелись уже в 60 000 р. 42
    ...В публике очень бранят моего Пугачева, а что хуже — не покупают. Уваров — большой подлец. Он кричит о моей книге, как о возмутительном сочинении. Его клеврет Дундуков (дурак и бардаш) преследует меня своим ценсурным комитетом. Он не соглашается, чтоб я печатал свои сочинения с одного согласия государя... 43

    Александр Стручков — Помилуйте, да ведь это же вами сказано: “царь любит, да псарь не любит!”...

    Александр Пушкин — ...Кстати, об Уварове: это большой негодяй и шарлатан. Разврат его известен. Низость до того доходит, что он у детей Канкрина был на посылках. Об нем сказали, что он начал тем, что был б..., потом нянькой, и попал в президенты Академии Наук, как княгиня Дашкова в президенты Российской академии. Он крал казенные дрова и до сих пор на нем есть счеты (у него 11 000 душ), казенных слесарей употреблял в собственную работу etc. etc. Дашков (министр), который прежде был с ним приятель, встретив Жуковского под руку с Уваровым, отвел его в сторону, говоря: “Как тебе не стыдно гулять публично с таким человеком!”
    Ценсура не пропустила следующие стихи в сказке моей о золотом петушке:

Царствуй, лежа на боку
И
Сказка ложь, да в ней намек,
Добрым молодцам урок
44.

    ...В среду был я у Хитровой. Имел долгий разговор с великим князем. Началось журналами. “Вообрази, какую глупость напечатали в “Северной Пчеле”; дело идет о пребывании государя в Москве. “Пчела” говорит: “Государь император, обошед соборы, возвратился во дворец и с высоты красного крыльца низко (низко!) поклонился народу”... 45

    Александр Стручков — Тема бунтов, на мой взгляд, никогда не пользовалась успехом у публики, тем более у официальных лиц, у власть предержащих, и тем более у карманных придворных ученых. Михаил Александрович Шолохов, продолжатель вашей традиции в русской литературе, создавший национальный эпос XX века — роман “Тихий Дон”, по-своему раскрывающий тему народного бунта, насчет “ученых от двора” сказал: “Спутали нас ученые люди... Господа спутали! Стреножили жизню и нашими руками вершают свои дела. В пустяковине — и то верить никому нельзя...”

    Александр Пушкин — В наше время главный недостаток, отзывающийся во всех почти ученых произведениях, есть отсутствие труда. Редко случается критике указывать на плоды долгих изучений и терпеливых разысканий. Что же из того происходит? Наши так называемые ученые принуждены заменять существенные достоинства изворотами более или менее удачными: порицанием предшественников, новизною взглядов, приноровлением модных понятий к старым, давно известным предметам и пр. Таковые средства (которые, в некотором смысле, можно назвать шарлатанством) не подвигают науки ни на шаг, поселяют жалкий дух сомнения и отрицания в умах незрелых и слабых и печалят людей истинно ученых и здравомыслящих 46.

    Александр Стручков — Разудалая тень Пугачева витала и витает не только над Россией. Народный бунт малоизучен. Для работы над Историей Пугачева вы деньги занимали у царя. На мой взгляд, вы поступили весьма резонно... Кто породил причину бунта, тот пусть и оплачивает расходы на его изучение и описание…

    Александр Пушкин — ...Я пользовался многими рукописями, преданиями, показаниями и свидетельствами живых. Также выбрал из иностранцев, говоривших о Пугачеве, все, что казалось мне достоверным.
    У нас мало писано было о сем любопытном происшествии. Во время самого бунта запрещено было черному народу говорить о Пугачеве; по усмирении бунта и казни главных преступников императрица, прекратив судебное следствие по сему делу, повелела предать оное забвению. Сего последнего выражения не поняли, а подумали, что о Пугачеве запрещено было вспоминать. Таким образом временная полицейская мера и худо понятое выражение возымели силу закона. О Пугачеве не напечатано было не единой строки до самого восшествия на престол Александра. В его царствование издан был ничтожный роман о Пугачеве, также известие о взятии Казани и, наконец, жизнь генерала Бибикова, писанная сыном его, покойным сенатором. Книга весьма замечательная. Вот все, что доселе имеем напечатанного касательно сего эпизода царствования Екатерины II.
    Трудолюбивый Рычков, автор “Оренбургской топографии” и многих других умных и полезных изданий, оставил любопытную рукопись о сем времени. Я имел случай ею пользоваться. Она отличается смиренной добросовестностию в развитии истины, добродушным и дельным изложением оной, которые составляют неоценимое достоинство ученых людей того времени. В сей же рукописи помещены (не менее любопытные) журналы генерал-поручика Рейнсдорпа, игравшего важную роль в бедственную годину, и князя Голицына, победившего Пугачева, и письмо о взятии Казани 47.

“Государю неугодно было…”

    Александр Стручков — Со времен древнего Рима высшая светская власть — лукаво-мудрая наука. В наше время много расплодилось так называемых институтов политических технологий; пиарщиков, имиджмейкеров и прочих политических мошенников... В чем же все-таки сила власти?

    Александр Пушкин — ...Вчера <26 июля 1831 г.> государь император отправился в военные поселения (в Новгородской губернии) для усмирения возникших там беспокойств. Несколько офицеров и лекарей убито бунтовщиками. Их депутаты пришли в Ижору с повинной головою и с распискою одного из офицеров, которого пред смертию принудили бунтовщики письменно показать, будто бы он и лекаря отравливали людей. Государь говорил с депутатами мятежников, послал их назад, приказал во всем слушаться гр. Орлова, посланного в поселения при первом известии о бунте, и обещал сам к ним приехать. “Тогда я вас прощу”, — сказал он им. Кажется, всё усмирено, а если нет еще, то все усмирится присутствием государя.
    Однако сие решительное средство, как последнее, не должно быть всуе употребляемо. Народ не должен привыкать к царскому лицу, как обыкновенному явлению. Расправа полицейская должна одна вмешиваться в волнения площади, и царский голос не должен угрожать ни картечью, ни кнутом. Царю не должно сближаться лично с народом. Чернь перестает скоро бояться таинственной власти и начинает тщеславиться своими сношениями с государем. Скоро в своих мятежах она будет требовать появления его, как необходимого обряда. Доныне государь, обладающий даром слова, говорил один; но может найтиться в толпе голос для возражения. Таковые разговоры неприличны, а прения площадные превращаются тотчас в рев и вой голодного зверя. Россия имеет 12 000 верст в ширину; государь не может явиться везде, где может вспыхнуть мятеж... 48

    Александр Стручков — Давать советы царю опасно? Царь ведь тоже человек?

    Александр Пушкин — ...Получил я от Жуковского записочку из Царского Села <в начале мая 1834 года>. Он уведомлял меня, что какое-то письмо мое ходит по городу, и что государь о нем ему говорил. Я вообразил, что дело идет о скверных стихах, исполненных отвратительного похабства, которые публика благосклонно и милостиво приписывала мне. Но вышло не то. Московская почта распечатала письмо, писанное мною Наталье Николаевне, и, нашед в нем отчет о присяге великого князя, писанный, видно, слогом неофициальным, донесла обо всем полиции. Полиция, не разобрав смысла, представила письмо государю, который сгоряча также его не понял. К счастию, письмо показано было Жуковскому, который и объяснил его. Всё успокоилось. Государю неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию. Но я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! Что ни говори, мудрено быть самодержавным 49.

    Александр Стручков — Но царь вас приблизил к себе, он сделал вас камер-юнкером!

