Письмо в Нойбранденбург

      
 

Итак, после таможенных препон
я снова дома – мирный и оседлый.
Издалека теперь, мой Том Крепон,
я продолжаю давние беседы...

Ровесник мой!
Я нынче вспомнить рад
твой голос – чуть замедленный и чинный –
и сквозь слова – так близкий мне горчинкой
пережитого – твой печальный взгляд.
Мы так стремились в дружеской тиши,
языковые раздвигая глыбы,
ввести друг друга в тайники души!
Но не успели путь тот завершить.
Да если б и успели – не смогли бы.

Так получилось.
В тостах и цветах
на встречах и приёмах громогласных
как будто созидалась простота...
Но простота –
она бывает разной.

Как будто бы взаимный дав обет
и ту взаимность сохраняя в силе –
мы каждый ужин, завтрак и обед
о чём угодно дружно говорили.
О том, что ГДР за тридцать лет
достигла небывалой прежде мощи.
Что в мире мир – совместно – строить можно.
И вроде поспокойней на земле.

Мы пили шнапс за технику и темпы.
Мы спорили – входя порой в азарт.
Но ни-ког-да не прикасались к теме,
что обожгла нас тридцать лет назад.

И те, что рядом с нашими отцами
познали ад в пятнадцать сотен дней,
и те, что были жёсткими юнцами
и вроде нас – сопливой ребятнёй, –
молчали.
Это трудно объяснить,
но мы взаимно будто бы скрывали
все эти вместе прожитые дни,
что русские и немцы воевали.

Казалось, что былое ворошить?!
Иные беды новый мир печалят.
И – надо жить.
А чтобы жить – дружить.
И всё же что-то было в умолчанье.
Как будто мы стыдились намекнуть
на те года, что вроде бы остыли.
А вы – стыдясь за прошлую страну,
за бывший Reich, за страшную войну –
таили мысль: воистину ль простили?..

А между тем – мы мчались по стране
в салонах современных лимузинов.
Страна вставала в стройках и в стерне,
в ассортиментных благах магазинов.
Мы заезжали на Фриндландский луг,
чтоб обозреть «восьмое чудо света».
И чудо –
в двадцать тысяч! –
чудо это
тянулось к нам, как испокон к теплу
людской, хозяйской, ласковой руки
тянулись крепкорогие бычки.
Гид пояснял: индустрия откорма,
исключены стихия, недород...
И я, сглотнув комок невольный в горле,
вдруг сознавал:
хозяйственный народ!

Я так и говорил:
да вы – талант!
И вы согласно стопки поднимали,
чуть утомлённо, дружески кивали:
мол, мы такие, мол, мы сами знали.
И было шумно около стола.
И откровенно. И легко. И всё же –
я чувствовал десятым чувством, кожей:
та мысль – о том, несказанном – жила...

Потом был Равенсбрюк...
И в тишине
металлом смерти клацали ступени.
И в камерах незримых узниц тени,
услышав шаг, шарахались к стене...

Но не было ни узниц, ни темниц.
Гранит и свет. Стекло и слепки гипса.
И флаги – преклоняющие ниц
скорбь наций перед памятью погибших.
Здесь двадцать флагов представляли страны.
И каждый флаг бросал на сердце блик.
Но не было – и это было странно –
от Deutsche Demokratisch Republik*.

Мой Том, пойми, я не утратил такт.
И я не судия – бесстрастный, некий.
Наоборот – во мне горели нервы:
ведь первыми в концлагерь всё же немки
доставленными были. Это – так?
И этот факт – как всякий факт – упорен.
Всё вроде понимал я день назад.
А нынче вот – узнать я был бы рад:
что помешало собственное горе
вам поместить в один со всеми ряд?..

И снова оживала боль путей –
Когда-то чёрных от огня и стали,
от круглых – до шести нулей – потерь.
Забытых?
Нет.
Мы оба это знали
той детской, горькой памятью сердец,
которую и годы не осилят.
Где твой отец? И где он – мой отец?
В одной земле – в большой земле России...

И больше я не мог –
и не хотел! –
преуспевать в искусстве умолчанья.
И, выбрав час, когда ночной мотель
нас согревал теплом, уютом, чаем,
я сел с тобой. И – наблюдая, как
ты начинял табачной крошкой трубку, –
заговорил мучительно и трудно
про память ген, сжигавшую века.
Про наш чертовски неуютный век,
в котором –
сквозь крушенья и победы –
не в силах разобраться человек
в делах отцов, не говоря о дедах.

Я рассказал –
печалями раним –
из собственной сумбурной родословной,
что дед Василий – в прошлом дворянин,
дед Александр – крестьянин безусловный.
Что их свели гражданские года
в скрещенье сабель.
И погиб Василий.
И я не помню, чтоб произносили
о нём в семье хоть слово. Никогда!
И лишь недавно –
разбирая хлам –
случайно в старом бархатном альбоме
раскрыв страницу, я взглянул – и обмер:
из пыли лет мне щурился... я сам!
Усталый взгляд: усмешливый и горький.
А впрочем, внешне – блеск со всех сторон.
Защитный френч. Парадный лоск погон.
И на груди – за храбрость крест, «Георгий».

И я сидел – ограбленным, пустым.
И богател – в себя взглянув сквозь годы.
И ощущал, гордясь за деда, стыд.
И проклинал, стыдясь за деда, гордость...

А ты, мой Том? Ровесник мой, о чём
ты думаешь, когда в квадрате дома
листаешь молча старые альбомы
и тридцать лет глядят через плечо?
Когда в себе ты мечешься один –
ты негодуешь, ты ликуешь, либо?..

