Субботнее дежурство

Рассказ о блокаде Ленинграда. Трагический рассказ. Рассказ мать и сын. Я стараюсь забыть то субботнее наше дежурство и трагическую историю несчастной матери. Татьяна Окунева.


...А туда, где молча мать стояла,
Так никто взглянуть и не посмел.
А. Ахматова

 

Мы не любили её. В наш здоровый и дружный коллектив она не вписывалась, ну никак. Нет, работник она была хороший, всегда исполнительная, аккуратная, но вечно такая печальная... И это всех раздражало. Находиться рядом с ней было почему-то трудно, как сейчас говорят, дискомфортно.

Наши сотрудники, в большинстве своём, были молоды и любили при случае повеселиться. Конечно, работа на первом месте и, несмотря на расхожую шутку «Если работа мешает пьянке, бросай работу», все старались трудиться хорошо. В поликлинике всегда было чисто, на подоконниках и в фойе – живые цветы, на стенах – наглядная агитация в доступной форме, с картинками, рассказывающая посетителям о том, как опасны венерические болезни и чесотка, грипп и холера, как правильно питаться больному сахарным диабетом и т. п. Между службами велось негласное соревнование за лучший санитарный бюллетень. Мы следили за показателями, не допускали конфликтов и жалоб, по понедельникам шуршали белоснежными накрахмаленными халатами, а некоторые даже носили белые шапочки. Хотя, если честно, шапочки надевали, в основном, мужчины, кто для солидности, а кто для сокрытия лысины, женщины вспоминали о них эпизодически – по причине вовремя не вымытых или не уложенных волос.
Но, кроме работы, существуют и праздники, которые мы обычно отмечали всем коллективом и готовились к ним так же тщательно, как к итоговому отчёту или медсовету, только с большим эмоциональным подъёмом. Некоторые, особенно одарённые в вопросах гуляний, сослуживцы добровольно брали на себя все тяготы по их подготовке и справлялись на славу.
Любовь Петровна тоже сдавала деньги вместе со всеми на проведение очередного мероприятия и даже изредка вежливо улыбалась за праздничным столом, но зато у других, при взгляде на неё, улыбка исчезала, и появлялось ничем не объяснимое чувство вины, которое так мешало расслабиться. Мы стеснялись при ней веселиться.
Она была медсестрой в кабинете терапевта. Больные ей доверяли, что было, бесспорно, справедливо. Будучи уже немолодой женщиной и не весьма здоровой, Любовь Петровна, тем не менее, никогда не считалась со временем, подменяла в случае необходимости своих напарниц, если требовала обстановка, работала во внеурочное время. Фразы типа «А почему я?» или «Мой рабочий день закончился» были не из её лексикона. Среднего роста, шатенка с густой проседью и грустными серыми глазами.
Что мы знали о ней? Знали, что живёт одна, во время войны находилась в блокадном Ленинграде. Вот, пожалуй, и всё. Да, конечно, блокадный Ленинград – это ужасно. Но ведь осталась жива, пора бы успокоится, столько лет прошло. Давно уже сыта, обута, одета, заработки небольшие, но стабильные, жильём обеспечена. Почему не жить нормально? Завела бы семью, детей, внешность приятная, да и другие качества, необходимые для брака, имеются. Сейчас на неё мужчины уже не заглядываются, а раньше, говорят, были желающие сойтись с ней поближе и даже с серьёзными намерениями. Но она была не то чтобы неприступна, а как-то равнодушна, если можно так сказать, равнодушна до глубины души, и никогда и никому не подала малейшей надежды на свою благосклонность.
За это мы её тоже осуждали, за глаза, разумеется. Зачем себе жизнь омрачать и другим своей неустроенностью настроение портить? Да разве остальные люди все счастливы? У каждого из нас свои беды. У той – муж пьёт, у этой – изменяет, у одной – дети постоянно болеют, у другой – собственных болячек не перечесть. У Зои из манипуляционного кабинета с жильём плохо: в одной комнатёнке впятером. А что касается денег, то их у всех хронически недостаёт. Однако же не печалимся, а если и печалимся, то «на людях», где, как говорится, «и смерть красна».
Поделишься с друзьями – и вроде бы легче станет. Морально поддержат, обидчика дружно поругают, заочно, правда. Но всё равно легче. Нет, что ни говори, а коллектив – это сила, с ним как-то спокойней.

