Зона вне войны

– Гражданский теплоход справа по курсу, – доложил сигнальщик.

– Вижу, – проворчал командир. – И слышу.

Не заметить теплоход, даже сквозь густой тёплый ливень, было уже невозможно. Он шёл как воплощение старой Европы, беспечный, сияющий, жужжащий далёкой музыкой – видимо,  безоглядно доверяя сводкам, согласно которым этот лоскут океана был свободен от боевых действий.

– Каким курсом?

– Встречным, – быстро ответил сигнальщик.

Командир открыл было рот, чтобы обложить салагу в божьей матери душу, но сдержался. Сигнальщик был так же измотан, как и он сам, как и все, оставшиеся в живых. Спать могли только тяжелораненые. Некоторые из них. Иные просто лежали без сознания.

– Чёрта лысого, – процедил помощник. – Он приходит нам точно в борт. Огни?

Командир, недовольно бурча горлом, поймал теплоход в бинокуляр. Он всматривался, пока перед глазами не поплыли круги. Флаг походил на панамский. За которым традиционно могло скрываться всё что угодно.

– Отставить огни. Не будем портить им праздник своим видом.

Это была, разумеется, такая мрачная шутка. Но, возможно, именно в этот миг командир сделал выбор, за себя и за всех их. А может быть, он просто направил искалеченный крейсер к границе чего-то, что не было обозначено ни на одной карте. В любом случае формальная вина легла на него, первого после Бога.

– Задний ход? – тихо предложил помощник.

– С одним винтом? – ядовито осведомился командир. – Очнись, сынок. Руль на борт. – Он помолчал и добавил: – Если дизель остановится – нам хана.

Помощник завертел штурвал. Аккуратные, чёрного дерева рукоятки были тёплыми и чистыми как всегда, на них чудом не попало ни капли крови, когда неразорвавшийся восьмидюймовый снаряд, прошив насквозь ходовую рубку, снёс голову старшине-рулевому. О скользкой луже на полу, вопреки маниакальной флотской любви к чистоте, просто забыли: сначала всё внимание занимали водяные столбы, угрожающе вздымавшиеся со всех сторон, потом на крейсер обрушились ливень и темнота. Тёплые водяные струи, врывающиеся через пролом в стене рубки и выбитые стёкла, потихоньку заливали пол и размывали свернувшуюся кровь, делая работу за подвахтенных.

Теплоход проскользил мимо и ушёл за корму. Ливень стал затихать. Как будто зацепился за сверкающие огнями надстройки мирного уютного судна и уходил вместе с ним, предпочтя фокстрот мрачному и грозному молчанию полумёртвого крейсера. Разрывы туч над горизонтом едва заметно обозначились розовым. Командир корабля опустил налитые свинцом веки, осторожно помассировал брови кончиками пальцев.

– Вот что, каплей, – тихо сказал он, – давай-ка лично посмотри, как там идут дела с турбиной. Если кого-то более-менее свободного найдёшь, отправь к раненым. И чтобы все ходячие...  впрочем, все ходячие на турбине и котлах. Тогда так: снимай оттуда лишних и отправляй обратно. Пусть помогают врачу, там, я думаю, сейчас ад кромешный. Я приказал боцману собирать дождевую воду, проследи тоже, ладно?

Ответа не последовало. Он подождал немного и с раздражением оглянулся.

Командир артиллерийской боевой части шевельнул головой и с трудом разлепил веки. Веки горели огнём, огнём горела пересохшая глотка. Он приподнялся на локте, но тут же упал, пронизанный острой мгновенной болью. Отдышавшись и собравшись с мыслями, сипло попросил:

– Воды.

