Стихи лауреатов фестиваля

Произведения лауреатов фестиваля "Звезда Рождества-2014": стихи, рассказ, рождественская сказка. Часть 2.


Сайт фестиваля «Звезда Рождества»

 

 

ЧАСТЬ 2

Здесь:
Владимир Копычко
Леонид Борозенцев
Владимир Корнилов
Татьяна Осень
Олег Сешко
Татьяна Гордиенко
Олена Короткова
Андрей Вахлаев-Высоцкий

Лауреат в номинации «Псалмы в поэтическом изложении»

ВЛАДИМИР КОПЫЧКО
(г. Харьков)

Парафраз главы первой
Книги «Песнь песней» Соломона


– Лобзай меня лобзаньем уст своих!
Сильней вина восторг твоих объятий;
покорно растворюсь я в благодати
прикосновений ласковых твоих!
Влеки меня, влеки меня, влеки
туда, где нас волной укроет радость,
где мы постигнем вековую сладость,
соединив два берега реки...
То не моя вина, что я смугла:
под зноем солнца как мне стать белее?..
Чужие виноградники лелея,
я своего, увы, не стерегла...
Где ты, возлюбленный, пасешь свои стада?
Под чьею сенью отдыхаешь в полдень?
Тревогой ожидание наполнив,
доколь скитаться мне, не отыскав следа?..

– Любимая, желанная моя!
Ты грацией подобна кобылице,
везущей фараона в колеснице,
ты – свет звезды, возлёгший на поля...
Волнует душу блеск твоих ланит,
пред блеском этим меркнут самоцветы...
Прекрасная, да воспоют поэты
любовь и молодость, которая царит!

– Возлюбленный, как мне благодарить
судьбу за нам ниспосланную милость,
за то, что откровением явилось
и душам повелело воспарить!
Ты пребываешь у моих грудей,
благоухая, словно ветка мирра...
Я откажусь от всех сокровищ мира
ради любви божественной твоей!..

– О, ты прекрасна: в глубине очей
твоих таятся и печаль, и нега,
и жар любви, как альфа и омега
нам провидением обещанных ночей...

– О, ты прекрасен, друг и властелин,
возлюбленный и нежный повелитель!
Приди ко мне в зелёную обитель,
желанен, уважаем и любим!
И наших чувств да не коснётся тлен,
да будут наши помыслы едины,
да будут волей Господа хранимы
сердца, попавшие в столь сладкий плен...

Мотив псалма шестого

О Господи! Не в ярости Твоей
верши Свой Суд и не казни во гневе:
грехи мои – от немощи моей;
так слаб любой, свой путь начавший в чреве...
Я телом и душою потрясён,
я трепещу, как жалкий раб в неволе...
В чём я столь грешен пред своим Отцом?
Яви ответ свой, Господи, доколе?
Сними с души моей сей тяжкий гнёт
и в милости Своей пошли спасенье:
как вспомнит о Тебе тот, кто умрёт?
В гробу лежащий как восславит воскресенье?
Я воздыханьями моими утомлён
и ночь за ночью омываю ложе
потоком слёз... Печалью истощён
и слаб мой дух, и очи слепнут, Боже!…

Услышан голос плача моего!
Живущих беззаконием отвергну,
взор устремив к сиянью слов Его,
врагов моих легко с высот низвергну
и устыжу... То – Божие копьё,
то – Божий знак мою венчает битву!
Принял Господь моление моё,
моё успенье и мою молитву...

Мотив псалма первого

Блажен тот муж, который знает путь,
ведущий мимо сборищ нечестивых,
которому Господь являет суть
вещей и слов своих несуетливых,
который молча убежит греха
и развратителей искусов,
который в песнях и стихах
восславит в мире путь Иисуса,
который чтит Его закон
и в благочестье размышленья
проводит дни и ночи – он
достоин вечного спасенья...
Как древо при потоках вод,
чей лист и в лютый зной не вянет,
чей ровен ствол и крепок плод –
он для людей примером станет...
Не так – не чтящие Письма,
не отдающие обета:
они – суть пыль, они – суть прах,
взметаемый порывом ветра...
Им на Суде не устоять,
как грешникам – в собраньях правых...
Над чистым сердцем – благодать,
а нечестивых и лукавых
погибнет путь в песках пустынь...
Аминь...

Мотив псалма десятого

...Но знайте: праведен Господь,
он праведника зрит и правду любит,
а нечестивых всех – огнём и серой сгубит,
палящий ветер в чаши им нальёт.
...Как вы душе моей могли
сказать: «Как птица, улети на гору»?
Как можно нам легко, насильнику ли, вору,
оставить даже пядь родной земли?
Нет, в час, когда натянут лук,
и тетива дрожит от нетерпенья,
и стрелы ищут правых сердцем, – я спасенье
приму тогда лишь из Господних рук!
...Но праведник, что может он,
когда разрушены основы сами?
Покуда властвует Господь в священном храме,
пока на небесах Его престол, –
всевидящие очи зрят,
сынов людских испытывают вежды
и нечестивого ни злато, ни одежды
от гнева Божьего не защитят –
хранит лишь ненависть душа
Его к тому, кто выбрал путь насилья...
Господь, спаси! Призрев нас в час бессилья,
наставь жить праведно, надёжно, не спеша...

Мотив псалма сто тридцатого

Под сердцем я гордыни не ношу,
не озираюсь свысока окрест...
Я, Господи, не многого прошу –
хранить любовь, как свой нательный крест...
Я не хочу в великое входить,
не жажду недоступное узнать –
даруй мне, Боже, верить, и любить,
и на путях моих – не потерять...
Я душу успокаивал свою –
от матери отнятое дитя...
Господь! Смиренным пред Тобой стою –
даруй любовь... А годы – пусть летят...