    Александр Пушкин — 5 декабря <1834 года>. Завтра надобно будет явиться во дворец. У меня еще нет мундира. Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами, молокососами 18-летними. Царь рассердится — да что мне делать? 50

“Святые корни Пушкина

    Александр Стручков — Более полувека посвятил изучению вашей родословной Андрей Андреевич Черкашин, русский патриот, фронтовик, участник Великой Отечественной войны, много лет друживший с вашим правнуком Григорием Григорьевичем Пушкиным, достойным продолжателем вашей фамилии, славным человеком и тоже фронтовиком. Говоря о Григории Григорьевиче, к сожалению, приходится отмечать, что на нем прерывается единственная, сохранявшаяся по прямой мужской линии, ветвь вашей родословной. Точнее — на вашем праправнуке Александре Григорьевиче.
Два удивительных этих человека поверили в меня и в мое издательское призвание. В свое время я жил в одном доме c Григорием Григорьевичем, и в частых встречах, совместных поездках и долгих разговорах мы решили, что издадим Полное Собрание ваших сочинений, с учетом всех самых современных изысканий подлинных ученых-пушкинистов. В предновогоднюю ночь 1992 года в квартирке вашего правнука Андрей Андреевич Черкашин рассказал мне следующее:
    “В 1987 году в Институте истории Академии наук меня судили судом ученых, когда я рассказывал о своих работах в области родословной Пушкина и доказывал ученым, что Рюрик — славянин.
Меня спросили:
    — А чем вы это докажете?
    — На новгородской земле в начале VII века жил Евар. У него была дочь Авуда-Задумчивая, ее выдали замуж за Рюрика-Метателя колец — первого датского короля. От этого короля у Авуды родился сын Горальд. Потом Авуда убежала от мужа из-за сурового обхождения. Авуда вернулась с сыном на свою землю. Горальд вырос. Его женили на славянке. И Рюрик, отец, тоже на славянке был женат. Получается, что у Горальда половина славянской крови, а половина — датской. Итак, Горальд женится на славянке. Рождается сын Гольдан, у которого уже остается четверть датской крови. Гольдан тоже женится на славянке. Рождается Готлав. Готлав женится на Эмилии, дочери Гостомысла Благословенного. Так вот, от Готлава, правнука Рюрика-Метателя колец, родился новый Рюрик, который является внуком Гостомысла. Это документально подтверждает Татищев, это подтверждают летописи. Итак, Рюрик — славянин...
    На том ученом совете выступил историк А.Н.Сахаров и предложил оставить эту концепцию за Черкашиным.
    ...Мы очень поверхностно знаем Пушкина. И в то же время нет ни одного человека в России, кого бы так изучали. Ни царь, ни герой, ни император, ни святой — никто не подвергался такому рассмотрению. Один Пушкин!
    В то время мне пришлось восемнадцать раз выступать по Пушкину. Помнится, Григорий Григорьевич чуть не с кулаками налетел:
    — Чего ты сочиняешь, какой я потомок Александра Невского?!
    — Чистейший потомок, — отвечаю. — Через 21 колено прадед Пушкина был потомком Александра Невского. Неопровержимо доказано. Несмотря на то что академик Новосильцев обрезал эту линию, я ее исправил, восстановил.
    — Давай посмотрим, как “соединяется” Пушкин с Александром Невским.
    Первая святая в России — Ольга — родилась на псковской земле.
    И она же — первая великая княгиня киевская. Это праматерь Пушкина...
    В родословной мы видим и святые корни Пушкина. Тех, кто занимается Пушкиным, Бог благословляет. Пушкина Бог благословил. И пока будет жив хоть один русский, российский человек, Пушкин будет жить. Пушкин — тема-кольцо. Нет начала и нет конца. Пушкин — родоначальник новейшей русской литературы, символ величайшего русского духа, российского и человеческого...
    ...К этой поре я нашел уже семь святых в родословной Пушкина. Стал искать дальше. Встретился с игуменом Псково-Печорского монастыря. Мне разрешили работать в монастырской библиотеке, дали все материалы. А сам я жил в гостинице, в шестидесяти километрах от монастыря. Ездить было крайне неудобно. Я обратился к настоятелю монастыря отцу Павлу с просьбой взять на время книги домой. Мне разрешили. И я полтора месяца работал над трехтомником под названием: “Настольная книга священного служителя”. Там я нашел двенадцать святых в роду Пушкина. Соединил их, принес показать эту схему игумену. Тот говорит:
    — Андрей Андреевич, это Бог вас привел к этой работе. Теперь вашей науке незачем заниматься изучением того, от кого пошел гений Пушкина.
    — От кого же?
    — Вы это сами показали: двенадцать святых в роду. Значит, от Бога.
    Игумен осенил меня крестом. И как-то легко стало на душе...
    В дальнейшем обнаружил в роду Пушкиных еще более двадцати святых по боковой линии”.
    Работу “Святые корни Пушкина” благословили владыка Питирим и владыка псковский Владимир. Они писали: “Удивительные переплетения человеческих судеб выткали причудливый узор на историческом полотне России и православной церкви. Разбираясь в этих хитрых пере­пле­тениях, исследователь-пушкинист А.А.Черкашин открыл, что среди великих россиян, предков поэта А.С.Пушкина, были и причисленные православной церковью за свои деяния к лику святых... Александр Пушкин — потомок двенадцати святых по прямой линии и более двадцати по боковой. Это святая равноапостольная Ольга, святой равноапостольный великий князь Владимир, святой благоверный князь Александр Невский, святой благоверный князь Ярополк Изяславович, святой благоверный князь Андрей Боголюбский, святая благоверная царица Грузии Тамара Великая, святитель Алексий, митрополит московский и всея Руси и иже с ними...”

    Александр Пушкин — Мы ведем свой род от прусского выходца Радши или Рачи (мужа честна, говорит летописец, т. е. знатного, благородного), выехавшего в Россию во время княжества св. Александра Ярославича Невского. От него произошли Мусины, Бобрищевы, Мятлевы, Поводовы, Каменские, Бутурлины, Кологривовы, Шерефединовы и Товарковы. Имя предков моих встречается поминутно в нашей истории... 51

“Дорожу именем своих предков…”

    Александр Стручков — Причастность вашей фамилии к истории России более чем очевидна. Не говоря уже о значении для русской истории всех вышеназванных канонизированных святых из вашего рода, не говоря о колоссальном вкладе в отечественную и мировую культуру вашего творчества, следует напомнить и о еще одном историческом и судьбоносном для России факте: четверо Пушкиных из вашего рода подписались под актом избрания Романовых на царство. Тем самым династия Романовых, к сожалению, трагически прервавшаяся в 1917 году, но при этом венцом мученичества получившая право войти в сонм русских святых, также по-своему освящена сенью благословенного пушкинского рода. Мы же знаем о блестящем образовании вашего отца Сергея Львовича, и не только формальном. Он был знатоком французской литературы XVII и XVIII веков, принадлежал к европейски просвещенному дворянству, к тому же писал стихи...