Не произошло ничего, и командир БЧ-2 не стал просить вторично. В конце концов, он не один, и наверняка не самый тяжёлый. Он командир. Пусть сначала другим, а если воды не останется... Воды было мало или не было вовсе, он знал, воде неоткуда было взяться, после того как снаряды разнесли цистерну в корме и выпотрошили камбуз, после того как полуцентнер взрывчатки, мгновенно обратившись в раскалённый газ, порвал трубопроводы и сдёрнул с оснований опреснители котлов. Разве что Господь пошлёт дождь. Всё, что осталось, принадлежало раненым, кроме... Стоп. Здесь что-то не так. Что-то он успел увидеть, что-то невозможное. Он напрягся и повернул голову, насколько позволяли боль и бинты.

Он был один. Измазанные кровью койки и непонятного генеза брезентовые чехлы занимали, казалось, всю невеликую площадь помещения, каждый угол, и все они пустовали. Он закрыл глаза и потянул носом. Запах никуда не делся, он по-прежнему был концентрированным до непереносимости: пот, медикаменты, горелая плоть, кровь, запах беды и бессилия. Только люди исчезли. Не может быть, подумал он. Нет, почему же, может. Аврал, все, кто способен, устраняют полученные крейсером в бою повреждения. А может, борются за живучесть... Нет, не клеится. Расчёт второй башни отправился сюда первым, я сам отправил их, и уж они-то точно не годятся никуда, обгоревшие до костей, с выбитыми глазами и сплющенными грудными клетками, но они могли уже умереть, с такими-то травмами... Господи, ребята, лучше бы вы погибли сразу, лучше бы пошли на дно вместе с безнадёжной девятитонной артустановкой, было бы легче и вам, и кораблю, всего бы несколько сантиметров осадки, небольшой крен, – и редуктор левой турбины уцелел бы, пусть даже пробоина была бы ниже ватерлинии, а вы лежали тихо, все, как один, и горели, так и не успев дать ни одного залпа, – заряжающие, наводчики, подающие, дальномерщик, все из одного квартала, из одной школы даже, вот странно, не могу вспомнить, как вас звали... Стоп, лейтенант, стоп, отставить, успокойся и прокачай ситуацию. Например, эвакуация, например, плавучий госпиталь. Я у самого борта, в дальнем конце, меня не успели вынести пока, и сейчас за мной придут. Узкий коридор и два трапа, я непременно потеряю сознание. А жаль, так хочется насладиться первым глотком чистого морского воздуха после этого душного смрада. Подышать, просто подышать на палубе, меня обязательно положат на палубу, перед тем как переправлять с борта на борт. И палуба эта будет мерно качаться, тоже будет дышать, и дыхание это будет ровным и тихим, потому что дизель, спаситель наш загнанный, не будет толкать крейсер навстречу волне, он будет молча отдыхать, и волна будет в полном праве... А дизель не молчит. Дизель работает на полных оборотах. Зачем, если кругом свои? А кто тебе сказал, что кругом свои, лейтенант? Только не плыви, лейтенант, соберись, потому что существует ещё обратный вариант: кругом чужие, которые, ясное дело, не спешат вынести тебя на свежий воздух. Но и они рано или поздно обязательно придут за тобой. Есть ещё варианты? Нет вариантов. Ну-с, тогда так... Взять сейчас в прицел дверь, и если возникнет там чужая форменка – валить всех, кто появится в проёме.

Он потянулся к кобуре. В шейных позвонках отчётливо щёлкнуло, перед глазами его полыхнула фиолетовая молния, а следом за ней снова накатил серый туман беспамятства.

