Поэзия Ольги Лебединской

Ольга Лебединская. Псевдоним – Рэна Одуванчик. 
До замужества жила в Запорожье, позже переехала в Днепропетровск. 

Поэт, детский писатель, филолог.

Лауреат областной литературной премии для молодёжи (1997).

Руководитель литературной студии.

Организатор фестивалей для детей и одарённой молодёжи.

Публиковалась на Дальнем Востоке, на Урале и в Украине.
Читать статью о её творчестве здесь.

НАЧАЛО ОСЕНИ

Начало осени. И скоро будет сад
томиться в мокрых лавочках и астрах.
И будут листья капать невпопад
до совершенства. (Так играет Армстронг).

Начало осени. И я бреду, бреду,
пространство украшая бубенцами,
и подбираю листья на ходу.
Или они меня уносят сами,

не спрашивая денег и билет
и мне не говоря, куда я еду.
Зеленоватый излучают цвет,
рассчитанный на скорость и победу.

Но скоро будет приступ желтизны,
смятения и тайны слова «встреча» –
у листьев и у нас. И будут сны
важнее и отчетливее речи.

Иду. И словно елку в Новый год,
пространство тихо украшаю звоном.
Не осень – небо буйное растет,
и не хватает места листьям сонным –

и думам... Не хватает места нам.
Мы мечемся и тянемся друг к другу.
Начало осени – Шопен, небес стена,
рука, безумно ищущая руку...

СУББОТА

Я помню детства крепко сбитый день.
Иду из школы. Весело. Суббота.
С деревьев шепотом, с душком слетают ноты,
и тротуар узорен от людей.

Я смутно знаю: этот день теперь
всегда со мной, куда б ни заносило.
Он зацепился крепко, как репей,
и оторвать его нет прав, и чувств, и силы.

И от открытья ясно и легко,
что счастье будет спать в надежном банке,
и стоит только шевельнуть рукой –
примчит оно, прикатится на санках.

...Пришло сейчас. Небрежный, рыхлый день.
Раскатистый уютный свет. Суббота.
И тротуар узорен от людей.
И не хватает важного чего-то...

* * *
Капает Месяц сквозь потолок
звездами сна.
То ли капель, то ли потоп.
Может, весна?

Вечер прильнул карим глаза окна
к бодрой душе.
То ли полет, то ли весна.
Правда? Уже?

А рядом с речкой – лето, зима.
Что ж – берега.
Речка, плыви в неизвестность сама,
выплыви-ка!

Нет, Капельмейстер капели, мудрец,
в путь не зови:
Ты не узнаешь, что берег я здесь,
берег Любви.

ШУТ

Я шут. Мой удел всеобъемлющ и жуток.
Я шут. И поэтому мне не до шуток.
Мне – виться гремучей бескостною лентой,
вымаливать яростно аплодисменты,
как пищу и воду. Искру высекая,
танцуют ладошки – от края до края!

Пусть льется бесстыдно душевная влага!
Набитые жизнью просторы аншлага
с нечеткой каймою райка-горизонта
пульсируют, дышат в припадке полета.
Я шут. Я пародия на идиота.
Как прет из меня огневая природа!

Мне жутко. Я нервов измятый комочек.
Воробышек. Бешенство мартовских почек,
в которых зажата вселенского взрыва
мелодия – тайно, трагично, красиво.

Как будто семейство на грани развода,
я в разные стороны рвусь отчего-то,
и общие дети, и стынет квартира
от непониманья уютности мира.

Как будто пейзажи проносятся мимо
под грохот колесный и непоправимый –
гулянье по улицам в поисках места
для песни никчемной, упругого жеста.

Избыток свободы – предчувствие плена.
И всё мне – огромная хищная сцена:
моря площадей и дорожки в квартире,
всё сценою пахнет, всё кажется шире,

и выше, и глубже меня, узкоплечей.
Но выразить взглядом удел человечий
и в тоненький жест, голубой, незаметный,
вместить эту дрожь лихорадки рассветной,

все тонны бессонниц за многие годы
понять, рассекретить оттенки погоды –
как это огромно! Судьбы непосильней.
Всё это умеют метели и ливни,

туманы и этого рода напасти.
А я истекаю от странного счастья
быть чем-то взлохмаченным и неумелым,
и доску Вселенной исписывать мелом
избитых движений, и выть за кого-то
влюбленною кошкой, пустынным койотом.