    Александр Пушкин — Около года тому назад в одной из наших газет была напечатана сатирическая статья, в которой говорилось о некоем литераторе, претендующем на благородное происхождение, в то время как он лишь мещанин в дворянстве. К тому было прибавлено, что мать его — мулатка, отец которой, бедный негритенок, был куплен матросом за бутылку рома. Хотя Петр Великий вовсе не похож на пьяного матроса, это достаточно ясно указывало на меня, ибо среди русских литераторов один я имею в числе своих предков негра. Ввиду того что вышеупомянутая статья была напечатана в официальной газете и непристойность зашла так далеко, что о моей матери говорилось в фельетоне, который должен был бы носить чисто литературный характер, и так как журналисты наши не дерутся на дуэли, я счел своим долгом ответить анонимному сатирику, что и сделал в стихах, и притом очень круто. Я послал свой ответ покойному Дельвигу с просьбой поместить его в газете. Дельвиг посоветовал мне не печатать его, указав на то, что было бы смешно защищаться пером против подобного нападения и выставлять напоказ аристократические чувства, будучи самому, в сущности говоря, если не мещанином в дворянстве, то дворянином в мещанстве. Я уступил, и тем дело и кончилось; однако несколько списков моего ответа пошло по рукам, о чем я не жалею, так как не отказываюсь ни от одного слова. Признаюсь, я дорожу тем, что называют предрассудками; дорожу тем, чтобы быть столь же хорошим дворянином, как и всякий другой, хотя от этого мне выгоды мало; наконец, я чрезвычайно дорожу именем своих предков...
    Однако ввиду того, что стихи мои могут быть приняты за косвенную сатиру на происхождение некоторых известных фамилий, если не знать, что это очень сдержанный ответ на заслуживающий крайнего порицания вызов, я счел своим долгом откровенно объяснить вам, в чем дело, и приложить при сем стихотворение, о котором идет речь 52.

Смеясь жестоко над собратом,
Писаки русские толпой
Меня зовут аристократом.
Смотри, пожалуй, вздор какой!
Не офицер я, не асессор,
Я по кресту не дворянин,
Не академик, не профессор;
Я просто русский мещанин.

Понятна мне времен превратность,
Не прекословлю, право, ей:
У нас нова рожденьем знатность,
И чем новее, тем знатней.
Родов дряхлеющих обломок
(И, по несчастью, не один),
Бояр старинных я потомок;
Я, братцы, мелкий мещанин.

Не торговал мой дед блинами,
Не ваксил царских сапогов,
Не пел с придворными дьячками,
В князья не прыгал из хохлов,
И не был беглым он солдатом
Австрийских пудреных дружин;
Так мне ли быть аристократом?
Я, слава Богу, мещанин.
Мой предок Рача мышцей бранной
Святому Невскому служил;
Его потомство гнев венчанный,
Иван IV пощадил.
Водились Пушкины с царями;
Из них был славен не один,
Когда тягался с поляками
Нижегородский мещанин.

Смирив крамолу и коварство
И ярость бранных непогод,
Когда Романовых на царство
Звал в грамоте своей народ,
Мы к оной руку приложили,
Нас жаловал страдальца сын.
Бывало, нами дорожили;
Бывало... но — я мещанин.

Упрямства дух нам всем подгадил;
В родню свою неукротим,
С Петром мой пращур не поладил
И был за то повешен им.
Его пример будь нам наукой:
Не любит споров властелин.
Счастлив князь Яков Долгорукой,
Умен покорный мещанин.
Мой дед, когда мятеж поднялся
Средь петергофского двора,
Как Миних, верен оставался
Паденью третьего Петра.
Попали в честь тогда Орловы,
А дед мой в крепость,
в карантин.
И присмирел наш род суровый,
И я родился мещанин.

Под гербовой моей печатью
Я кипу грамот схоронил,
И не якшаюсь с новой знатью,
И крови спесь угомонил.
Я грамотей и стихотворец,
Я Пушкин просто, не Мусин,
Я не богач, не царедворец,
Я сам большой: я мещанин.

Post skriptum

Решил Фиглярин, сидя дома,
Что черный дед мой Ганнибал
Был куплен за бутылку рома
И в руки шкиперу попал.

Сей шкипер был тот шкипер славный,
Кем наша двигнулась земля,
Кто придал мощно бег державный
Рулю родного корабля.

Сей шкипер деду был доступен.
И сходно купленный арап
Возрос усерден, неподкупен,
Царю наперсник, а не раб.

И был отец он Ганнибала,
Пред кем средь чесменских пучин
Громада кораблей вспылала
И пал впервые Наварин.

Решил Фиглярин вдохновенный:
Я во дворянстве мещанин.
Что ж он в семье своей почтенной?
Он?.. он в Мещанской дворянин
53.

Список “Гавриилиады” сжег…

    Александр Стручков — Коль уж речь зашла о подлинных ваших стихах и о тех, которые вам приписывают, развейте сомнения и скажите честно, вы написали “Гавриилиаду”? Григорий Григорьевич Пушкин говорил мне, что не верит в это.

    Александр Пушкин — В первый раз видел я “Гавриилиаду” в Лицее в 15-м или 16-м году и переписал ее; не помню, куда дел ее, но с тех пор не видал ее 54.

    Александр Стручков — До нас дошел документ, прямо связанный с этим вопросом, — Показание по Делу о “Гавриилиаде” от 19 августа 1828 года, познакомьте нас с ним…

    Александр Пушкин — 1828 года августа 19-го числа нижеподписавшийся 10-го класса Александр Пушкин вследствие высочайшего повеления, объявленного г. главнокомандующим в С.-Петербурге и Кронштадте, быв призван к ­С.-Петербургскому военному губернатору, спрашиван, от кого именно получил поэму под названием “Гавриилиада”, показал:
    Рукопись ходила между офицерами Гусарского полку, но от кого из них именно я достал оную, я никак не упоминаю. Мой же список сжег я, вероятно, в 20-м году.
    Осмеливаюсь прибавить, что ни в одном из моих сочинений, даже из тех, в коих я наиболее раскаиваюсь, нет следов духа безверия или кощунства над религиею. Тем прискорб­нее для меня мнение, приписывающее мне произведение столь жалкое и постыдное.
10-го класса Александр Пушкин 55.

    Александр Стручков — Ваш “Современник”, имею в виду журнал, который вы создали, издается и сейчас. Было время, когда его тираж измерялся сотнями тысяч экземпляров, сегодня тираж вернулся к изначальному, можно сказать, пушкинскому периоду.