Что-то изменилось в грохоте дизеля, всего на одну-две секунды. Посторонний ли звук, фальшивая ли нота... Моторист почувствовал непорядок, не задумываясь особо о его причинах. Смертельно уставший, он вообще больше не был способен думать. Просто тяжело поднялся, сделал шаг и, потеряв равновесие, ухватился за рукоятки топливных фильтров. Очистить, не дать засориться топливопроводам, не позволить дизелю встать. Ничего иного никогда не было, так было всегда и так будет всегда, ныне, присно и во веки веков, аминь. И это всё, что нужно, чтобы оправдать своё существование, свою бездарную, пьяную и бездетную сорокалетнюю жизнь... Его руки двигались всё медленнее, потом вовсе остановились, побеждённые бездушным сопротивлением скользких рычагов, потом сорвались, он упал на колени и привалился головой к переборке. Из-за неё не доносилось ни звука. То ли там уже закончили возиться с турбиной, то ли махнули на неё, безнадёжную, рукой. А может, он просто оглох. Как же всё-таки здорово, что от него так мало нужно. Всего-то не дать дизелю заглохнуть. Как ему повезло, что он здесь один. И ни с кем не делит эту вот простую и прямую, как стрела, дорогу к святости и блаженству. Не любить, не убивать, не приказывать, не думать... Мысли моториста путались, он почти не принадлежал уже яви, но и в полусне его, в полубреду, был всё тот же мерный грохот, видение судового дизеля, чёткое до последней гайки, привычное, тепло и нефтяной запах его быстрого металлического дыхания.

Снова сбой... Моторист упрямо вздёрнул голову, открыл глаза и встал. И, ухватившись за рычаги фильтров, не слыша себя и не слышимый никем, покрыл в три этажа дизель экономического хода, единственное живое существо рядом с ним.

Помощнику показалось, что он отключился всего на секунду. Но потерять равновесие он успел, и в себя его привёл болезненный удар затылком о стальную коробку со шкалами дальномерного поста. Что-то командир просил его сделать, куда-то идти... Просил, что характерно, не приказывал. И пожалел, видимо, пошёл сам. Ай, как стыдно, только этого тебе не хватало: быть пожалетым отцом-командиром! Привязанный к штурвальному колесу, двадцатичетырёхлетний каплей мрачно грыз себя, наблюдая за стремительным рассветом низких широт. Засвежевший ветер, не успевший ещё раскачать волну, врывался в рубку через выбитые стёкла, с достойным лучшего применения энтузиазмом выстуживал мокрую форменку. Солнечный диск показал из-за горизонта краешек, затем половину, затем вынырнул и ослепил. Постукивая зубами, помощник вытащил из кармана массивные часы, откинул крышку. Он привык, что время ожидания, да ещё на утреннем холоде, тянется медленно и вяло, и поэтому страшно удивился, взглянув на циферблат. Где можно столько времени бродить, что стряслось с командиром? Поколебавшись минуту, он зафиксировал штурвальное колесо и выглянул в пролом. И тихо ахнул. Зияющие дыры, встопорщенные, изжёванные, закопченные бронелисты, подмятый стволами сорванной с основания шестидюймовой артустановки фальшборт, спутанные тросы – только теперь, при солнечном свете, он понял до конца, как круто досталось крейсеру во вчерашнем бою. И на палубе никого. Ни живых, ни мёртвых. Предчувствие чего-то жуткого и непоправимого сжало его сердце, комом подкатило к горлу, бросило к двери рубки и увлекло вниз по трапу. Где может быть командир всё это время? У турбин? Вряд ли. Около раненых? Да, наверное. Каплей нырнул в двери и быстро, срываясь на бег, пошёл по безлюдному коридору, заполненному глухим далёким гулом дизеля. Вот сейчас, за поворотом, будут двери лазарета, и... "И что я, собственно, имею доложить командиру?”, подумал помощник, рывком открывая двери, чувствуя уже, что и за ними тоже неладно.

Ему вполне хватило одного взгляда. Он отшатнулся, слепо шагнул в сторону, нащупал рукой переборку и прислонился. В лазарете никого не было. Ни живых, ни мёртвых. Ни командира. Каплей изо всех сил зажмурился и стоял без единой мысли в голове, пока перед глазами его не закружились жёлтые звёздочки фосфенов. Потом осторожно огляделся и шумно выдохнул сквозь зубы. Вот уж кто никуда не мог деться, так это раненые, подумал он. Значит, случилось невероятное, но, впрочем, случавшееся уже не раз. 1840 год, Багамские острова, французская "Розали”, под всеми парусами, но без экипажа. 1881 год, британская шхуна "Эллен Остин”, то же самое. 1872 год, "Мэри Селест”: зарифленные паруса, полусъеденный завтрак, шкатулка с драгоценностями и увесистая пачка банкнот на столе в капитанской каюте, и необъяснимо исчезнувшая команда, семнадцать человек. Да, но я-то что здесь делаю?