Парафраз главы первой
Книги Екклезиаста


Всё в мире этом суета сует:
за веком – век, за родом – род проходит,
светило монотонно хороводит
и равнодушно льёт на землю свет,
взметнувшись, ветер усмиряет бег,
чтоб на круги устало возвратиться,
напрасно тщится океан напиться
водой, струящейся по руслам рек...
В трудах, заботах проживая век,
меняя пот и кровь на хлеб и воду,
порабощая душу и природу,
какую пользу ищет человек?..
Словам бесчисленным не передать
вещей однообразное движенье;
бессилен слух и бесполезно зренье
в попытках уловить и удержать...
От времени – морщины и слова,
великолепья жалкие объедки...
Случайны мысли, откровенья – редки,
но и случайность в мире – не нова...
Свершит светило новый оборот,
но то, что было – будет повторяться,
что совершалось – будет совершаться,
миг превращая в лет водоворот...
Бывает, что о чём-то скажут: Новь! –
но это всё в веках, покрытых пылью,
уже когда-то становилось былью,
уже кому-то волновало кровь...
Нет памяти о прошлом у людей...
Что мы, что те, чьи сроки вслед наступят,
не сохранят и не присовокупят,
измерив жизнь минутою своей...
Я мудростью пытался испытать,
исследовать: в чём счастье человека?
И видел я: слагает гимн калека,
не мысля на судьбу свою роптать,
а рядом с ним, до черноты угрюм,
тот, кто богат и силой и удачей,
встречает день стенаньями и плачем,
отдав себя во власть печальных дум...
Тяжёлое занятие дал Бог
сынам людским – свой изощряя разум,
свести многообразье мира к фразам...
Всё – суета, такой тому итог...
Кривому никогда прямым не стать,
не сосчитать того, чему нет счёта...
Томленье духа – адская работа –
и мудрости, и глупости печать...
И потому – скорбь умножает тот,
кто знания свои преумножает:
пасущий ветер – ветер пожинает,
во многой мудрости – печаль гнездо совьёт...

Парафраз главы двенадцатой
Книги Екклезиаста


Узнай Создателя в дни юности твоей,
доколе не вступили в силу годы,
с собою приносящие невзгоды
и тяжесть надвигающихся дней,
доколе не померк светила свет,
доколе звёзды не упали в темень,
и новых туч клубящиеся тени
не поглотили тлеющий рассвет...
Наступит день, когда охватит дрожь
твои персты, когда откажут ноги,
когда глаза не различат дороги,
когда поймёшь, что ты уж не живёшь;
и немота войдёт в твои уста,
бессонница твои продолжит ночи,
дни станут бесполезней и короче,
и устрашит любая высота;
и, как предвестник, зацветёт миндаль,
твои желанья саваном укутав,
и тяжкой поступью последние минуты
придут, не званы, и погасят даль...
Подарит кипарис напрасный плод, –
сей плод уж не вернёт подвижность членам:
дом вечный, что пугает тело тленом,
а душу – плачем, вытесан и ждёт...
Узнай Создателя в дни юности твоей,
доколе полон твой сосуд надеждой –
душе не позволяя стать невеждой,
из чистого источника испей...
И прах твой упокоится в земле,
зане ваяли плоть твою из глины,
и дух твой к Богу полетит с повинной:
всё – суета и суета сует!..
Был жизнью умудрён Екклезиаст
и, постигая тайны мирозданья,
учил народ, что человеку знание –
суть плуг для нивы, что взрыхляет пласт...
И примет пашня вешние дожди –
слова пророков, вдохновлённых Богом,
и семя прорастёт в раденье строгом:
на то надейся, верь тому и жди...
А что сверх этого – того поберегись:
конца не будет книгам суетливым,
конца не будет увереньям лживым,
что отравляют души нам и жизнь...
Вот суть всего, завещанная нам:
чти Бога и блюди Его заветы,
в Его законах находи ответы
и знай, что всем воздастся по делам...

Парафраз главы четвертой
Откровения святого Иоанна Богослова


...Я очи к небесам возвёл –
и дверь отверстую увидел;
и прежний голос, трубный зов,
сказал: взойди сюда, поближе, –
я покажу тебе, чему
быть надлежит во время оно;
лишь вера в торжество закона
в сердцах людских погубит тьму...

И я душою ввысь взлетел,
и вот, престол стоял в чертогах,
на нем Сидящего узрел –
Отца, Всевидящего Бога,
чей взор слепил, как сардоник.
И радуга вокруг престола
плела объятья ореола
и оттеняла дивный Лик...

И видел я престола вкруг
престолы – двадцать и четыре,
и старцев непорочных круг,
святых, непобедимых в мире,
хранящих белизну одежд
и золотых венцов величье,
тех, кто безверье и двуличье
повергли в прах мечом надежд...

Я слышал гром и голоса,
что от престола исходили,
роняли стрелы небеса
и семь светильников светили –
семь духов Божиих то суть...
У ног, подобное кристаллу,
стеклянно море возлежало
и отражало Млечный путь...

А вкруг престола я узрел
живых существ, числом четыре:
лев, бык, мужчина и орел
подобьем им служили в мире;
имело каждое из них
шесть крыл и было многооким,
и пело голосом высоким,
без устали, хвалебный стих:
– Свят, свят во веки наш Господь,
свят светлый Боже, Вседержитель,
который был, есть и грядет
как Судия и как Спаситель.

Так воздавали существа
честь, славу и благодаренье
Сидящему, творя раденье
нетленной сути Божества;
и старцы простирались ниц,
седые головы склоняя,
сложив блестящие венцы
и неустанно повторяя:
– Творящий бренные светила
и духа жаждущую плоть,
и честь, и славу всю, и силу,
приять достоин Ты, Господь!

Лауреат в номинации «Смелость творческой фантазии»

ЛЕОНИД БОРОЗЕНЦЕВ
(г. Винница)

Из цикла «Голоса площадей 2013»


И когда сквозь время – по сколу бритвы,
и когда, как снег, – сапогами в кашу,
я пытаюсь вживаться в слова молитвы,
«...яко же и мы прощаем должником нашим».


* * *
Цепи событий, как цепи врагов одержимых,
Целью считая не нас, но идущих за нами,
Снова железом щетинятся в шквальном режиме,
Нас прошивая навылет тревожными снами.

Как удержать их – в затылок мне дышащих ради,
В явь просочиться не дать им волной смертоносной,
Кто-то, наверное, знал, расставляя в тетради
Тонкие сети из клеток над дымкой морозной.

Пусть прорастают и жгут, но внутри остаются
Кровью чернильной, строкой бесталанной занозной!
Катится яблоком сердце по краешку блюдца.
– Господи! Дай удержать, если только не поздно!

* * *
Эта ночь была липкой мучительной жижей –
Её капали в уши беспомощно спящим,
Подливали в вино неудачливым ближним
С видом преданных и безутешно скорбящих.

