Приметы времени, или Баллада о лысом черепе

Тогда в двадцатые,
огнём объятые,
когда по всей стране бродяжил тиф,
то даже дамочки
златые прядочки
сбривали наголо, слезой омыв.

А те, кто выжили,
судьбину выжалив,
уже не резали своих волос.
Косынки красные.
И в даль прекрасную
лети на всех парах, наш паровоз.

Приметы времени –
ногою в стремени,
на голом темени – суконный шлем.
На вшу тифозную –
узду морозную.
Побрился наголо – и нет проблем.

Потом тридцатые,
в ГУЛаг зажатые,
аллюром бешенным – в сороковой.
Приметы новые –
бойцы суровые,
ещё безусые, но с сединой.

Пятидесятые
тисками сжатые.
Шестидесятые – подтаял снег.
Стиляги в дудочках,
и платья – «в рюмочку».
Стихи на площади. Свободный смех.

Семидесятые.
«Цветы» патлатые.
Гитары хриплые. Тайга. Туман.
Костры на просеках.
Любовь под сосенкой.
И в жарком мареве – не наш Афган.

Восьмидесятые –
чуть вороватые,
чуть тороватые. Застой. Покой.
Проблемы множились.
Мы не тревожились.
И вдруг Чернобыль – гром над головой.

Он – йодо-цезистый
швырнул увесисто
лучи смертельные, цель поразив.
Приметой времени
на гладком темени
грустила лысина. У тех, кто жив.

Те годы грозные
лихими прозваны.
Приметы времени – бордо пиджак,
качки обритые,
братки убитые,
разруха, мать её… кругом, растак…

И вот – Миллениум.
Где ж поколение,
кому у Матушки жилось без слёз?
То ставят опыты,
то снова – проводы.
Опять воруют все. Теперь всерьёз.

Приметы времени –
на гладком темени
ни волосиночки, ни волоска,
лицо бескровное,
глаза огромные,
в них после «химии» – рекой тоска.

А храмы – полные.
амвоны – звонные.
Желает батюшка всем долгих лет…

Блестит – вне времени –
примета-премиум.
Неужто больше нет других примет?