Каплей повернулся и побрёл к выходу. Спускаться к турбинам или котлам, где ещё час назад кипела работа, теперь, по-видимому, уже не имеет смысла, растерянно думал он. Совершенно очевидно, что на борту этой стальной коробки я остался один. Ну хорошо, сейчас никем не опекаемый дизель остановится, и что дальше? Покинуть корабль? Врубить тифон и пускать осветительные ракеты? Сметать на скорую руку какой-нибудь невиданный флаг и объявить суверенитет и независимость? А если серьёзно? А если серьёзно – тогда вот что. Первым делом сохранить ход. Спуститься к дизелю и хотя бы очистить фильтры. Сделать то же через час, через два и так далее. Осмотреть вспомогательный дизель-генератор и хотя бы приблизительно понять, как им пользоваться, потому что без электричества тоже никуда. Далее – уровень воды в трюмах, и, если надо, если очень плохо – помпы. Ой ё-о-о, сколько беготни... И при этом держать курс. И позаботиться о себе: продукты, медикаменты, и, прежде всего, вода. Что там кэп говорил о сборе дождевой воды? Чёрт, в глотке будто кошки нас... Ладно. Выживу. Кто сказал, что каждый умирает в одиночку? В одиночку выживают, умирают на войне скопом, особенно во флоте. Особенно в подводном флоте... Помощник поёжился, вспомнив себя во влажной потной духоте и тесноте субмарины, вспомнив, каких нервов и связей стоило ему перевестись из подплава. Нет, про под воду и думать даже забудь – плохая примета. Что-то рукав форменки подозрительно сух и горяч... Помощник обнаружил вдруг, что в то время, когда его мысли мечутся по крейсеру, разыскивая, оценивая и наводя порядок, сам он расслабленно сидит на полубаке, подставившись жаркому тропическому солнцу. Что справа от курса издалека потихоньку надвигается зелёный, со светло-серыми прожилками скал, остров – с началом первой мировой ставший необитаемым, насколько капитан-лейтенант помнил лоции. И что между ним и островом располагается здоровенный брезентовый лоскут и бочка. Надо думать, боцманово устройство для сбора дождевой воды. И вид этого устройства – вот странно – не вызывает в нём импульса подняться, наконец, в рост. А вид острова – желания покинуть крейсер. Помощник расхохотался, впервые за этот поход, но тут же оборвал смех, глухо и дико звучавший на палубе пустого боевого корабля, не возвращённый эхом. Вот только истерики-то не надо, брат. Береги голову прежде дизеля, и тогда всё закончится хорошо. Линия курса упирается в порт, не свой, но союзнический. Здорово будет одному привести крейсер, заглушить на рейде уставший дизель. Сообщить о себе, вызвать буксиры и лечь спать...

Так. Сообщить о себе, значит. По радиосвязи... Каплей встряхнулся и рывком поднялся на ноги.

Радиорубка была невредима, но, конечно же, тоже пустовала. Помощник упал в жёсткое, противно скрипнувшее кресло, нацепил наушники. На какой волне вести передачу? Нужно найти журнал радиограмм, вот чёрт, вечно у этого радиста бардак... Он крутнул ручку приёма, помедлил, вздёрнув брови, затем начал методично обшаривать эфир, понимая уже в глубине души, что журнал ему без надобности. Эфир молчал. Там, где вчера ещё возмущённо витийствовала Британия и бренчала кантри Америка, где сухо стучала морзянка всплывших для подзарядки батарей субмарин, где яростно лаяли схлестнувшиеся в воздушном бою палубные самолёты, теперь был лишь тихий треск атмосферных разрядов. Война закончилась, подумал вдруг помощник. Он медленно стянул с головы наушники, и, не поверив себе, повторил вслух: война закончилась. Закончилась. Закончилась, господи, как всё просто-то! Стоит остаться одному – и война закончится. Стоит остаться одному – и закончатся ложь и ненависть. Не верить – потому что некому. Не бояться и не просить, потому что – некого. Как же так случилось, что никому из нас, укрытых от стихий, защищённых от болезней, накопивших тысячи технологий сытости и уюта, не пришло в голову просто остаться в одиночестве? Что такого страшного в нём может быть, в одиночестве, в зоне, где невозможна война? Без оглядки на тысячеглавую и безмозглую нацию. Подальше от фанфарного брёха власть имущих и истерики к власти рвущихся. Вне властной любви ближних своих и осторожной подленькой корысти далёких своих. Добившись очередного приза или пинка от этого мира, вспомнить, что сам ты, как минимум, равен ему...