Ты не спеша огонь из трубки выбил.
Ты полглотка из чашки кофе выпил.
И поднял взгляд:
«Спасибо, Валентин,
я рад с тобою говорить, спасибо.
Я сам хотел... Но должен пояснить:
вам проще, нам – труднее говорить.
Не твой отец в селенье под Ростоком
погиб в моём разграбленном дому.
А мой – в броске безумном по востоку,
в сорок четвёртом, в пепельном Крыму...
Мне снится сон – чем старше я, тем чаще:
раскрытая во тьму и бездну дверь.
И вздох во тьме: «Я вам принёс несчастье...»
Такие сны страшней стыда, поверь...
И та война для нас – не лишь потери...
Не лишь позор... Не личная беда...
Она могла быть – как во сне те двери:
в безумие, как в бездну, в никуда...
Ты понимаешь?..»

Понимаю ль я?
Мой милый Том, сугубо между нами:
без пониманья другом быть нельзя,
а я хочу,
чтоб стали мы друзьями.

Не потому, что кто-то в наши дни
так пожелал и отдал повеленье.
А потому,
что наше поколенье
должно же было что-то уяснить.

Но не хочу я в дружбе забывать
про девять ваших мёртвых миллионов.
Про двадцать миллионов похоронок,
которых нам, как сердце, не порвать.
И дружбы нашей суть – не во прощенье
(прощать фашизм – народы не вольны),
а в воплощенье – слышишь? – в воплощенье
в реальность, в дело не мечты о мщенье,
а вздоха всех –
о жизни без войны...

* Deutsche Demokratisch Republik
(нем. Дойче ДемокрАтише РепублИк) –
ГДР

Рекомендуйте стихотворение друзьям
http://stihi.pro/1341-pismo.html
Свидетельство о публикации № 1341
Избранное: стихи о войне 1941 исторические стихи стихи о Германии Валентин Устинов стихи баллады
Автор имеет исключительное право на стихотворение. Перепечатка стихотворения без согласия автора запрещена и преследуется...

Краткое описание и ключевые слова для стихотворения Письмо в Нойбранденбург :

Стихи о горьком историческом наследстве Великой Отечественной и гражданской войны, о современной переоценке их исторических уроков, о Германской Демократической Республике. Валентин Устинов.

Проголосуйте за стихотворение: Письмо в Нойбранденбург
(голосов:4) рейтинг: 100 из 100
    Стихотворения по теме:
  • Полюшко-поле
  • Стихи о солдате, крестьянском парне, и о поле его судьбы. Наше хлебное поле – поле судьбы. Его поле теперь от Москвы до Берлина лежало. Будет хлеб прорастать на поле, что солдат засевал костьми.
  • «В мире зыбком вновь покоя нет...»
  • Стихи о воинах Руси, защищающих родной очаг. Воины вставали, как литые, заслоняя грудью свой очаг. Где он нынче, Русь, твой Пересвет?
  • Над Козьим болотом
  • Над Козьим болотом печальный и траурный дым... Егор Егоров.
  • Январь 1945-го
  • Стихи о чувстве родины и её уроках, которые «растворились в крови». И сводки «Последнего часа» Как голос Отчизны: – Живи!
  • «Весна тридцать восьмого года...»
  • Стихи о гибели Мандельштама, о репрессиях и следователе. Ваш выход в Вечность, Мандельштам! Игорь Гордиенко.
  • Татьяна Окунева Автор offline 9-06-2012
Лучшего стихотворения на тему взаимоотношений бывших солдат воюющих между собой (в прошлом) армий и их детей я не припомню!
  • Светлана Скорик Автор на сайте 9-06-2012
Здесь в одном произведении автор сумел сконцентрировать самое главное из переосмысления итогов Великой Отечественной и гражданской войны, и сделал это на таком высочайшем уровне, какой - в стихах на эту тему - я ещё не встречала. Это не просто Поэзия с большой буквы, но, главное, глубочайший философский и исторический образ мышления в поэзии.
  • Виктория Сололив Автор offline 11-06-2012
Спасибо автору за гражданскую смелость! А ещё хотелось бы знать год написания: когда пришло такое переосмысление и осознание этой боли, что "в памяти ген".
  • 27-06-2013
Замечательный стих!
  • 25-09-2014
Очень чувственно, трогательно, красиво. Задевает за живое. Смысл и посыл понятен. Спасибо огромное, Автор, за Вашу работу!
  • Виталий Шевченко Автор offline 14-08-2016
Я згідний із шановною Вікторією, що треба знати, коли був написаний цей вірш. Тоді легше розібратися з тим, що хотів сказати автор. Коли я водив німецькі групи з ГДР, то на діорамі "Нічний штурм" в Музеї на Хортиці, німкені старші завжди плакали. А коли групи водила моя дружина, то вона плакала разом із німкенями, бо її батько загинув теж на війні, на Нікопольському плацдармі. Автор пише, що поховані загиблі на війні ... "в большой земле России" і не бачить загиблих в Прибалтиці, Білорусі і в Україні з Молдовою.Тепер, виявляється, що Росія могла перемогти фашизм і без України і без ленд-лізу! Тому мені цей вірш не подобається, бо він приховує правду про війну. Щоб розмовляти з німцем на рівних, треба йому сказати, що Сталін та Гитлер були однакові , різниці між ними не було ніякої. Тоді порозуміємося і з німцями!
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Письмо в Нойбранденбург