Сословие писателей

    Александр Пушкин — 10 лет тому назад литературою занималось у нас весьма малое число любителей. Они видели в ней приятное, благородное упражнение, но еще не отрасль промышленности: читателей было еще мало; книжная торговля ограничивалась переводами кой-каких романов и перепечатанием сонников и песенников.
    Человек, имевший важное влияние на русское просвещение, посвятивший жизнь единственно на ученые труды, Карамзин первый показал опыт торговых оборотов в литературе. Он и тут (как и во всем) был исключением из всего, что мы привыкли видеть у себя.
    Литераторы во время царствования покойного императора <Александра I> были оставлены на произвол цензуре своенравной и притеснительной — редкое сочинение доходило до печати. Весь класс писателей (класс важный у нас, ибо, по крайней мере, составлен он из грамотных людей) перешел на сторону недовольных. Правительство сего не хотело замечать: отчасти из великодушия (к несчастию, того не понимали или не хотели понимать), отчасти от непростительного небрежения. Могу сказать, что в последнее пятилетие царствования покойного государя я имел на всё сословие литераторов гораздо более влияния, чем министерство, несмотря на неизмеримое неравенство средств.
    Несчастные обстоятельства, сопроводившие восшествие на престол ныне царствующего императора, обратили внимание его величества на сословие писателей. Он нашел сие сословие, совершенно преданным на произвол судьбе и притеснительной цензуре. Даже не было закона касательно собственности литературной. За год пред сим я не мог найти нигде управы, лишась 3000 р. чрез перепечатание одного из моих сочинений (что было еще первый пример).
    Ограждение литературной собственности и Цензурный устав принадлежат к важнейшим благодеяниям нынешнего царствования.
    Литература оживилась и приняла обыкновенное свое направление, т.е. торговое. Ныне составляет оно часть честной промышленности, покровительствуемой законами.
    Изо всех родов литературы периодические издания более приносят выгоды, и чем разнообразнее по содержанию, тем более расходятся.
    Известия политические привлекают большое число читателей, будучи любопытны для всякого.
    Ведомости Санкт-Петербургские, Московские, Одесские и Тифлисские и “Северная Пчела” — суть единственные доныне журналы, в коих помещаются известия политические.
    “Северная Пчела”, издаваемая двумя известными литераторами, имея около 3000 подписчиков и, следственно, принося своим издателям по 80 000 дохода, между тем как чисто литературная газета едва ли окупает издержки издания, естественно, должна иметь большее влияние на читающую публику, следственно, и на книжную торговлю.
    Всякий журналист имеет право говорить мнение свое о нововышедшей книге столь строго, как угодно ему. “Северная Пчела” пользуется сим правом и хорошо делает.
    Законом требовать от журналиста благосклонности или даже беспристрастия и нелицеприятия было бы невозможно и несправедливо. Автору осужденной книги остается ожидать решения читающей публики или искать управы и защиты в другом журнале.
    Но журналы чисто литературные вместо 3000 подписчиков имеют едва ли и 400, следственно, голос их в его пользу был бы вовсе недействителен, и публика, полагаясь на первое решение, книги его не покупает.
Таким образом, литературная торговля находится в руках издателей “Северной Пчелы” — и критика, как и политика, сделалась их монополией. От сего терпят вещественный ущерб все литераторы, которые не находятся в приятельских сношениях с издателями “Северной Пчелы”, ибо ни одно из их произведений не имеет успеха и не продается.
    Для восстановления равновесия в литературе нам необходим журнал, коего средства могли бы равняться средствам “Северной Пчелы”. В сем-то отношении осмеливаюсь просить о разрешении (письмо — черновое — 19 июля — 10 августа 1830 г. В Петербурге А.Х.Бенкендорфу. — Ред.) печатать политические заграничные новости в журнале, издаваемом бароном Дельвигом или мною.
    Сим разрешением государь император дарует по 40 тысяч доходу двум семействам и обеспечит состояние нескольких литераторов.
    Направление политических статей зависит и должно зависеть от правительства, и в этом издатели священной обязанностию полагают добросовестно ему повиноваться и не только строго соображаться с решениями цензора, но и сами готовы отвечать за каждую строчку, напечатанную в их журнале.
Злонамеренность или недоброжелательство были бы с их стороны столь же безрассудны, как и неблагодарны.
    Не в обвинение издателей других журналов, но единственно для изъяснения причин, принуждающих нас прибегнуть к высочайшему покровительству, осмеливаемся заметить, что личная честь не только писателей, но и их матерей и отцов находится ныне во власти издателей политического журнала, ибо обиняки (хотя и явные) не могут быть остановлены цензурою 56.

“Он вечно кому-нибудь подражал…”

    Александр Стручков — К “сословию писателей” принадлежал и Александр Радищев. Он был, как представляется, трагической личностью, многие драматические черты характера его не раз еще проявлялись в истории русской литературы, особенно в периоды, предшествующие разрушительным революциям. А их у нас в ХХ веке было немереное количество, хватило бы сразу на несколько стран….

    Александр Пушкин — В конце первого десятилетия царствования Екатерины II несколько молодых людей, едва вышедших из отрочества, отправлены были, по ее повелению, в Лейпцигский университет, под надзором одного наставника и в сопровождении духовника. Учение пошло им не впрок. Надзиратель думал только о своих выгодах; духовник, монах добродушный, но необразованный, не имел никакого влияния на их ум и нравственность. Молодые люди проказничали и вольнодумствовали. Они возвратились в Россию, где служба и заботы семейственные заменили для них лекции Геллерта и студенческие шалости. Большая часть из низ исчезла, не оставя по себе следов; двое сделались известны: один на чреде заметной обнаружил совершенное бессилие и несчастную посредственность; другой прославился иначе.
    Александр Радищев родился около 1750 года. Он обучался сперва в Пажеском корпусе и обратил на себя внимание начальства, как молодой человек, подающий о себе великие надежды. Университетская жизнь принесла ему мало пользы. Он не взял даже на себя труда выучиться порядочно латинскому и немецкому языку, дабы, по крайней мере, быть в состоянии понимать своих профессоров. Беспокойное любопытство, более, нежели жажда познаний, была отличительная черта ума его. Он был кроток и задумчив. Тесная связь с молодым Ушаковым имела на всю его жизнь влияние решительное и глубокое. Ушаков был немногим старше Радищева, но имел опытность светского человека. Он уже служил секретарем при тайном советнике Теплове, и его честолюбию открыто было блестящее поприще, как оставил он службу из любви к познаниям и вместе с молодыми студентами отправился в Лейпциг. Сходство умов и занятий сблизили с ним Радищева. Им попался в руки Гельвеций. Они жадно изучили начала его пошлой и бесплодной метафизики. Гримм, странствующий агент французской философии, в Лейпциге застал русских студентов за книгою о Разуме и привез Гельвецию известие, лестное для его тщеславия и радостное для всей братии. Теперь было бы для нас непонятно, каким образом холодный и сухой Гельвеций мог сделаться любимцем молодых людей, пылких и чувствительных, если бы мы, по несчастию, не знали, как соблазнительны для развивающихся умов мысли и правила новые, отвергаемые законами и преданиями. Нам уже слишком известна французская философия XVIII сто­летия; она рассмотрена со всех сторон и оценена. То, что некогда слыло скрытным учением гиерофантов, было потом обнародовано, проповедано на площадях и навек утратило прелесть таинственности и новизны. Другие мысли, столь же детские, другие мечты, столь же несбыточные, заменили мысли и мечты учеников Дидрота и Руссо, и легкомысленный поклонник молвы видит в них опять и цель человечества, и разрешение вечной загадки, не воображая, что, в свою очередь, они заменятся другими.
    Радищев написал “Житие Ф.В. Ушакова”. Из этого отрывка видно, что Ушаков был от природы остроумен, красноречив и имел дар привлекать к себе сердца. Он умер на 21-м году своего возраста от следствий невоздержанной жизни; но на смертном одре он еще успел преподать Радищеву ужасный урок. Осужденный врачами на смерть, он равнодушно услышал свой приговор; вскоре муки его сделались нестерпимы, и он потребовал яду от одного из своих товарищей (А.М.Кутузова, которому Радищев и посвятил “Житие ­Ф.В.Ушакова”). Радищев тому воспротивился, но с тех пор самоубийство сделалось одним из любимых предметов его размышлений 57.

    Александр Стручков — Теперь сказали бы — Ушаков закодировал, запрограммировал судьбу и поведение Радищева, если иметь в виду финал его жизни…

    Александр Пушкин — Возвратясь в Петербург, Радищев вступил в граждан­скую службу, не переставая между тем заниматься и словесностию. Он женился. Состояние его было для него достаточно. В обществе он был уважаем как сочинитель. Граф Воронцов ему покровительствовал. Государыня знала его лично и определила в собственную свою канцелярию. Следуя обыкновенному ходу вещей, Радищев должен был достигнуть одной из первых ступеней государственных. Но судьба готовила ему иное.
В то время существовали в России люди, известные под именем мартини­стов. Мы еще застали несколько стариков, принадлежавших этому полуполитическому, полурелигиозному обществу. Странная смесь мистической набожности и философского вольнодумчества, бескорыстная любовь к просвещению, практическая филантропия ярко отличали их от поколения, которому они принадлежали. Люди, находившие свою выгоду в коварном злословии, старались представить мартинистов заговорщиками и приписывали им преступные политические виды. Императрица, долго смотревшая на усилия французских философов, как на игры искусных бойцов и сама их ободрявшая своим царским рукоплесканием, с беспокойством видела их торжество, и с подозрением обратила внимание на русских мартинистов, которых считала проповедниками безначалия и адептами энциклопедистов. Нельзя отрицать, чтобы многие из них не принадлежали к числу недовольных; но их недоброжелательство ограничивалось брюзгливым порицанием настоящего, невинными надеждами на будущее и двусмысленными тостами на франкмасонских ужинах. Радищев попал в их общество. Таинственность их бесед воспламенила его воображение. Он написал свое “Путешествие из Петербурга в Москву”, сатирическое воззвание к возмущению, напечатал в домашней типографии и спокойно пустил его в продажу 58.