Я шут, я туманом окутанный ежик.
Подайте на чувства – звенящих ладошек!
Ведь правда, что нет в этом деле греха –
смеяться глубинным и пестрым «ха-ха»?..

КАЧЕЛИ

В голове пустота Торричелли,
как у Будды и как у Природы.
Во дворе моем детском качели
извергают тоскливые ноты.

Снегом розовым сохнет бельишко.
Рук ручьи потекут – и растает.
Никакая заумная книжка
ощущения детства не знает.

Это чувство громадно, подкожно
и красиво звучит: ностальгия.
Во дворе моем бедном – как можно! –
короли и принцессы другие.

Только ночью, за гранью заката,
в час слиянья степи со Вселенной,
я – царица волшебного града
и качелей, травы сокровенной,

уходящей корнями глуб?ко
в беспризорные дикие дали...
Дом исходит поэзией окон,
с двухметровым бурьяном скандалит.

Сохнут фартуки непринужденно,
так легко, что не ведаешь, кто ты.
И с качелей снимает бессонный
ветер две заунывные ноты

вместе с листьями, что переспели,
преуспели в обилии красок.
А в тебе так и ходят качели
тишиною уехавших сказок...

ГОРОДСКИЕ ПЕЙЗАЖИ

Раскрашенные бойко, как подростки,
мяукая заученный мотив,
тусовкою большой стоят киоски,
часть города безбожно отхватив.

И пусть они наглы, аляповаты,
классичностью не привлекают рож,
сверлят неоном, пахнут стекловатой –
что сделаешь: простая молодежь!

Святое поколенье пепси-колы
со жвачкой и набитым рюкзаком,
веселое, пришедшее из школы,
как будто бы вприпрыжку и легко.

А рядом – стайки ситцевых старушек
торгующих – сплоченные ряды.
Как будто гроздья елочных игрушек –
киоски, люди. С городом слитЫ,

толпятся все на серых тротуарах,
идут куда-то табором цветным,
впадают в бесконечные базары...
Возможно, я б завидовала им,

умеющим так грациозно влиться
в картину мира, города, страны,
умеющим под лавкою забыться, –
но как-то знаю: нет моей вины

в том, что умею быть самой собою,
не лучше и отнюдь не хуже всех.
Не хуже я стою и сочно вою
меж миром нищеты и дискотек,

меж суржиком и иностранной речью.
Сплетеньем солнечным, связующим звеном,
прослойкой вкусною лежу. И мой бубенчик
не скоро отдадут в металлолом,

как неотъемлемую ноту благовеста.
(Над городом, как ангел, благовест
парит). Из одного тугого теста
съедаемый и тот, кто бодро ест.

И осени парит Шопениана.
Газеты – желто-красные листы –
отсюда родом... Бесконечно странно
устроен стройный мир, в котором – ты...

ОСИПУ МАНДЕЛЬШТАМУ

Ты в пустоту смотрел на полноту,
ты правил аромата черноземом.
Израиль твой чертогом был Христу,
и Русь твоя была Вселенной домом.

Как стройно уходили корабли
в пространство вездесущего Гомера!
Ты не грядой, не строчкой был земли –
ты был ее неповторимой мерой.

Ты глубже БЫЛ, чем все мы вместе ЕСТЬ.
Ведь сказано уже, как мы зависим
от гущи переполненных небес
и вспаханных щемящим солнцем высей.

Теперь мы все зависим от тебя,
перемешавший толщи плугом солнца!
Шепчи, ищи, свищи свои поля,
ось неба, зрение осы – мой Осип...

* * *
Я медитирую на мандельштамов стих,
на бег его морской, крутой, упругий.
О, как он безупречен, наг и тих –
как мальчик, затаившийся в испуге!

По-птичьи жив, по-птичьи ал и свеж,
по-птичьи безнадежен и кристален...
В беззубой вечности не надобно надежд
и суетливых кухонь, душных спален.

В роскошной вечности всё з?лито тоской –
улыбкой Моны Лизы или Будды
(не всё ль равно?) Ей велено такой
парить, как есть, сквозь все запруды,

сквозь всё, что есть, и даже сквозь себя
лететь. Ведь вечность создана для боли,
как и поэт. И, душу теребя,
он изнывает от излишков воли.

...Я медитирую на мандельштамов стих.
Как море в круглый бубен бьет, танцуя!
Судьбу мы разделили на двоих
(как хлеб!), мой бог, произнесенный всуе...