Что-то чужое, что-то, от чего каплей уже успел отвыкнуть, пробилось в его сознание, он замер и прислушался. Лёгкая дрожь, едва заметное изменение наклона палубы... Турбина. Ожила левая турбина. Дала обороты на вал, увела крейсер с курса и тут же стала угасать. Помощник сорвался с места и бросился в ходовую рубку. Непонятно что, но что-то происходит с кораблём, и он должен быть готовым снова принять контроль над ним, привести к повиновению. Влетев в рубку, он крутнулся на месте, хлопнул себя по лбу и метнулся к штурманскому столу, повёл пальцем по карте. Нет, всё было в порядке, ни рифы, ни мели, ни подводные камни вблизи этого островка крейсеру не угрожали. Он снова встал за штурвал, толкнул сухие гладкие рукоятки. Закашлявшись, попытался сглотнуть – и не смог. Ну ты, брат, даёшь, весело подумал он. Казалось, всё бы отдал за глоток дождевой воды – и забыл напиться.

Залитый солнцем океан оживал. По изумрудной поверхности катились невысокие, но длинные и уверенные валы, и боковой ветер гнал по их гребням весёлую волонью мелочь.

– По бакборту – корабли противника! – рявкнул вдруг голос сигнальщика. Командир не удивился, не было времени, и не было времени обматерить салагу, который лопухнулся снова. По бакборту, а точнее, по левому борту был океан, пустынный до самого горизонта. Корабли противника были справа – семьдесят пять, они бодро выбегали из-за голого скалистого мыса кильватерным строем, и их орудийные установки быстро разворачивались на крейсер, на командира, прямо в лоб, казалось. Один, второй, третий... Господи, да сколько же их там!

– Машины – самый полный! – закричал помощник и завертел штурвал. Звякнул телеграф под чьей-то – командир не рассмотрел, чьей – рукой, корпус задрожал мелкой дрожью. Вода у ахтерштевня завилась водоворотами, крейсер, до последнего уголка пронизанный сверлящим прерывистым криком боевой тревоги, послушно стал набирать ход.

Некоторый уровень бардака существует во всяком флоте, это нормально. Плохо, что никогда нельзя сказать, где он проявится в очередной раз. Иногда он принимает совершенно дикие формы. В тот самый миг, когда на головном эсминце замигал прожектор и взвились сигнальные флаги с предложением сдаться, следующий за ним плюнул двумя торпедами, и над его орудийными башнями заклубились дымы. Командир яростно оскалился и склонился над переговорным устройством.

– Командир БЧ-2! А, чёрт!.. – Он повернул к помощнику потное лицо. – Каплей, всем орудийным установкам – огонь по готовности!

Странно и неприемлемо, что область эта не обозначена до сих пор. Даже примерной незамкнутой линией границы, как когда-то арктические острова. Нет даже точки с традиционной безымянной пометкой "Epave” на том месте, где лёгкий крейсер принял свой последний и самый короткий бой. Странно – потому что карта этой области буквально иссечена трассами рейсов. Чуть ли не все транзиты через Панамский канал, добрая половина сиднейских, Бомбей, Нагасаки, Владивосток...  Неужели не замечают? Или просто боятся, стараются поскорее забыть?