    Александр Стручков — Радищев одним из первых открыл череду самоубийств в русской литературе (позже будут Гаршин, Есенин, Маяков­ский, Прасолов…) Но исходя из ваших наблюдений, сначала в самом Радищеве, судя по его поступкам и действиям, произошло самоубийство собственной души, что не могло не привести его в конце концов к печальному итогу…

    Александр Пушкин — Если мысленно перенесемся мы к 1791 году, если вспомним тогдашние политические обстоятельства, если представим себе силу нашего правительства, наши законы, не изменившиеся со времен Петра I, их строгость, в то время еще не смягченную двадцатипятилетним царствованием Александра, самодержца, умевшего уважать человечество; если подумаем, какие суровые люди окружали еще престол Екатерины, — то преступление Радищева покажется нам действием сумасшедшего. Мелкий чиновник, человек безо всякой власти, безо всякой опоры, дерзает вооружиться противу общего порядка, противу самодержавия, противу Екатерины! И заметьте: заговорщик надеется на соединенные силы своих товарищей; член тайного общества, в случае неудачи, или готовится изветом заслужить помилование, или, смотря на многочисленность своих соумышленников, полагается на безнаказанность. Но Радищев один. У него нет ни товарищей, ни соумышленников. В случае неуспеха — а какого успеха может он ожидать? — он один отвечает за всё, он один представляется жертвой закону. Мы никогда не почитали Радищева великим человеком. Поступок его всегда казался преступлением, ничем не извиняемым, а “Путешествие в Москву” весьма посредственною книгою; но со всем тем не можем в нем не признать преступника с духом необыкновенным; политического фанатика, заблуждающегося, конечно, но действующего с удивительным самоотвержением и с какой-то рыцарской совестливостию 59.

    Александр Стручков — Говоря вашими же словами: — Но, может быть, сам Радищев не понял всей важности своих безумных заблуждений. Как иначе объяснить его беспечность и странную мысль разослать свою книгу ко всем своим знакомым, между прочими, к Державину, которого поставил он в затруднительное положение?

    Александр Пушкин — ...Как бы то ни было, книга его, сначала не замеченная, вероятно, потому, что первые страницы чрезвычайно скучны и утомительны, вскоре произвела шум. Она дошла до государыни. Екатерина сильно была поражена. Несколько дней сряду читала она эти горькие, возмутительные сатиры. “Он мартинист, — говорила она Храповицкому (см. его записки), — он хуже Пугачева; он хвалит Франклина”. Слово глубоко замечательное: монархиня, стремившаяся к соединению воедино всех разнородных частей государства, не могла равнодушно видеть отторжение колоний от владычества Англии. Радищев предан был суду. Сенат осудил его на смерть (см. Полное Собрание Законов). Государыня смягчила приговор. Преступника лишили чинов и дворянства и в оковах сослали в Сибирь.
В Илимске Радищев предался мирным литературным занятиям. Здесь написал он большую часть своих сочинений; многие из них относятся к статистике Сибири, к китайской торговле и пр. Сохранилась его переписка с одним из тогдашних вельмож, который, может быть, не вовсе был чужд изданию “Путешествия”. Радищев был тогда вдовцом. К нему поехала его свояченица, дабы разделить с изгнанником грустное его уединение. Он в одном из своих стихо­творений упоминает о сем трогательном обстоятельстве.

    Бова, вступление.

Воздохну на том я месте,
Где Ермак с своей дружиной,
Садясь в лодки, устремлялся
В ту страну ужасну, хладну,
В ту страну, где я средь бедствий,
Но на лоне жаркой дружбы,
Был блажен, и где оставил
Души нежной половины

    Император Павел I, взошед на престол, вызвал Радищева из ссылки, возвратил ему чины и дворянство, обошелся с ним милостиво и взял с него обещание не писать ничего противного духу правительства 60.

    Александр Стручков — Факт необыкновенный. В мировой истории, кажется, подобные случаи весьма редки…

    Александр Пушкин — ...Радищев сдержал свое слово. Он во все время царствования императора Павла I не написал ни одной строчки. Он жил в Петербурге, удаленный от дел, и занимался воспитанием своих детей. Смиренный опытностию и годами, он даже переменил образ мыслей, ознаменовавший его бурную и кичливую молодость. Он не питал в сердце своем никакой злобы к прошедшему и помирился искренно со славной памятию великой царицы.
    Не станем укорять Радищева в слабости и непостоянстве характера. Время изменяет человека как в физическом, так и в духовном отношении. Муж, со вздохом иль с улыбкою, отвергает мечты, волновавшие юношу… 61

    Александр Стручков — Прекрасно сказано вами по этому поводу: “Моложавые мысли, как моложавое лицо, всегда имеют что-то странное и смешное…”

    Александр Пушкин — ...Глупец один не изменяется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют. Мог ли чувствительный и пылкий Радищев не содрогнуться при виде того, что происходило во Франции во время Ужаса? Мог ли он без омерзения глубокого слышать некогда любимые свои мысли, проповедаемые с высоты гильотины, при гнусных рукоплесканиях черни? Увлеченный однажды львиным ревом колоссального Мирабо, он уже не хотел сделаться поклонником Робеспьера, этого сентиментального тигра.
    Император Александр, вступив на престол, вспомнил о Радищеве и, извиняя в нем то, что можно было приписать пылкости молодых лет и заблуждениям века, увидел в сочинителе “Путешествия” отвращение от многих злоупотреблений и некоторые благонамеренные виды. Он определил Радищева в комиссию составления законов и приказал ему изложить свои мысли касательно некоторых гражданских постановлений. Бедный Радищев, увлеченный предметом, некогда близким его умозрительным занятиям, вспомнил старину и в проекте, представленном начальству, предался своим прежним мечтаниям. Граф Завадовский удивился молодости его седин и сказал ему с дружеским упреком: “Эх, Александр Николаевич, охота тебе пустословить по-прежнему! Или мало тебе было Сибири?”. В этих словах Радищев увидел угрозу. Огорченный и испуганный, он возвратился домой, вспомнил о друге своей молодости, об лейпцигском студенте, подавшем ему некогда первую мысль о самоубийстве, и... отравился. Конец, им давно предвиденный, который он сам себе напророчил! 62

    Александр Стручков — Александр Сергеевич, мы так долго задержались на личности Радищева еще и потому, что, следуя нашим учебникам, я имею в виду, начиная с 20-х годов XX столетия и по сегодняшнее время, Радищев — революционер, впередсмотрящий радетель за свободу народа. Высказанное вами мнение о “Путешествии из Петербурга в Москву”, может быть, даст наконец истинный ориентир в восприятии личности и творчества Александра Радищева. Вы, видящий карты сильных мира сего, как писатель и гражданин, имеющий на все сословие литераторов гораздо более влияния, чем министерство, называете вещи своими именами. Жаль только, что этого не расслышали наши критики, литературоведы и составители школьных учебников в течение полутора века…

    Александр Пушкин — Сочинения Радищева в стихах и прозе (кроме “Путешествия”) изданы были в 1807 году. Самое пространное его сочинение есть философское рассуждение О Человеке, о его смертности и бессмертии. Умствования оного пошлы и не оживлены слогом. Радищев хотя и воору­жается противу материализма, но в нем все еще виден ученик Гельвеция. Он охотнее излагает, нежели опровергает доводы чистого афеизма. Между статьями литературными замечательно его суждение о Тилемахиде и о Тредьяковском, которого он любил, по тому же самому чувству, которое заставило его бранить Ломоносова: из отвращения от общепринятых мнений. В стихах лучшее произведение его есть “Осьмнадцатый век”, лирическое стихотворение, писанное древним элегическим размером, где находятся следующие стихи, столь замечательные под его пером.