В одну из суббот моё дежурство совпало с дежурством нашей отшельницы.
День был предпраздничный, скоро Новый год. Все заняты, даже больные мечутся по базару с кошёлками наперевес. На приём, да ещё в субботу, идут единицы, в основном, на процедуры. Первичных больных практически нет. Но домой, где дел невпроворот, уйти нельзя: а вдруг кто-то «тяжёлый» явится? Регистратор Валя сокрушается, она убеждена, что «Вони по суботах, перед Новим роком, навмисно лізуть, щоб ми додому раніше не пішли. А самий стерво прийде за п’ять хвилин до закриття та ще й затримає усіх на цілу годину».
И вот, пока есть время, я решаю заняться документацией, после Нового года все отчётные данные надо сдать в статотдел. Любовь Петровна за соседним столом заполняет бланки диспансерных осмотров, как всегда, молча, не спеша.
– Любовь Петровна, – спрашиваю я, прервав затянувшееся молчание, – а как Вы планируете провести Новый год?
Ответ меня почти не интересовал, и я его не ждала. Но она ответила:
– Буду дома, – и добавила, – одна.
Преодолевая возникшую неловкость и пытаясь как-то поддержать угасающий разговор, я продолжаю:
– Простите за любопытство, но давно хотела Вас спросить, почему Вы всегда такая грустная? Неужели жизнь, прекрасная сама по себе, Вас никогда не радует? – И дальше в том же духе.
Мой убеждённый, несколько менторский тон, видно, слегка задел пожилую женщину. Бледные, без следов помады губы прошептали:
– И Вы бы на моём месте не веселились.
– Ну, почему же? – упорствую я. – У меня, к Вашему сведению, проблем немало, но я борюсь и стараюсь не унывать. А Вы, насколько я знаю, во многом виноваты сами. Не обижайтесь, но вполне могли бы иметь и семью, и детей. У вас была такая возможность, однако Вы не воспользовались ею. Сейчас бы уже внуков нянчили, как моя мама. А она у меня, между прочим, тоже пороха понюхала на фронте, четыре года в действующей армии, из них год – на передовой.
Как будто чёрт дёргал меня за язык, и слова бестактные, злые вылетали, как вороньё. Собеседница молчала. Лист бумаги соскользнул на пол. Женщина нагнулась за ним, ударилась лбом об угол стола. Не вскрикнула, распрямив спину, снова села. Брови её изогнулись, глаза покраснели. Встала и, быстро отвернувшись, подошла к окну.
Я растерялась, вдруг поняла свою ошибку, дошло, наконец.
– Любовь Петровна, простите меня. Это не моё дело, да и какое право я имею Вас поучать!
Вместо ответа я услышала частое прерывистое дыхание. Моя медсестра раньше никогда не плакала, во всяком случае, этого не видел никто.
– Любочка, милая, не плачьте. Я не права и каюсь.
Я подошла и участливо обняла вздрагивающие плечи. И её душа вдруг распахнулась передо мной, да так, что я сама чуть не захлебнулась в бездонном море чужого горя.

