Лещ

Лещ в синем омуте
перед запрудой
был вечен, словно бог земной –
этакое бронзовое чудо
с дубовую лопату шириной.

В долгие лета,
что солнца ваяли,
вдохновляли на пахоту, жатву, покос,
голубые водоросли полировали
пятаки чешуй как зеркальный поднос.

Русалки к нему подплывали утром,
смеялись,
расчёсывая волос поток.
А он пузыри выпускал уютно –
По-домашнему заботлив и волоок.

А на запруде
добытчики крючки точили.
Самый малый – плотву и ершей таскал.
Но главный лещ почивал в бучиле
и русалок к людям не выпускал.

Сладки ночлег и уха в сарае.
Огромен малинник – от ягод ал.
И жизнь человечку казалась раем.
Да так и было – пока он был мал.

А на земле – то снаряды вскипали адом,
то дожди на хлебах принимались плясать...
И выросшему мальчику сказали: надо
идти, чтобы маленький рай спасать.

Тогда на зорьке
он пошёл на плотину,
раздвигая тёплый туман плечом.
И, пока выпускали в луга скотину,
насадил червяка на слепой крючок.

Закинул наживку в бучило, под корни.
«На прощанье, – вздохнул, –
хоть бы рыбник испечь.
А то какой я буду солдат –
недокормыш:
ни винтовку поднять, ни тем более меч».

Неподвижно и долго вода стояла.
Долго грустили в воде глаза,
покуда,
как пуховые одеяла,
не надвинули на омут тень
облакА.

И тогда поплавок покачнулся, дрогнул.
Пузырьки засветились потоками звёзд...
Шёл парнишка с лещом на плече – и дорогу
за ним подметал двухаршинный хвост.

А потом мать парнишки
в квашне замесила
горсть мучицы из ржи,
что в схоронке тишком лежит.
И просила у Господа милости: силы
для последыша в доме –
на смерть и на жизнь.

Уложила на противень поле и речку,
солнце, ветер, траву и сиреневый сад.
И вздыхала над рыбником русская печка
жаром скорбной любви
то ли час, то ли вечность подряд.

А пока лещ томился –
стол холстиной накрыли.
Из подвала добыли жбанчик браги на свет.
И поспевший пирог,
словно книгу, раскрыли –
на две части,
на Старый и Новый Завет.

Так ударило паром и рыбным, и житным
в потолок,
растеклось широко по избе,
что на миг примечталось:
теперь будет сытно,
и конец – наконец-то! – борьбе.

Мать смотрела на сына.
Сын ел и не ведал,
что вошли в его жизнь –
жизнь и память леща,
стали телом его, стали кровью победы.
И дышала душа, от надежд трепеща.

В синей жизни моей есть овальные дали,
ночь на старой плотине,
картошка в золе.
Есть за адскими вспышками сумрачной стали –
потаённый, застенчивый рай на земле.

Переделкино.
Август 2010 г.