Урна времян часы изливает каплям
подобно;
Капли в ручьи собрались; и реки
ручьи возросли,
И на дальнейшем брегу изливают
пенистые волны
Вечности в море, а там нет
ни предел, ни брегов,
Но возвышался там остров, ни дна
там лот не находит;
Веки в него протекли, в нем
исчезает их след;
Но знаменито во веки своею ­кровавой струею
С звуками грома течет наше
столетье туда,
И сокрушен наконец корабль,
надежды несущий,
Пристани близок уже,
в водоворот поглощен.
Счастие и добродетель и вольность
пожрал омут ярый,
Зри, восплывают еще страшны
обломки в струе.
Нет, ты не будешь забвенно,
столетье безумно и мудро,
Будешь проклято во век, в век
удивлением всех,
Крови в твоей колыбели, припевные
громы сражений.
Ах, омочен в крови век ты
ниспадаешь во гроб.
Но зри, две вознеслися скалы
во среде струй кровавых,
Екатерина и Петр,
вечности чада! и росс.

    Первая песнь “Бовы” имеет также достоинство. Характер Бовы обрисован оригинально, и разговор его с Каргою забавен. Жаль, что в “Бове”... нет и тени народности, необходимой в творениях такого рода; но Радищев думал подражать Вольтеру, потому что он вечно кому-нибудь подражал. Вообще Радищев писал лучше стихами, нежели прозою. В ней не имел он образца, а Ломоносов, Херасков, Державин и Костров успели уже обработать наш стихотворный язык.
    “Путешествие в Москву” (“Путешествие из Петербурга в Москву”. — Ред.), причина его несчастия и славы, есть, как уже мы сказали, очень посредственное произведение, не говоря даже о варварском слоге. Сетования на несчастное состояние народа, на насилие вельмож и проч. преувеличены и пошлы. Порывы чувствительности, жеманной и надутой, иногда чрезвычайно смешны. Мы бы могли подтвердить суждение наше множеством выписок. Но читателю стоит открыть его книгу наудачу, чтоб удостовериться в истине нами сказанного.
    В Радищеве отразилась вся французская философия его века: скептицизм Вольтера, филантропия Руссо, политический цинизм Дидрота и Реналя; но всё в нескладном, искаженном виде, как все предметы криво отражаются в кривом зеркале 63.

    Александр Стручков — Поучительна и справедлива формулировка сути этого человека и писателя: “Он есть истинный представитель полупросвещения…”

    Александр Пушкин — ...Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему, — вот, что мы видим в Радищеве. Он как будто старается раздражить верховную власть своим горьким злоречием; не лучше ли было бы указать на благо, которое она в состоянии сотворить? Он поносит власть господ, как явное беззаконие; не лучше ли было представить правительству и умным помещикам способы к постепенному улучшению состояния крестьян; он злится на ценсуру; не лучше ли было потолковать о правилах, коими должен руководствоваться законодатель, дабы с одной стороны сословие писателей не было притеснено и мысль, священный дар Божий, не была рабою и жертвою бессмысленной и своенравной управы; а с другой — чтоб писатель не употреблял сего божественного орудия к достижению цели низкой или преступной? Но всё это было бы просто полезно и не произвело бы ни шума, ни соблазна, ибо само правительство не только не пренебрегало писателями и их не притесняло, но еще требовало их соучастия, вызывало на деятельность, вслушивалось в их суждения, принимало их советы — чувствовало нужду в содействии людей просвещенных и мыслящих, не пугаясь их смелости и не оскорбляясь их искренностью.
    Какую цель имел Радищев? Чего именно желал он? На сии вопросы вряд ли мог бы он сам отвечать удовлетворительно. Влияние его было ничтожно. Все прочли книгу и забыли ее, несмотря на то что в ней есть несколько благоразумных мыслей, несколько благонамеренных предложений, которые не имели никакой нужды быть облечены в бранчивые и напыщенные выражения и незаконно тиснуты в станках тайной типографии, с примесью пошлого и преступного пустословия. Они принесли бы истинную пользу, будучи представлены с большей искренностию и благоволением; ибо нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви 64.

“Когда б я был царь…”

    Александр Стручков — А если бы вы были царем?

   Александр Пушкин — Когда б я был царь, то позвал бы Александра Пушкина и сказал ему: “Алесандр Сергеевич, вы прекрасно сочиняете стихи”. Александр Пушкин поклонился бы мне с некоторым скромным замешательством, а я бы продолжал: “Я читал вашу оду Свобода. Она вся писана немного сбивчиво, слегка обдумано, но тут есть три строфы очень хорошие. Поступив очень неблагоразумно, вы однако ж не старались очернить меня в глазах народа распространением нелепой клеветы. Вы можете иметь мнения неосновательные, но вижу, что вы уважили правду и личную честь даже в царе”. — “Ах, ваше величество, зачем упоминать об этой детской оде? Лучше бы вы прочли хоть 3-ю и 6-ю песнь “Руслана и Людмилы”, ежели не всю поэму, или 1-ю часть “Кавказского пленника”, “Бахчисарайский фонтан”. “Онегин” печатается: буду иметь честь отправить два экз. в библиотеку вашего величества к Ив. Андр. Крылову, и если ваше величество найдете время...” — ”Помилуйте, Александр Сергеевич. Наше царское правило: дела не делай, от дела не бегай”. — “Скажите, как это вы могли ужиться с Инзовым, а не ужились с графом Воронцовым?” — “Ваше величество, генерал Инзов — добрый и почтенный старик, он русский в душе; он не предпочитает первого английского шалопая всем известным и неизвестным своим соотечественникам. Он уже не волочится, ему не 18 лет от роду; страсти, если и были в нем, то уж давно погасли. Он доверяет благородству чувств, потому что сам имеет чувства благородные, не боится насмешек, потому что выше их, и никогда не подвергнется заслуженной колкости, потому что он со всеми вежлив, не опрометчив, не верит вражеским пасквилям. Ваше величество, вспомните, что всякое слово вольное, всякое сочинение противузаконное приписывают мне так, как всякие остроумные вымыслы князю Цицианову. От дурных стихов не отказываюсь, надеясь на добрую славу своего имени, а от хороших, признаюсь, и силы нет отказываться. Слабость непозволительная”. — “Но вы же и афей? Вот что уж никуда не годится”. — “Ваше величество, как можно судить человека по письму, писанному товарищу, можно ли школьническую шутку взвешивать как преступление, а две пустые фразы судить как бы всенародную проповедь? Я всегда почитал и почитаю вас, как лучшего из европейских нынешних властителей (увидим однако, что будет из Карла X), но ваш последний поступок со мною — и смело ссылаюсь на собственное ваше сердце — противоречит вашим правилам и просвещенному образу мыслей...” — “Признайтесь, вы всегда надеялись на мое великодушие?” — Это не было бы оскорбительно вашему величеству: вы видите, что я бы ошибся в моих расчетах...”
    Но тут бы Пушкин разгорячился и наговорил мне много лишнего, я бы рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал поэму Ермак или Кочум, разными размерами с рифмами 65.