Ночь стекалась дождём с самых грязных окраин,
Ветром двери срывала с ржавеющих петель,
А в углу, меж иконами, чудился Каин
С чёрным списком в руке,
как безмолвный свидетель.

Грамматика улиц
(диптих)

1. Введение

Для кого наши правила точат ножи?
Для кого мы придумали все падежи?
Мой предательный друг, обвинительный брат,
Для кого мы пред ложным взросли во сто крат?

А когда сотворительный главный падеж
В именительных нас попускает мятеж,
Кто в родительном взгляде потушит упрёк?
Если б Авель был жив...
Если б Каин не смог...

2. Золотое сечение

Здесь, меж складками грузных столетий,
Между будущим и настоящим,
Где танцуют костры междометий,
Заслоняя всех нас — подлежащих,

Где глагольны крикливые формы
Обстоятельных вестников мира,
Где согласные служат лишь фоном
Для смягчения гласных кумиров.

Здесь, в беззвучнострадательной связи:
Присмыкание и управление,
Мы справляем предательский праздник:
Неимущих слогов ударение.

Чётки

Иконы окон золотит закат.
Вновь крестный ход домов в моленье замер –
Сдается Вечность в плен и напрокат,
И за крестами на стекле танцует пламя.

И, кажется, что в этой тишине
Мы можем наших мыслей шёпот слушать
И чувствовать, как кто-то в вышине
На солнца нить нанизывает души.

* * *
А голос сыпался по мраморным ступеням,
Цепляясь стоном за чернеющих прохожих,
Срываясь в шёпот и беззвучное моленье,
Уже не веря, что хоть кто-нибудь поможет.

И сумерки укутывали лица
В безжизненность и просто в безразличье,
И сердце не могло остановиться,
И в рокот улиц пряталось по-птичьи.

* * *
Говорливый апрель моросит –
Дождь иудит, уставившись в землю,
Сдвинув небо с привычной оси,
Бесноватости сумерек внемля.

Поднимаюсь на цыпочки лет,
Полумрак намотав на подошвы.
– Что там в мае? – Мистический бред:
Сны Вараввы и солнышка крошки.


Лауреат «Вклад в русскую духовную поэзию»

МАРГАРИТА МЫСЛЯКОВА
(г. Запорожье)

Две сестры ,  Ежи ,  Вертикаль ,

«Когда был ещё слаб и некрепок мой дух...» 


Лауреат в номинации «Семейные ценности и традиции»

ВЛАДИМИР КОРНИЛОВ
(Россия, г. Братск)

Кузнец КорнилаНа делянеПраздник Зимний Никола ,

Зимняя свадьбаНа Рождество 

Маме

Ты идешь, а я любуюсь вслед:
Видно, возраст над тобой не властен.
Даже в трудной сутолоке лет
Не согнулись плечи от ненастий...
Голову ты держишь высоко.
От кого досталась эта сила?
Не в тебе ль от сумрачных веков
Сохранила женственность Россия?

* * *

Моей любимой бабушке,
Корниловой Ефросинье
Петровне

Сколько лиц мне видеть доводилось?
Сколько глаз?! – и только у неё
Васильки в глазах, как божья милость,
Празднуют земное бытиё.

Бабушки России

Теплоту и материнства силу
Солнышко струит из ваших глаз,
Славные голубушки России,
В сказках детства нянчившие нас!..
Сколь бессонниц вам на долю выпало,
Слёз горючих вызрело в ночах?..
Избелью вам волосы осыпало
Каждое страдание внучат.
Потому и чтим мы вас, единственных, –
Героини книг и кинолент, –
Что в стране той светлой и таинственной,–
В детстве нашем, – ваш оставлен след.
...Фёдоровны... Дмитревны... Платоновны,
Сеющие зёрна доброты,
Вы для нас – Арины Родионовны –
Кладези духовной красоты.

В Вербное воскресенье

Зачернели повсюду проталины.
Солнце благостно дарит лучи.
Очищаясь душой от окалины,
Всё отринув, – внимай и молчи!..
И услышишь ты песнь лебединую,
Грустный вздох уходящей зимы.
Так, сливаясь с Природой единою, –
Обретаем гармонию мы.
...С Божьим промыслом в нас не останутся
Нерадивость и русский «авось».
К свету горнему люди потянутся,
Отряхнув с себя зависть и злость.
...Вновь душою в святое поверится –
Станут трудности все по плечу...
За добро – пусть добром нам отмерится.
А коль грешен – затепли свечу!
...С каждым часом – огромней прогалины.
Возле верб гомонят пацаны.
Очищенье идет от окалины
Нашей совести в Храме Весны.

Благовест

Хорошо на травушке
Заглядеться в синь.
Облака-журавушки
Нам несут теплынь.
Солнечные зайчики
Скачут по воде.
Вербы-одуванчики
Расцвели везде.
Золотится солнышко
В платьях щеголих
Звонкий жаворонушка
Песней славит их.
Вновь душа по-вешнему
Трепетно чиста,
До чего же здешние
Хороши места!
Красотой особенной
Дышит все окрест.
Над весенней Родиной
Льется благовест.

Любимой Юленьке

1
Дай мне, Бог, святого вдохновенья,
Сыну – счастья, дочери – любви!
...Ну а внучку – хрупкое растенье –
Красотой земной благослови!
Чтоб росла всегда весёлоглазой,
Чистотою радуя своей,
Чтоб ромашки над хрустальной вазой
Ранним утром улыбались ей.
...А наступит время озаренья,
Вспыхнут чувства в девичьей груди –
Дай ей, Бог, высокого прозренья!
От судьбы нелепой огради!

2
В сердце у дедушки радость аукнула:
Двадцать тебе уже, милая, стукнуло.
Стала ты стройной и очень красивой –
Быть тебе, внученька, самой счастливой!
Чтобы в душе расцветали июни –
Солнечных дней тебе и полнолуний!
Пусть твои дни на весах-коромыслах –
Будут наполнены божьего смысла!
...Господом нашим с рожденья до веку
Десять заветов даны человеку.
Их соблюдай – и душа сохранится
Нравственно чистой, как божья страница,
Славя земное в трудах бытиё.
...Да воссияет в них имя твое!

