Это Седнев

     Сколько лет живу, столько во мне отчизн,
     я в сердцах родной называю любую даль...
                                     Марина Гарбер

Это Седнев. И он – захолустье и скука.
В ней живу, под собою не чуя фейсбука,
привыкая взбивать её сверху и снизу
и внимать петушиным её вокализам.

Это Седнев, дыра, ржавый кофе в сельмаге,
дождевая настойка в аптечном овраге,
пахнет йодом, и морфием тянет с реки,
где зевают русалки, клюют рыбаки.

Что совсем хорошо? – Разливанный простор.
Он над дрёмой и думой, дорогой пустой.
И не нужно платить по часам за постой,
ибо в нашем Макондо и год – за сто.

Речка – слева, а справа, где острые травы по шею,
светляки отбивают сигналы знакомым пришельцам:
это Седнев, запруда на Лете, твоя эпопея,
сердце Родины сжато кузнечною хваткой Морфея,
здесь покойно, и в барской усадьбе господствуют белки,
дети старость свою не заметят, не то, что "тарелки",
тут на сутки вокруг – ни попутки, ни мил-человека...

Это Седнев. Тут Вий поднимает заплывшее веко,
и слетаются вороны на поминальные оргии
по взбесившейся панночке к церкви Святого Георгия.

Это Седнев. Бог милует и нарушения спишет.
Нашу смерть житием искупает юродивый Гриша.
Оловянные крестики выдаст – и будете живы –
тем служивым, что завтра пойдут на войну по призыву.

А решишься бежать – не горюй о потерянном фарте:
столько жизней в запасе у нас, сколько точек на карте.
Это снится, что здесь, будто райская яблоня, осень,
а в соседней Вселенной найдешь городишко посносней...

И встаёшь на пути у погони за правильным счастьем.
В том, что мир безучастен, и я виновата отчасти.
Это Седнев – дыра в просочившийся, пламенный космос,
где сияют планеты, как здесь над плётнем абрикосы.

И летит космолёт, он садами летит, огородами,
будто выдали мне невозвратную визу на Родину.