Шла осень 1941 года, – зашелестел тихий, иногда слегка прерывающийся одышкой голос. – Мой муж, курсант военного училища, погиб в первые месяцы войны. Мы с маленьким сыном жили в Ленинграде, когда началась блокада города.
Что конкретно происходит, никто из жителей не знал. Знали – немцы где-то близко. Но, где именно, спрашивать опасно, можно вызвать подозрения в распространении паники. В газетах заголовки: «Смерть или победа!», «Преградим врагу все пути в город!», «Ни шагу назад!», статьи Ленина, инструкции о методах гражданской обороны и строительстве баррикад. По радио то же самое.
Уже в сентябре начались бомбардировки города. Сначала никто не понимал, что надвигается голод, даже когда Ленинград перешёл на карточную систему. Продуктов по карточкам получали достаточно, хлеба выдавали по 500–800 г. на человека, ну и всё остальное. Запасов не делали. Пропаганда велась такая, что все были уверены в скором прорыве блокады. Бывало даже, что положенный хлеб не брали, так как дома ещё хлеб оставался. Знать бы наперёд, что предстоит, можно было бы впрок сухарей насушить.
Был как-то налёт, и сгорели продуктовые Бадаевские склады, а вскорости жировой завод разбомбили. Ленинградцам это потом дорого стоило, но тогда мало кто придал значение разрушительным пожарам на каких-то там складах. Когда слон погиб в зоопарке во время налёта, все гораздо больше печалились.
О голоде сначала никто не думал. А когда по карточкам стали выдавать совсем мало, спохватились, но, как оказалось, поздно. Я была не бойкая, да и верила, как и большинство жителей, что немцев вот-вот прогонят и всё наладится. Однако голод наступал так быстро и так страшно, что даже авианалёты по сравнению с ним отошли на второй план.
Очень быстро норма хлеба дошла до 125 граммов в сутки, да к тому же это и не хлеб был вовсе, как сейчас пекут, а жмых какой-то, мокрый и липкий, в форме хлеба. Сначала видели только убитых бомбами, а потом стали чаще видеть убитых голодом.
Их сначала в гробах возили на кладбище, а потом уже без гробов везли на детских санках, завёрнутых в простыни. А иногда, одинокие, закоченелые, трупы просто так лежали на тротуарах. Их потом собирали специальные бригады.
Морозы наступили в ту осень рано. Отопление домов прекратилось, не было угля, дров. Батареи замёрзли и полопались, в комнатах стоял лёд.
Голод прижимал всё сильнее, обезумевшие от него люди стали есть всё, собак и кошек, ворон и воробьёв, даже мышей и крыс. Ели землю с торфом, варили кисель из клея, суп из кожаных ремней, заправленный глицерином. Ходили упорные слухи, что ели даже мертвецов.

Я работала медсестрой в госпитале, насмотрелась всякого, но дома меня ждал маленький сыночек, и я спешила после смены домой, чтобы поскорее его хоть чем-нибудь накормить. Последнее время мой мальчик не мог ходить от голода, лежал в шубке и шапке под грудой одеял, обложенный подушками. Кушать перестал просить, играть перестал, больше лежал и смотрел безучастно в потолок.
У меня на чёрный день хранился в тумбочке кусок сахара (был раньше такой сахар – кусковой). Придёт время, думала я, и благодаря этому сахару мне удастся спасти жизнь своему ребёнку. Помню, пришла с работы, устала, ноги опухли. Не раздеваюсь: холодно. Подошла к Витеньке – он спал, сморщенный, бледный. Прислушалась – сопит едва слышно. Сварила похлёбку из отрубей: выдали в госпитале по кружке. Половину сама съела, а половину оставила сыну. Прилегла рядом и тоже заснула. Ночью меня разбудил какой-то скрип. Протянула руку – ребёнка рядом нет. Ночь была лунная, увидела его на полу возле заветной тумбочки. Сидит и грызёт неприкосновенный запас, качаясь из стороны в сторону. От этих звуков я, видимо, и проснулась. Тут же скатилась с кровати, выхватила недоеденный липкий кусок и слегка нашлёпала малыша в сердцах. Надо же, ведь не ходил совсем, а добрался-таки до сахара. Взяла сынишку на руки, отнесла на кровать, накрыла одеялом, подоткнув со всех сторон края, чтобы не дуло. А он лежит и плачет, тихонько так.
Пошла на кухню за похлёбкой для него, а хожу медленно, колени стали толстые, не гнутся. Пока вернулась, мальчик заснул снова. Ну, думаю, ладно, сахару нализался, похлёбку утром поест. И заснула.
Утром просыпаюсь, а на сердце тяжело как-то. Тишина. Глянула на сына – не дышит! Пробую губами лобик – лёд, целую щёчки – твёрдые! Скорей к тумбочке, схватила тот проклятый сахар, а в висках стучит: «Поздно! Поздно!» На грудь как будто телега наехала – не продохну. Для него же хранила сахар, надеялась спасти от смерти своё дитя в роковую минуту. И вот, в холодную декабрьскую ночь, эта минута пришла, ребёнок сам нашёл своё спасение, а я отобрала у него последний шанс остаться в живых, да ещё и побила его, умирающего.
С этим куском сахара я его и похоронила. А на следующий день началась прибавка по карточкам, хлеба стали выдавать не по 125 г, а по 200 г в сутки. В январе 1942-го стали выдавать, кроме хлеба, 150 г жиров в сутки, иногда клюкву. В конце января началась эвакуация людей из блокадного Ленинграда, в первую очередь спасали детей.