Рождение утра

Ещё витают сны,
И люди спят покуда,
Рассветные часы
Рождают миру чудо.
...Запели петухи
Свой гимн на всю округу.
Проснулись пастухи –
И жизнь пошла по кругу...
Во мгле еще заря,
Но мрак ночной редеет.
...И свет земной творя,
Господь о нас радеет.
Он шлёт свой первый луч
Сквозь дымную завесу,
Смахнул остатки туч,
Рассыпал трель по лесу...
Набрав лучей в горсти,
Посеребрил озёра.
Смотрю – не отвести
Восторженного взора...
На сердце благодать
От музыки и света.
...И я готов страдать,
Чтоб вновь увидеть это.

Сердце поэта

Сердце поэта – оно никогда не стареет:
Дни освещает ему молодая заря...
Даже любовь в нём с годами лишь яростней зреет
И расцветает цветами среди января...
Годы седые хотя и вонзаются в тело,
Душу терзают и мучают грешную плоть –
Только поэту – какое до этого дело:
Если устами любви с ним глаголет Господь!

В Сибири

Словно сказка живая
В расписных теремах, –
Так Сибирь вековая
Нынче вся в кружевах.
...Зимний утренний морок
Всюду мглист и тягуч.
За окном минус сорок –
Даже воздух колюч.
А мороз – аж дымится...
В белых шубах дома...
Но в сибирской столице
Мне по нраву зима.
Коль метель, – то до неба,
В рост медвежий снега.
Здесь не меряно хлеба
И богата тайга.
Здесь вином и закуской
В праздник вас угостят.
Коли пир, – так по-русски,
А обиду простят.
Если горе без меры –
Боль разделят и грусть.
...Не живут здесь без веры
В Православную Русь.

Лауреат в номинации «Духовность произведения»

ТАТЬЯНА ОСЕНЬ
(г. Запорожье)

Сестра моя, Сарра...Не случайно... ,

«Верю, заботы, взамен эпилога...»Я тоже из птиц 

* * *
Коль наступит пора распрощаться навек –
час ухода не мы выбираем,
и никто не поставит ни знаков, ни вех –
не блуждать бы меж адом и раем.

Не уйти бы внезапно, оставив оплот
и семьи и любви – как державы...
Помнишь, как был решителен праведный Лот
в той пустыне, голодной и ржавой?

Уходить – так вдвоём. Поспеши ободрить.
За тобой – без оглядки, повсюду!..
Мне не жаль очага, да и я не Ирит:
что мне хлев, и тряпьё, и посуда?

Что за мода – недуги скрывать? Ну не зли,
лучше уж удиви эпатажем...

...За тобою одним, чуть касаясь земли,
я пройду, не нарушив пейзажа.

Лауреат в номинации «Поэзия для детей»

ОЛЕГ СЕШКО
(Беларусь, г. Витебск)

* * *
Как я сладкого хотела,
Аж гудели пятки.
Дед сказал: «Так в чём же дело?
Для того и святки!»

Он достал тулуп овечий,
Вывернул наружу:
«В январе на то и вечер
И метель, и стужа!

Одевайтесь-ка девчушки,
Помогайте хлопцам...»
От избушки до избушки
Мы пошли с ведёрцем!

Танцевали, пели песни,
Всяк озорничали.
Столько сладкого – хоть тресни! –
Притащили к чаю.

Пастила и карамели,
Кексы, шоколадки.
Впереди ещё неделя,
Не кончайтесь святки!

* * *
Кто дозволил хулиганить?
Как же я не доглядел!
Быстро смыть морозный глянец,
Запрещаю беспредел!

Привести в порядок тучи,
Ключик быстро мне в карман!
Ты внучок – несчастный случай,
Хулиганов атаман!

Что стоишь, потупив очи,
Будто рот забит шугой?»
«Я же это... между прочим...
Для метелицы с пургой.

Плохо, деда, им без танцев...»
Вы видали сорванца!
Разрумянился! Румянцы
Погляди, на пол лица.

Брысь домой! Убёг... Делишки!
Вырос внук, да нет ума...
А ведь был и я мальчишкой,
Помнишь, Зимушка-зима?

* * *
Кто сегодня встанет рядом
Не дотянет до плеча.
В сердце бабочки над садом,
Расцветает алыча!

Разлетались паутинки,
Дунул тёплый ветерок...
В сердце капельки – росинки,
Апельсинки сладкий сок.

Славы пью хмельную чашу,
Ем осанны шоколад.
Мне завидуют папаши,
А мамаши щурят взгляд!

День горит огнём весёлым,
Я – скопление огня!
Ведь со стенда «Гордость школы»
Дочка смотрит на меня.

* * *
Проснулся ночью, слышу, ходит кто-то,
Так осторожно, еле-еле слышно.
Быть может это мама на работу?
А! Кошка побродить по дому вышла.

Тихонько так, тук-тук, по коридору,
«Эй, кто ты там?», – вы знаете, как страшно!
Вдруг это воры? Нет, скорей не воры,
Скорей какой-то призрак потеряшный!

Брррр! Ужас! С головой под одеяло.
Лежу, дрожу, постукивают зубы.
Открылась дверь, тук-тук, тук-тук по залу,
Большим бы был я, надавал ему бы!

Притих бандит, ловлю его ушами,
Наверно, унесёт меня в болото.
Там буду я питаться камышами,
И завтраки готовить бегемотам.

Какой кошмар! Тут-тук, ещё два шага.
Дверь хлопнула, представьте состоянье!
Нашёл с утра на тумбочке бумагу:
«Ищите в сказке. Детство. До свиданья».

* * *
Бегают солнышки, прыгают солнышки,
Солнышки скачут по краю стола,
Пьют золотистое счастье из горлышка,
Вертятся солнышки, будто юла.

Солнышки хлопают рыжими лапами!
Всё, не могу, рассмешили до слёз.
Дети, нельзя издеваться над папами,
Кто этих солнышек папе принёс?

Кто их забросил в открытую форточку?
Что вы забыли в моей голове?!
Не залезайте на мамину кофточку!
Гляньте, качаются на рукаве.

Не хулиганьте, не лазьте по ящикам,
Боже, бумаги! Не тронь чертежи!
Дети, скажите мне имя заказчика,
Кто этих солнышек вам предложил?

Вот еще, доченька, пара оранжевых,
Всех отловили? Последний пошёл.
Ох! Неужели всё будет какраньшево,
Будет какраньшево, вот хорошо!