ИЗ ЦИКЛА «ПОЭТЫ»

3.
Дерзки, обидчивы, ранимы...
А как выносливы, кошмар!
Ведь носят свой невыносимый,
Неведомых размеров Дар.

Мужчины в панцирях железных,
Силачки-девушки с веслом,
Как мускулисто вы прелестны,
Таская слов металлолом!

Вот видишь, как я отстраненно,
Как будто и не о себе?..
Затем и крылья, чтобы тонны
Всего вынашивать в судьбе.

Хотите мир наполнить Даром
Своим? О, будьте так дерзки!.. –
И будете простором ярым
Зажаты в тесные тиски.

Вам станет сдавленно и узко.
Вам станет кельей белый свет,
Да так, что под нагрузкой русской
Забудете, что Вы – поэт.

Зато Вы вспомните такое,
Чего не в силах перенесть
Никто. И Бог Вас «успокоит»,
Что эта жуть – поэт и есть...

7.
О, как мы любим упиваться
собой!
И каждый – Гамлет, мой Горацио,
любой!

И каждый произносит в стены
свой монолог.
И каждый мнит, что непременно
в нем – лучший бог.

Хоть сведущи в любом вопросе –
рабы!
Ведь не любви и счастья просим –
Судьбы...

9.
Они уходят рано,
ведь знают: Вечность – их!
Но это – если рана
во всё пространство – стих.

Им в жизни нету места
и в смерти тоже нет.
Разросшийся нечестно,
как опухоль, Поэт.

Им очень много надо,
и в том числе – успеть.
И нет на свете яда,
чтоб их впечатал в смерть.

Она для них привычна,
она для них близка,
как всё на свете. Птичья
безбрежность языка

бросает в дрожь и в грезы
чужих веков-планет.
Нигде, нигде – серьезно! –
Поэту места нет!

11.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу вас выдать мне белый билет –
неиспещренный листок.
Диагноз – стыдно сказать! – поэт,
чернил непослушных бог.

Калека я: жало сидит во рту
(вы знаете из хрестоматий),
и крылья, как через асфальт, растут
сквозь тела непрочное платье.

И нет лепрозория, чтобы взял
беднягу с душой наружу.
Живу среди всех, хоть мне и нельзя:
я строй гармоничный нарушу.

ИЗ ЦИКЛА «ЧЕРНАЯ БАБОЧКА»

                           Марине Цветаевой

2.
Черная, черная бабочка...
Цыганка, да у костра!
Черная, черная бабочка,
в сердце твоем – ветра,

все с языками рыжими.
Холод и солод – в такт!
Страсть твоя пёстро выжжена
на полевых цветах.

Мне б твой размах, пригожая,
румяный твой хмель-задор,
смуглое раздорожие,
черный степной костер!

3.
Страсть, докатившаяся до предела,
ночь, раскалившаяся до белой,
душа, разросшаяся до цыганской,
судьба, разметавшаяся до пляски –
бабочка черная.

Колокол, небо доставший Русью,
Германия, вышедшая из русла,
неудержимость и пенность Медеи,
горести смертнейшего из людей –
бабочка черная.

Бессонность вокзала и культ расстояний,
сила, достойная казни изгнанья,
молитва от неба до Ершалаима
и сколько всего промелькнувшего мимо –
бабочка черная.

Стремление жить до стремления к смерти,
страстное, властное – пО сердцу прозой!
Ночь, разошедшаяся в поэте
до святости белой, до чуткости розы –
черная, черная бабочка!

5.
Мы одиноки одинаково
(пусть ты – суть силищи орлиной),
ведь наше место свято-злаково,
ведь наше счастье – лебединое.

Мы одиноки одинаково
(пусть я – бессилие сплошное),
ведь мы разлиты – не накапаны –
в дымящееся солнцем море.

Мы одиноки одинаково
слепым к любви прикосновеньем –
так небо жгуче-предзакатное
касается земли вечерней.

Мы одиноки одинаково,
пусть ты – гордыней, я – смущением,
пусть ты – судьбой, а я – лишь знаками...
Мы одиноки мглой вечерней!

6.
На цыганском твоем раздорожии
посажу белокрылую лилию.
Тишины горячей, осторожнее
жизнь спою (коль Бог даст – лебединую).

Пой, гитара моя бестелесная:
звезды в небе из нашего табора!
Нам бы только любви поотвеснее
и Вселенную (мало надо нам!),

нам бы песнь бесконечную, стройную,
нам бы счастья и звезд изобилие,
нам бы только сиять над в?лнами –
белым лебедем, белой лилией...