    Александр Стручков — Спасибо вам за этот воображаемый разговор с самим собой от имени царя. В архивах Петра I, к которым обычно прибегала Екатерина II, чтобы найти ответы на свои вопросы, благодаря вашим книгам, у нас всегда найдется все необходимое и полезное для литературы и русской жизни вообще. Даже наш новый жанр реализма “четвертого измерения” был, по сути, предопределен вами задолго до нашего разговора.
    Хороший пример заразителен. Позвольте поделиться с вами моим воображаемым разговором с самим царем, то бишь с нашим президентом...

Александр Фёдорович     А вот когда б я был царь, то бишь президент России, то позвал бы Александра Стручкова и сказал ему: “Алесандр Федорович, вы прекрасно издаете и создаете книги в своем издательстве “Московский писатель”. Александр Стручков обрадовался бы встрече со мной, слава Богу, мол, свершилось, а я бы ему сказал: “Я читал вашу книгу “Школа Тигра”. Она вся писана на первый взгляд немного сумбурно, я бы сказал, клипообразно, но весьма обдумано... Поступив очень благоразумно, вы однако ж старались показать и рассказать правду народу о России и ее корнях, ее героях. Спасибо, что не забыли и Виктора Степановича Черномырдина, моего посла в ридной неньке Украине”. “Это ведь вы, — сказал бы я Александру Федоровичу, — в газете “Собеседник” в своем интервью в 2000 году заявили, что Черномырдина Россия до сих пор не знает. Хотя я не один год хорошо знаю Виктора Степановича и не по газетным уткам, а на деле.

Виктор Степанович     Я-то знаю, что это он вывел страну из глубочайшего кризиса в начале 90-х годов ­XX столетия, после так называемой ельцинско-гайдаровской шоковой терапии. Это он, Черномырдин, предотвратил Третью мировую войну в 1999 году, разгоравшуюся в Югославии, остановив бессмысленные американские бомбардировки... Это он восстановил родственные друже­ские отношения с любимой нами Украиной...”
    “Как сказал Пушкин: “Наше царское правило: дела не делай, от дела не бегай, но, скажите, как это вы сумели без государственной дотации на свой страх и риск с председателем Союза писателей России Валерием Ганичевым вот уже не один год вести просветительскую работу на ниве литературы, а не литературной макулатуры?” — “Ваше величество, но и сумели увлечь умных и старательных простых людей построить школу на 1250 ученических мест на Урале в Оренбургской области имени 850-летия Москвы. Мэр Москвы Юрий Лужков поддержал наше начинание. Но и создали Международный Шолоховский юбилейный комитет при Союзе писателей России...”.
    И Стручков разгорячился и наговорил бы мне еще много разного, я бы не рассердился и не послал бы его еще куда-то, а пригласил бы к себе: Андрея Черномырдина, Светлану Скорик, Валерия Ганичева, Валентина Распутина, Валентина Устинова, Геннадия Красникова, Евгения Матяша, Валерия Кузнецова, Геннадия Иванова, Кирилла Ковальджи, Николая Иванова, Андрея Мосиенко, Владимира Гаврилова; пригласил бы директоров Института мировой литературы ­им. А. М. Горького Феликса Кузнецова, Института русской литературы (Пушкинский Дом) Николая Скатова и вас дорогой Александр Федорович, а затем сказал бы следующее: — Господа. Настала пора призвать на службу сословие литераторов и толковых людей нашей матушки России, чтобы русская литература оживилась и приняла обыкновенное свое направление... С дня сегодняшнего, она составляет часть честной промышленности, покровительствуемой законами.


    Александр Пушкин

Я скоро весь умру. Но, тень мою любя,
Храните рукопись, о други, для себя!
Когда гроза пройдет, толпою
суеверной
Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный,
И, долго слушая, скажите: это он;
Вот речь его. А я, забыв могильный сон,
Взойду невидимо и сяду между вами,
И сам заслушаюсь...

    Александр Стручков — “И сам заслушаюсь...”.
    В который раз вспоминаю рассказ Андрея Андреевича Черкашина:
“Вы представляете — “Взойду невидимо и сяду между вами, И сам заслушаюсь...”. То есть Пушкин присутствует все время с нами. Если не рядом сидит, то в душе у нас находится.
Однажды пришлось мне выступать перед многотысячной аудиторией на Пушкинском празднике. Я не готовился. Получилось неожиданно.
    Охватило волнение. А тут фотографы, корреспонденты, телекамеры... Иду к трибуне, все не могу сосредоточиться. Встал за трибуну. Вдруг все затихло. Тишина. Только звон насекомых в летнем воздухе. И я говорю: “Пушкин есть явление чрезвычайное, и, может быть, единственное явление русского духа; это русский человек в конечном его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет...”
    Слова эти принадлежат Гоголю. В одном он, может быть, ошибся, что дал так мало времени — двести лет, чтобы миру явился такой же человек. К Пушкину природа шла тысячу лет, а может быть, и больше.
    Литература и история собирали по крупицам разбросанный материал. Теперь мы видим этот фантастический узор — родословную Пушкина. Он никогда бы не был соткан, если бы не труды крупнейших ученых России, таких как Татищев и Ломоносов, Карамзин и Соловьев, Ключевский и Платонов, Всеволожский и Самоквасов, Веселовский и Греков. И конечно, первые древнейшие летописцы. Родословная бы не была так ясна, если бы не работы Рыбакова, Лихачева, Сахарова, Палиевского, Небольсина, Лобанова и многих других. Вся жизнь моя связана с именем Пушкина. И когда меня спрашивают: “Андрей Андреевич, сколько лет вы прожили”, — я отвечаю: “Одна тысяча семьдесят три года”.
    В родословной мы видим и святые корни Пушкина. Тех, кто занимается Пушкиным, Бог благословляет.
Драгоценнейший Александр Сергеевич! Вы однажды сказали, что не продается вдохновенье, но что можно рукопись продать... Ведь вы же — издатель, ваша оценка высшего издательского труда, на который можно равняться. Есть ли примеры тому?

    Александр Пушкин — КЛЮЧ К “ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА РОССИЙ­СКОГО” Н.М.КАРАМЗИНА. 2 ч. М.
Издав сии два тома, г. Строев оказал более пользы русской истории, нежели все наши историки с высшими взглядами, вместе взятые. Те из них, которые не суть еще закоренелые верхогляды, принуждены будут в том сознаться. Господин Строев облегчил до невероятной степени изучение русской истории. “Ключ составлен по второму изданию “Истории Государства Российского”, самому полному и исправному”, пишет г. Строев. Издатели “Истории Государства Российского” должны будут поскорее приобрести право на перепечатание “Ключа”, необходимого дополнения к бессмертной книге Карамзина 66.

“Когда-нибудь ты услышишь мою исповедь…”

    Александр Стручков — Александр Сергеевич, вспоминается по вашим письмам ваше дружеское и нежное участие в судьбе младшего брата Льва Сергеевича, ваше внимание к его нравственному и духовному росту. Глубокий знаток человеческой души, как называют вас у нас — великий сердцевед Александр Пушкин, однажды обратился к своему брату со своеобразным Кодексом чести, который вполне мог бы оказаться полезным и нынешним молодым людям в сегодняшней суетной жизни...
    Что вы тогда сказали Льву Сергеевичу?