Пообещайте (вы дети послушные)
Больше оранжевых к нам не таскать!
Что это, сыночка? Жаба воздушная!
С тучи свалилась? Куда под кровать!..

* * *
Под волшебною горой
Мятные рассветы,
Дуб с огромною дырой,
Где зимует лето.

С чаем озеро, песок –
От печенья крошки,
Лес – пирожного кусок
С кошками в сапожках.

Через озеро мосты
К пряникам, коврижкам,
Ловят кошек за хвосты
Люди-коротышки.

Те мурлыкают в усы,
Жалуются мамам,
И цветут среди росы
Белые панамы!

* * *
«Дождь с утра! Какое горе!
Что же делать? Боже мой!
Собирались мы на море,
С папой в этот выходной.

Сапоги достали, лодку,
Приготовили рюкзак.
Я мечтал поймать селёдку,
Я и спал то кое-как.

Папа был весь день певучий
И моргал глазами мне,
А с утра – несчастный случай,
Кап-кап, капли на окне!»

«Дождь с утра, всё так, как надо!
Непогода – благодать!
Просыпайся, слышишь, чадо.
Пять часов, пора вставать!»

Улыбнулось Солнце сыну:
«Прыгай в лодку, не спеши,
Нынче облачной сардины,
Мы наудим от души!

Отдыхай, коль выпал случай,
Хорошо тебе, сынок?»
И качался в синей туче
Красно-белый поплавок!


Лауреат в номинации «Православные праздники»

ТАТЬЯНА ГОРДИЕНКО
(Россия, Подмосковье, Щёлково)

МаковейСвятое паломничество ,

«Я радости малой сегодня просила у Бога...»Вербная ,

Монолог новорожденногоМамеМаски ,

«Не ошибиться в выборе друзей...»

«На дне пологого оврага...»«Вуаль прозрачного тумана...» ,

Храм Николы – защитника МожайскогоСветлая седмица ,

«Так и смотрела б, наверно, лет двести я...» ,

«Отбивает моё сердце гулкий степ...» ,  Нескладные слова ,

Рождественская свеча 


Лауреат в номинации «Рождественская сказка»

ОЛЕНА КОРОТКОВА
(Дніпропетровська обл., Кривий Ріг)

Легенда про забуте

Дуже давно, коли нас з вами ще не було на світі, ні наших прадідів з прабабами, ні їхніх прадідів, далеко-далеко звідси, за незнаними морями, неозорими краями, космічними туманами, буранами, вулканами, десь на краю всесвіту, а саме у гірській рівнині, біля незайманого лісу, де жили мідно-вишневі антилопи з циганськими очима, де поволі являлися і хутко зникали струменисто-шовкові кішки, неосяжні і невагомі, де шалені динго, з язиками розчахнутих півоній, літали, потішаючись, через верхи гір, а масивні ящери і метелики ворожили атласними кольорами, у забутому сільці жили собі чоловік і дружина – Нурулуль і Мурулуль. Ви не думайте, це не імена, це такий устрій душі. Всі – люди як люди, а вони – Нуру- і Мурулуль. Чоловік був рідкісним силачем і вродливцем, молодим, розумним і добрим. І дружина була небаченою красунею, мала густющі чорні коси, темно-сині очі і велику червону лілею замість звичайного жіночого серця. Вони жили в мирі і неминущій любові, так що дехто їм заздрив, дехто боявся, інші просто обходили сторонньою стежкою. А найбільше людей дивувало, чому це Мурулуль часто сідає під персиковим деревом і довго-довго дивиться в небо, навіть коли воно зовсім бліде і порожнє – ні дощу, ні граду, ні сонця, на веселки, ні летючого змія, що раз на рік забирає людину. А скільки разів Нурулуль відставляв лопату, прибирав шкаралупи гігантських горіхів, покидав напувати зеленощі дерева, сідав поруч з дружиною, і тоді вони дивилися вгору разом, до самого смерку, поки не закриється вінчик останньої дикої квітки, поки світляки не прошепочуть їм, що час вертатися в хату. Люди казали: «Диваки. Що вони там бачать ? Може, оте перевернуте море, з якого інколи падає злива, чи неспокійне вогнище, з якого трапляється блискавка?» Але Нурулуль і Мурулуль нічого того не бачили. У них була своя таємниця, якої ніхто не знав. Вони чекали на Білого Хову, що живе на небі, і про якого вже давно всі забули, так що навіть вікові ворони не мали змоги згадати, хто це такий.
Мурулуль мало не щодня сумувала, тому що Білий Хова ніяк не приходив, а ще тому, що в неї не було дітей. Якогось ранку вона побачила, що на персиковім дереві не зосталося жодного персика, а крім них ця жінка нічого не могла їсти. І Мурулуль подалася до старезного лісу шукати персикові дерева. Того дня Нурулуль дивився в небо сам-один, а коли стало вечоріти, і сині коники принишкли у синій траві, пішов шукати свою дивовижну дружину. Довго блукав він прадавнім лісом, продираючись крізь слонові стовбури і ворсисте листя, довго кликав і наставляв вуха на всі чотири вітри, довго силив очі, роз’їдаючи ними здиблені хащі, коли раптом знайшов стару глуху бабу у пташиному дуплі. Її довжезна сива коса теліпалася ззовні, в ній борсалися, топилися і знову вигулькували мільйони дрібних жужелиць, бабок і іншої комашиної раті; з декількох срібних волосинок біля скроні спускався лісовий павучок. Баба була зовсім беззуба, її лице скидалося на кору того дерева, в якому вона вгніздилася, тільки очниці, вщерть налиті грузької синяви, були до болю знайомими. Болісне мерехтіння тих двох темно-сливових планет під потрісканим чолом на мить зупинило чоловіче серце, наче на нього вивалили цілий став льодяної води... Він взяв бабу на руки, і ковтаючи сльози поніс додому.
