Пьяница

Семь дней наблюдал он полёт валькирий

в душевной Валгалле – их шум, веселье,

а нынче он слеп – у него делирий,

и бренное тело грызёт похмелье.

Когда-то он знал и восторг, и радость,

но разум вина – похитрей, чем лисий,

завлёк в свои сети, и нужен градус,

чтоб снова подняться до прежних высей.

Тогда только мыслей качнётся лодка

и берег чудес позовёт полого...

Да кто вы такие, кагор и водка,

чтоб вас возлюбить посильнее Бога?!

Наехать на вас бы громадой ЗИЛа,

за раз прекратить бы все с вами пренья!

Но демон спиртного вопит:

– Я сила!

Я древо забвенья и дух прозренья.

Я сотнями брызг по земле рассеян,

оформлен в стекло мой портрет бесовский.

Меня не на шутку любил Есенин,

со мною бок о бок творил Высоцкий!

Для снятья тоски применяют кофе ль?!

Вкушать меня литрами кто неволит?!

Я самый общительный Мефистофель,

я самый приятный обличьем Воланд.

Я звонко смеюсь сквозь наклеек глянец

на стройных бутылках, чтоб стать вам другом.

К тому ж на Руси понимают пьяниц, 

пожалуй, не меньше, чем нищих духом.

И плакал алкаш от речей подобных,

оправданный в пьяной своей отчизне,

и все описание мук загробных

он знал, к сожаленью, уже при жизни.

Не Божия кара его пугала,

но грусть, что росла, как ужасный чирей.

Он выпил – и вновь началась Валгалла

с небесными ласками дев-валькирий...