    Александр Пушкин — Ты в том возрасте, когда следует подумать о выборе карьеры; я уже изложил тебе причины, по которым военная служба кажется мне предпочтительнее всякой другой. Во всяком случае, твое поведение надолго определит твою репутацию и, быть может, твое благополучие.
    Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого начала думай о них всё самое плохое, что только можно вообразить: ты не слишком сильно ошибешься. Не суди о людях по собственному серд­цу, которое, я уверен, благородно и отзывчиво и, сверх того, еще молодо; презирай их самым вежливым образом: это средство оградить себя от мелких предрассудков и мелких страстей, которые будут причинять тебе неприятности при вступлении твоем в свет.
    Будь холоден со всеми; фамильярность всегда вредит; особенно же остерегайся допускать ее в обращении с начальниками, как бы они ни были любезны с тобой. Они скоро бросают нас и рады унизить, когда мы меньше всего этого ожидаем.
    Не проявляй услужливости и обуздывай сердечное расположение, если оно будет тобой овладевать: люди этого не понимают и охотно принимают за угодливость, ибо всегда рады судить о других по себе.
Никогда не принимай одолжений. Одолжение, чаще всего, — предательство. — Избегай покровительства, потому что это порабощает и унижает.
    Я хотел бы предостеречь тебя от обольщений дружбы, но у меня не хватает решимости ожесточить тебе душу в пору наиболее сладких иллюзий. То, что я могу сказать тебе о женщинах, было бы совершенно бесполезно. Замечу только, что чем меньше любим мы женщину, тем вернее можем овладеть ею. Однако забава эта достойна старой обезьяны XVIII столетия. Что касается той женщины, которую ты полюбишь, от всего сердца желаю тебе обладать ею.
    Никогда не забывай умышленной обиды, будь немногословен или вовсе смолчи и никогда не отвечай оскорблением на оскорбление.
    Если средства или обстоятельства не позволяют тебе блистать, не старайся скрывать лишений; скорее избери другую крайность: цинизм своей резкостью импонирует суетному мнению света, между тем как мелочные ухищрения тщеславия делают человека смешным и достойным презрения.
Никогда не делай долгов; лучше терпи нужду; поверь, она не так ужасна, как кажется, и во всяком случае она лучше неизбежности вдруг оказаться бесчестным или прослыть таковым.
    Правила, которые я тебе предлагаю, приобретены мною ценою горького опыта. Хорошо, если бы ты мог их усвоить, не будучи к тому вынужден. Они могут избавить тебя от дней тоски и бешенства. Когда-нибудь ты услышишь мою исповедь; она дорого будет стоить моему самолюбию, но меня это не остановит, если дело идет о счастии твоей жизни 67.

    Александр Стручков — Более всего удивляет и восхищает в вас то, что вы сумели пронести через всю жизнь свой крест и сумели в Слове, в каждой своей поэтической и прозаической строке передать нам ту оптимистичную ноту счастья, ту жизнеутверждающую гармонию человеческой личности, миротворения, то христианское православное чувство любви и милосердия, которых так не хватает человеку, вступающему в страшный и непредсказуемый ХХI век...
    Спасибо вам за ваш жизненный подвиг. Воистину мы можем повторить здесь, несколько переиначив, услышанные слова — ТЕХ, КТО ЛЮБИТ ПУШКИНА, БОГ БЛАГОСЛОВЛЯЕТ. И если позволите, то я прочитаю стихотворение прекрасного русского поэта Геннадия Красникова, написанное на ваше двухсотлетие со дня рождения:

Как на бегущую волну —
звезда, так он глядит сквозь грозы
на незнакомую страну
и на знакомые березы.

И видит — сколько утекло
здесь, без него, воды и жизни,
нет, сердце некогда влекло
его совсем к иной Отчизне.
Увы, не скрыло солнце — тьмы,
но есть и признаки прогресса:
на новый пир среди чумы
слетелись новые Дантесы.
На муку смертного креста
они — (покуда мы враждуем) —
целуют Родину в уста
библейским страшным поцелуем...

Меняют в худшей из эпох
небесный свет на побрякушки!..
Но мы-то помним: с нами Пушкин!
Но мы-то знаем: с нами Бог!

     P.S.
    Сию задачу совершил в Украине, в стольном граде — матери городов русских — Киеве, в сентябре-октябре 2002 года.
    Надеюсь, что читатель, используя мой опыт воображаемой встречи с Пушкиным, откроет в нем и самого себя, и русский народ, и историю европейскую и мировую, и историю дорогого нашего Отечества, где бы он ни жил!


К сему руку приложил
Александр Стручков.
г. Киев, Украина.


     P. S. P. S.
    Исправлено и дополнено.
    Москва. Переделкино. 24 октября 2013 г.

ПРИМЕЧАНИЯ

 

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 10 т. М.—Л., 1949.
(в дальнейшем все ссылки даются по этому изданию, с указанием только тома и страницы)
.


1 Т. 7. С. 302.
2 Т. 10. С. 866—867 (оригинал на фр. яз. с. 596).
3 Т. 10. С. 867.
4 Т. 7. С. 308.
5 Т. 7. С. 367.
6 Т. 7. С. 367—368.
7 Т. 8. С. 121—123.
8 Т. 8. С. 123—124.
9 Т. 8. С. 125.
10 Т. 8. С. 125—127.
11 Т. 7. С. 55.
12 Т. 7. С. 54.
13 Т. 7. С. 226.
14 Т. 7. С. 500—501.
15 Т. 7. С. 277—278.
16 Т. 7. С. 277—278.
17 Т. 7. С. 29—30.
18 Т. 7. С. 286—287.
19 Т. 7. С. 287.
20 Т. 3. С. 393.
21 Т. 7. С. 301.
22 Т. 10. С. 118.
23 Т. 7. С. 39.
24 Т. 10. С. 55.
25 Т. 7. С. 31.
26 Т. 7. С. 433—434.
27 Т. 3. С. 376.
28 Т. 9. Примечания, с. 511.
29 Т. 9. С. 511.
30 Т. 9. С. 104.
31 Т. 9. С. 14.
32 Т. 9. С. 87.
33 Т. 9. С. 115—116.
34 Т. 9. С. 419.
35 Т. 9. С. 460—463.
36 Т. 7. С. 136—138.
37 Т. 7. С. 134.
38 Т. 7. С. 146—147.
39 Т. 7. С. 147—148.
40 Т. 7. С. 449—450.
41 Т. 8. С. 99.
42 Т. 8. С. 61.
43 Т. 8. С. 63.
44 Т. 8. С. 63—64.
45 Т. 8. С. 59.
46 Т. 7. С. 446.
47 Т. 8. С. 474—475.
48 Т. 8. С. 22—23.
49 Т. 8. С. 50.
50 Т. 8. С. 56.
51 Т. 8. С. 76.
52 Т. 10. С. 839 (оригинал на фр. яз. с. 391—392).
53 Т. 3. С. 208—210.
54 Т. 10. С. 633.
55 Т. 10. С. 634.
56 Т. 10. С. 634—637.
57 Т. 7. С. 350—353.
58 Т. 7. С. 353—354.
59 Т. 7. С. 354—355.
60 Т. 7. С. 355—356.
61 Т. 7. С. 356—357.
62 Т. 7. С. 357—358.
63 Т. 7. С. 359—360.
64 Т. 7. С. 360—361.
65 Т. 8. С. 69—71.
66Т. 7. С. 488.
67 Т. 10. С. 757—758 (оригинал на фр. яз. c. 47—48).