З тих пір люди більше не бачили яснооку Мурулуль. І ніхто не йшов розпитувати, куди вона поділася. Бачили тільки, як швидко змарнів Нурулуль, як станула його сила, зсохлося тіло, згорбилася спина і поблякли прекрасні очі, а у вікно на двір визирала якась бородавчаста, скривлена баба. Дивився чоловік на свою кохану жінку і гадки не мав, чому таке трапилось. Та й ніхто не міг того відати, крім самої Мурулуль. Вона добре знала, що не можна так сильно і довго вдивлятися в небо і так настійно чекати; що то зробив з нею той, хто найперший у світі ненавидить Білого Хову. Нурулуль тихо гладив дружину по попелястій голівці, годував розім’ятими персиками, а вона все виглядала свою дивину крізь вузеньку надраєну шибку. Так минуло кілька місяців.
Рожевим березневим ранком Нурулуль не на жарт злякався: баба, що весь час сиділа на одному місці, зненацька зістрибнула з лави і зробила кілька качиних кроків. На підлозі лишилися глибокі мокрі сліди, які на очах набралися зеленим болотом, звідки полізли п’явки, пуголовки і великі пухирчаті жаби. Вони не стрибали, а ходили двома ногами, лунко ляскаючи перетинками і давлячись якимсь дряпучим іржавим кваканням. А іншого дня Нурулуль помітив, що бабу вхопила ще одна каверза: чого б не торкалася Мурулуль, усе мерло під її тонкими чорними пальцями. Потягне глек – глек береться множинними тріщинками і розсипається на дрібнючі черепки, ухватить край скатерки – скатерка сходить на дране павутиння, торкне листок – він темніє і скручується, як заголожений черв’ячок. Тим часом зовсім зів’яв Нурулуль, зробився кволим, худим і невимовно нещасним. Він полишив доглядати дерева, крім одного, персикового, а смутний, гнітючий здогад все частіше тис його терпляче серце. Баба не спала ні вдень, ні вночі, в хаті пахло цвіллю і студило льохом, неначе в ній поселився сам той, хто отруїв старизною колись молоду квітучу жінку. А одного разу сталося справжнє лихо. Мурулуль розплела своє зваляне сивезне косище, неначе розмотала мільярди клубків блакитно-сірої повсті, з якої враз повилазили цілі полчища мишенят з в’юнкими зміїними хвостами та без ліку шпарких тарганів, що миттєво роздавалися з усіх боків і хижо сновигали, погрожуючи тонкими щупальцями, ніби хатою каталися здорові вусаті картоплини. Нурулуль схопився за голову, не знаючи, що робити, баба ж тільки кліпала засиненими очима. Миші і таргани заполонили всю хату; опоганивши кожен закуток хрипким шарудінням, вони заходилися трощити все на своєму шляху. Від незліченних зубів і щелеп, наче позичених у скажено голодних вовків з усього світу, у стінах і підлозі зазяяли дірки. Оселя двигтіла, тріщала, смикалася і сипалася, як велетенський мурашник, в якому вчинено пекельний бенкет. Нурулуль скрикнув у смертельному розпачі, різко закрив вікно, схопив горе-бабу на руки – аж тут важко і глухо впала стеля, пустивши високу хмару густої куряви...
Що було далі?
...І спустився з неба Білий Хова, і узрів смутне руйновище серед буйного саду. І підійшов до нього, і став підіймати крихкі уламки колишнього затишку, і не знаходив нічого живого – лише потерть, цурпалки і тлін. І не скоро побачив він дивне, чуттєве творіння, що єдине чомусь уціліло в обіймах того тяжкого занепаду: прибита пилом і брудом, на землі розпласталася свіжа, росяна, велика червона лілея. І схилився Білий Хова над квіткою, і взяв її до перлистих долонь – і постала з неї прекрасна весела жінка, з пишними косами, темно-синіми очима та рум’яним персиком у руках. І розкрив Білий Хова той персик, і дав з його кісточки силача, вродливого і розумного...
...І пригорнув чоловік жінку за плечі, і пішли вони за білим-білим Ховою на сьоме небо, – де немає ні суму, ні ненависті, ні відчаю, ні страху, ні болю, ні втрат – у щасливе вічне життя. Адже головне – вірити.


