Леониду Губанову

Как странно: опять мне хочется жить,
Аж до зарезу!
В секунды лихие шаги поместить
И чтобы повесу

Прощали. Ведь в некой из реинкарнаций
(Если она существует в природе)
Была я, наверное, пьяницей-пацей
Или вещицей в таком вот роде.

Мы все не болельщики, а соучастники
Мира, в котором всё так не ново.
Господи, хочется мшистой классики
В лучшем смысле этого слова!

Как Ольге – мне хочется арии Ленского,
Как Одуванчику – фейерверка.
Лениво воздушному хочется веского,
Ведь бренное тело и есть проверка

На лёгкость. И право его носить
Даётся небрежно, как и свобода,
Случайно, размашистым фиу-фить,
Как будто на час, не на вечности годы…

Мне страшно, что крик может стать нулём.
Неужто не Взрывом Большим я тресну?
Не ты ли кроваво орал: «Живём
В пространстве, в котором безмерно тесно

Любить, петь песни и трогать жил
Упругие струны тупым медиатором!»
Не ты ли разведал, что все этажи
Содержат в себе городских психиатров?..

Нет, ты или я? Впрочем, всё равно.
В мире, в котором нет равной боли,
Лечат миром, голодом, сном
И страшной, такой потайною волей,

Которой синоним придумать – грех,
Что Солнцем Икара греет.
Что, мир, ты один, одинаков для всех
Иль «Jedem das Seine» спеет

В тебе с каждым веком? Отец Дедал,
Ты счастлив под сению крыши!
Сказал себе смело: я прост и мал.
К чему журавлиное «выше!»?

Нет, всё ж высота не повязана с модой –
Не аттракцион развлечения!
И каждому порция наглой свободы
Своя. И своё «зачем я…»

О, Господи, дай мне желанья жить:
Смирения трусость
И веры смелость, –
Огромную, с ласковым фьиу-фить
Пространства под стать, –

Чтоб в нём петь хотелось!