Любовь Петровна замолчала. Не плакала. Смотрела куда-то далеко в себя, в своё прошлое. А я давно уже, сняв залитые слезами очки, прижимала к глазам мокрый носовой платок, судорожно глотала воздух, боясь зарыдать в голос.
После недолгого молчания она добавила:
– Вот тогда, в ночь с 24-го на 25-е декабря 41-го года, умерла и я. – И спросила вдруг, глядя мне прямо в глаза: – Татьяна Емельяновна, скажите, могу ли я после этого смеяться и радоваться жизни, как Вы советуете? Меня уже нет давно.
Слова утешения не шли ко мне. Я не знала слов, которые были бы в силах успокоить её измученную душу. Беспомощно смотрела на висевший передо мной календарь – было 25-ое декабря.
Моя образцово-показательная документация была закапана слезами. Эти бланки, слегка сморщившиеся от высохшей влаги, давно сданы в архив. Любовь Петровна вскоре оставила службу, так как была уже в преклонном возрасте. Я вздохнула с облегчением, когда узнала о её смерти. Сбросила страдалица, наконец, своё бремя. Но странно, что это бремя, её бремя, с тех пор всё давит и давит на меня. Я стараюсь забыть то субботнее наше дежурство и трагическую историю несчастной матери. И только сейчас, через 25 лет, я, кажется, нашла способ, как избавиться, хотя бы частично, от тяжёлых воспоминаний. Нужно рассказать это всем.
Так появился этот рассказ.

Избранное: рассказы о войне 1941
Свидетельство о публикации № 1008 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...

  • © Татьяна Окунева :
  • Рассказы
  • Уникальных читателей: 2 726
  • Комментариев: 0
  • 2011-04-26

Проголосуйте. Субботнее дежурство.
Краткое описание и ключевые слова для Субботнее дежурство:

(голосов:7) рейтинг: 100 из 100
    Произведения по теме:
  • Капричос Франсиско Гойи
  • О жизни прошедшей, настоящей и будущей. Виталий Шевченко.
  • Мост
  • Рассказ о несбывшейся любви, любовная драма. Не сумев пережить муки отвергнутой любви, она хотела умереть. Но совершила нечто более страшное, чем самоубийство. Она убила свою любовь.
  • Клещ
  • Забавная история из армейской жизни, армейский рассказ о командире. Александр Шипицын.
  • По Дону гуляет...
  • Юмористический рассказ о врачах. Василий Лифинский.    Самым гостеприимным местом в больнично-поликлиническом комплексе был морг. Не для пациентов, конечно.
  • Пушкинская справедливость
  • Юмористический рассказ о школе. Случай на уроке. 

 
  Добавление комментария
 
 
 
 
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:

Код:
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
Введите код:

   
     
Субботнее дежурство