Лауреат в номинации «Рождественская история»

АНДРЕЙ ВАХЛАЕВ-ВЫСОЦКИЙ
(Запорожье)

Норг

Кольчуга – плохая защита от двуручного меча... Его печень не была задета, но клинок пересёк три ребра и вскрыл брюшную полость. Печень была открыта промозглому воздуху неестественно тёплой зимы. С тех пор, как он заполз умирать в этот сарай, прошло почти двое суток, и желтуха окрасила его лицо в жуткий зеленовато-коричневый цвет. Волосы, когда-то платиново-светлые, покрылись грязью и золой, когда местные окатывали из вёдер загоревшуюся соломенную крышу. Прежними оставались только водянистые, высветленные морским солнцем скандинавские глаза.
Его не заметили: ни тогда, когда гасили пожар, ни – что было совсем уж странно – тогда, когда пришли увести из безбожно протекающего сарая единственную, белую с подпалинами, козу. Ему повезло, тогда он был в сознании. Забываясь, он бредил, тихо, но непрерывно, и жёсткие, шершавые, изобилующие сдвоенными согласными слова норгской речи были похожи на шум прибоя и ветра, на шорох обложного унылого дождя. Дождь преследовал его и в бреду. Странно сочетаясь с ярким солнцем, когда он отталкивал от берега лодку с сыновьями-погодками, повизгивавшими от восторга и сладкой жути, неумело ворочавшими тяжеленные вёсла. Странно сочетаясь с пушистым невесомым снегом, хрустящим под ногами, ложащимся на порог дома, на свадебный наряд второй жены у него на руках. Не оставляя почему-то никаких следов на латаном, добела выцветшем парусе драккара, на холстине, уставленной яствами, на золоте, посвящённом морским духам. Слаб человек... Он стыдился своего бреда, когда приходил в сознание, и старался думать, о чём должно.
Ему есть что сказать Одину. Его клинки не знали ржавчины. Родная земля и воды океана благосклонно принимали взятое им золото. Ему суждена Вальгалла. Это справедливо. Если в этом мире есть хоть какая-то справедливость, теперь он может позволить себе немного покоя. Потом будет пир. Будет схватка, каждый день, стенка на стенку, схватка достойных, умелых и беззлобных, знающих, что сознание вернётся и раны заживут, лишь только солнце поднимется в зенит. Но так больно уже не будет. Даже тогда, когда достойные, кровью и сталью взявшие это право, встанут рядом с обречёнными богами в последней безнадёжной битве. Потому что так будет справедливо. Потому что вся боль мира, до крайних его границ, до последних времён, уже сошлась в его изувеченном теле. Потому что так же больно быть уже просто не может.
Боль измотала его до того предела, когда упадок сил выглядит как безмятежность. Таким и увидели его те, кто в сгустившихся сумерках распахнул дверь и сунул внутрь шипящий под дождевыми каплями факел – не дрогнувшего ни одним мускулом, спокойного и безмятежного, как ребёнок. Рука мужчины метнулась к рукояти серпа на стене, и в неё тут же вцепилась девочка.
– Нет, папа! Не надо! Сегодня день рожденья Бога!
Разумеется, он не понял ничего. Но он пожил на свете достаточно, чтобы запомнить слово «Бог» на добром десятке языков и диалектов, а отчаянное лицо ребёнка, повисшего на могучей руке отца, говорило «нет» без всяких слов. Ну что же, усмехнувшись в душе, подумал он, быть заколотым в жертву чужому богу... Нигде не говорится, что это позорная смерть.
Отодвинув мужа, в сарай скользнула женщина, склонилась, вглядываясь. В мерцающем свете факела её выпуклые бараньи глаза излучали, казалось, одно лишь цепкое холодное внимание, в морщинах же рано увядшего лица вовсе ничего невозможно было прочесть. Помедлив, она отошла к изголовью скандинава и осторожно запустила ладони в сено, под его закоченевшие плечи. Встретив взгляд жены, мужчина зло выругался, отдал факел девочке, прошёл куда-то вглубь сарая и с треском выволок оттуда широченную сосновую доску.
Девочка так и не подошла к нему, ни тогда, ни потом. Даже смотреть боялась. А когда его неловко подняли, когда в горле стронулась и заклокотала скопившаяся слизь – даже уши заткнула. В дверях, в самом неудобном месте женщина остановилась, и мужчина едва не выронил свой конец доски.
– Ну, чего тебе ещё, старая?! – в сердцах рявкнул он.
– Стой, ирод. Не слышишь, что ли? Он удавится сейчас.
– Да сто раз ему удавиться, собаке!
– Поговори мне ещё, бабник...
Она опустила доску на колени, сдёрнула с себя короткую, козьей шкуры безрукавку и, быстро свернув её, подсунула норгу под голову.
Он думал, что его снесут в дом. Несколько локтей через двор, оскальзываясь на мокрой убитой глине, а там – тепло, конец дождю, конец взрывам боли, отзывавшейся на каждый их шаг... Он помнил, каким был этот дом тогда, когда он полз в ночи, подальше от яростной многоголосой брани и лязга клинков. Но сейчас дома не было. Был только обугленный сруб, перекошенный ударом рухнувших стропил.
Привыкший к полумраку, он ясно видел улицу, а значит, видел и деревню, потому что улица в ней была одна. Вот только закоченевшие глаза ворочались с трудом. Вон туда мы успели дойти, прежде чем из подворотен молча вышли нам навстречу рубаки в новеньких, блестящих даже под луной кольчугах. Вон туда мы докатились по инерции, прорубаясь через них бешено и весело, не сообразив ещё, что это – капкан. А может, и не туда: почти всё ведь по этой стороне улицы сгорело... Во имя богов, когда же они успели? Неужели за эти несколько лет стали так сильны, чтобы держать ополчение в каждой занюханной деревне? Даже зимой, надо же... Их не могли предупредить: там, где мы побывали прежде, мы не оставили в живых никого. И там мы потеряли лишь двоих, там нас не ждали, и значит... О боги, больно как...
Они свернули, мужчина толкнул воротину, неловко налёг на неё, потом, выругавшись вполголоса, гулко ударил сапогом. Мир в глазах норга качнулся и, угасая, уплыл куда-то в сторону.
– ...не вернутся.
– Э, нет. Вернутся они обязательно. Ушли ведь гостюшки, половина ушла.
– Больше. Если бы – половина... Что ни говори, но вояки они – дай Бог каждому. Это наших они переполовинили, хоть и было четверо на одного.
– Вернутся, не вернутся... В этом году уж точно не вернутся. И войско ушло – значит, уверено, что это конец уже. Да, отвоевали мы себе Рождество... Прям испразднуемся все, черти бы их...
Э, да это всё рыбаки, подумал он. Сытые, благополучные рыбаки. Серп в сарае – это так, для женщин развлеченье. Ни золотом, ни железом у них не разживёшься, но рыбу взять можно. Много. Нет, не так уж много. Не так уж много наших легло до сих пор, до позавчерашнего дня. На их место в драккары, просевшие почти по самый планширь, когда мы уходили из Согне, можно было бы втиснуть лишь пару-тройку бочек в каждый. Впрочем, не помешало бы и зерно в этот раз. В дерзком рейде вдоль тёплых течений было голодно, и бесценным был бы даже овёс. Ведь на всю зиму вышли, а если, вопреки приметам, весна выдастся холодная – то и на весну... Немногие, пожалуй, им достались, остальных отсекли и сбросили на берег. Остальные – ушли. Как-то они там?
– О, и этот варнякать перестал. Очнулся, стало быть, гляди: зенками ворочает...
– На кой вы его сюда приволокли? Ножом по горлу – и все дела. А ещё лучше – на суку его, гада, вздёрнуть – и все дела. И, это... Разит же от него!
– Уймись, старик. В Господень праздник...
– А что – праздник? У него господи-то другие, такая же сволочь, как...
– Уймись. Нету чести резать горло раненому.
– Убивать вовсе нету чести.
– Вот как? А эти, сами-то? С ними-то что ж, если прут, если надо?
– Эти – по-своему, а ты себя держи. А когда надо – так уж надо. Бог всё видит.
– Эх, нету отца нашего. Он бы тебе ответил.
– Да, нету... Вот ведь смерть-то глупая: через окно, шальною стрелой, от своих же...
Их было много здесь. Деревня выгорела больше чем наполовину. Разговоры почти не затихали, но и ему, не понимавшему ни слова, было ясно, что это разговоры людей, выросших в таком же суровом краю. Короткие диалоги, где подразумевалось больше, чем было высказано, неспешная речь, долгие паузы... Но говорить им было нужно. Потому что был праздник. Потому что была победа намедни. Потому, что остались живы, наконец. И когда молчание затянулось, одноглазый, косая сажень в плечах мужик, сидевший на краю скамьи, засопел досадливо, повернулся и толкнул ногой толстого юнца, прикорнувшего в углу.
– Сходи-ка, посмотри там. Пора уже, небось.
Парень с кряхтеньем поднялся, недовольно проволокся к выходу, громыхнул сенной дверью за спиной.
– Хм... А что – посмотри-то? Дождь ведь. Ни одной звезды.
Одноглазый молча хлопнул себя по лбу.
– А ничего, пускай проветрится, – отозвалась баба от печи. – Разляжется вечно, как тюлень. Разбаловал его святой отец, упокой Господи его душу. Память, говорит, усердие... Какое там усердие!
И, бросив взгляд на вернувшегося, добавила вполголоса:
– Глаза б мои не видели...
Парень молча пожал плечами. Рыбаки засмеялись тихо.
– Ладно, братья, – изрёк седобородый титан во главе стола. – Сказать нам слово праведное сегодня некому, но по всему – уже пора.
Они поднялись, сложили руки у груди, ладонь в ладонь. Женщины, отставив горшки и миски, тоже подошли к столу, опустили глаза.
Ветер сменился. Он вздыхал, как огромные кузнечные меха, терзал ставни, бился в скрипучий сруб дома, ахал в крыше. Тёплый южный воздух накопился в ущельях и цирках недалёких гор и теперь скатывался по склонам, набирая силу. Один за другим мужчины садились, женщины бесшумно скользили вдоль стола, раскладывая по мискам снедь, наполняя деревянные кружки.
– Всё? – тихо спросил седобородый титан. – Ну, Христос родился. Восславим.
– Восславим.
Они приложились к кружкам, утёрли усы, заёрзали, освобождая место женщинам. Давешняя, с бараньими глазами, задержалась, взяла крынку и подошла к норгу, осторожно приложила край к его спёкшимся губам. Это было не молоко. Это было что-то горячее и отвратительно сладкое, совершенно непривычное скандинаву. Но он глотнул, и раз, и другой... Может, из вспыхнувшей вдруг деликатности, может, потому что всё равно уже, может... Он не знал. Во всяком случае, не из благодарности.
И в нём тут же возникла и стала расти тошнота. Он откинулся и закрыл глаза. Женщина, оглянувшись на застолье, тайком перекрестила его.
Распахнувшаяся дверь пропустила в хату маленького и тощего, как жердь, оборванца с холщовым мешком, раскрытым заранее.
– Здоровы будьте, хозяева, – тонким голосом кастрата заблеял он. – С Рождеством вас Христовым всех вместе. Подайте Божьей твари...
– Ну, здоров будь и ты, – подмигнув товарищам, на правах хозяина ответствовал седобородый титан. – Ну, и с Рождеством Христовым тебя тоже. Насчёт подайте – это мы уже слышали, подадим, помереть не дадим. Что ещё скажешь, красавчик?
За столом задвигались, взглянули на юрода с насмешливым интересом. Бранчливый мужик, аттестованный давеча женой как бабник, вложил два пальца в рот и пронзительно свистнул. Ободрённый вниманием гость с хлюпаньем втянул воздух и закатил глаза под опухшие вывороченные веки.
– Скажу, что вижу, не утаю. Воссияла звезда над миром. В прах падут враги с севера, запада, востока и юга. И встанем мы, и дети, и внуки наши, и братья наши, и препояшемся мечами, и пойдём во Святую Землю, вызволять Гроб Господень, и не вызволим. Но много, много положим народу грязного, дурным обычаем живущего, и перестанут они поганить имя Господа нашего в своих нечестивых молитвах. Крестом и мечом, люди, крестом и мечом восславим Того, Кого восславляем сегодня словом. В огне, в огне гореть будут враги, фарисеи и книжники, хулу на Господа будут в корчах изрекать, а мы будем стоять и любоваться, как плоть их горит и трескается, как они умываются слезами кровавыми...
Давешняя девочка была одна здесь, наверное, её просто забыли услать, как услали по лежанкам прочих детей. И норг заметил вдруг, как по щекам её быстро, будто талая вода ледника, побежали слёзы, как потом её затрясло мелкой дрожью, и она ткнулась лицом в отцовский бок.
– Папка, страшно!
Седобородый гулко откашлялся, поднялся, взял со стола щербатое дубовое корытце с варёной треской. И, подойдя к юроду, вывалил рыбу ему в мешок.
– Будет дождь, и грязь, и гром на земле, в небесах и на море, и железные тернии лягут на землю в сто рядов, – пел юрод, не замечая ничего вокруг. – И будут железные самобеглые телеги, и земля вздыбится, и зелен будет ядучий воздух. Праведные слуги Господни освятят нам оружие и напутствуют, и покроем мы славой себя и имя Господа нашего, с той и с другой стороны...
И тогда хозяин молча повернул его спиной и вздёрнул за шиворот, так что грязные босые ноги деревенского дурачка отделились от пола.
– Бога... братья, – захрипел тот. – Страх Господень...
Седобородый шагнул и открыл дверь.
– Иди, иди отсюда, – донёсся из сеней его спокойный низкий голос. – Иди, в другом месте каркай, ворона.
Вернувшись, он всё ещё не сбросил с лица досадливую гримасу и брезгливо отирал руки. А потом встретил взгляд норга и встал посреди хаты, будто запнувшись обо что-то.
– Одно слово: дурак, – хлопнув ладонью по столу, в сердцах изрекла дородная высокая баба. – Славы ему... Крови ему...
– Помолчи, мать, – тихо сказал хозяин и указал подбородком на скандинава. – Не видишь: человек кончается.
Тошнота отступала, и так же быстро отступала, вытекала из тела боль. И норг, зная уже, чувствуя, что это навсегда, вдруг неожиданно ясно подумал: совсем я дурак стал. Совсем вылетело из головы. Ведь сегодня – день моего рождения...
Избранное: литературный фестиваль духовная поэзия
Свидетельство о публикации № 6499 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...

  • © admin :
  • Конкурс
  • Читателей: 2 824
  • Комментариев: 0
  • 2014-01-29

Проголосуйте. Стихи лауреатов фестиваля.

Произведения лауреатов фестиваля "Звезда Рождества-2014": стихи, рассказ, рождественская сказка. Часть 2.


Краткое описание и ключевые слова для Стихи лауреатов фестиваля:

(голосов:1) рейтинг: 100 из 100

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Стихи лауреатов фестиваля