Этот параграф завершает статью о Николае Бердяев, философская мудрость которого остаётся по сей день не реализованной. Но Бердяев учил также и ждать. Более 2000 тысяч лет тому назад появился на земля Бог ли, мудрец ли, неважно. Он доказал, что и религии могут быть революционными. Их утверждение на земле требует времени. Стоит подождать. А может быть потрудиться?
В своей духовной автобиографии, изданной в Париже уже посмертно, Бердяев написал, что с детства в его душy более всего запали слова из Евангелия: «Не судите, да не судимы будете» (Мат. 7,1).
В истории человечества это, видимо, самый трудный совет из Нагорной проповеди Христа. Во всяком случае, уже в послесловии к этой книге Архимандрита Киприяна сталкиваешься с проблемой понимания. Критиковать или осуждать – вот в чем основной вопрос для всякого аналитика чужого творчества. Попреки и осуждения вытекают не из желания понять, а из потребности критиковать. Автор статьи «Марксизм и Россия: по следам мысли Н.А. Бердяева и за ее пределы» Р. Гальцева информирует читателя о «еретически-утопических замыслах "третьего завета" и "нового религиозного сознания»1, Бердяева, Но это больше желание упрекнуть и осудить отпавшего от ортодоксии, а не покритиковать за, собственно, сами идеи. А может быть, блаженной памяти старого режима, и припугнуть, дабы кто-либо из интеллектуалов, обретших долгожданную свободу, поостерёгся примкнуть к точке зрения философа. Не следует удивляться после такой «критики», что нехристианское действие рождает нехристианское противодействие. Как раз тот образ отношений, о котором постоянно и с горечью предупреждал Н.А.Бердяев. Попреки подобного характера провоцируют ответ: «Не всякий говорящий Мне: „Господи! Господи!“ войдет в Царство Небесное...» (Мат. 7,21).
О критериях надо всегда помнить. Бердяев постоянно жалуется на непонимание. Непонимание отношения его к советской России, которое превращается для него в настоящую трагедию. Незнание и непонимание его главных идей, вопреки его всемирной известности. Непонимание специфики его философствования, характера его дуализма, идей объективации и эсхатологии. Особенно же достается идее несотворённой свободы, в которой ортодоксальные круги православных, католиков и протестантов видят ограничение могущества Бога. Зато, с другой стороны, случается, что его хвалят враги.
Действительно, философия Бердяева имеет склонность к парадоксам и крайностям, и они вытекают из особенностей его религиозности. «Уже с детства, – пишет Бердяев, – стал определяться мой духовный тип как духовно-внутренний и свободный»2. Он постоянно подчеркивает, что «изошел в своей религиозной жизни из свободы и пришел к свободе»3. Здесь ясно, что Бердяев уже не в состоянии усвоить религию, как он говорил, педагогически, то есть ортодоксально и некритически. Он понимает религиозную жизнь как творчество, а не как воспитательный и тем более не как судебный процесс. Для него отречение от бесконечной свободы духа равносильно отречению от Христа. Христианство воспринимается им только как религия любви и свободы и именно в этом направлении идет развитие его философии. Он и называет себя «представителем свободной религиозной философии»4. Это не политическая характеритика, в смысле произвола, а мировоззренческая. Она означает гностическое проникновение в Тайну. Пока человек религиозный агностик – он раб. Для бердяевской же философии не существует той последней Тайны Бога, которая в принципе была бы закрыта для человека, так как в бесконечности своего духа человек божественен.
Бердяев не хочет расматривать христианство как завершенную религию. «... Я всегда верил, – пишет он, – что существует не только универсальное христианство, но и универсальная религия. Христианство есть вершина универсальной религии. Но самое христианство не достигло еще вершины, оно еще не завершено.»5 Этим связано его различение христианства исторического и эсхатологического. Бердяевские характеристики исторического христианства не лестны. Здесь очень важно понять, что под историческим он понимает не просто христианство, которое было в прошлом. Подобное христианство может еще сохраниться и в будущем. В то время как эсхатологическое имело место и в прошлом. Различие их не временное. Их различают наличие или отсутствие животворящих и духотворящих истоков. Еще в «Смысле творчества» Бердяев писал: «Догматическое сознание вселенских соборов было лишь объективированным переводом того, что непосредственно увидалось в мистическом опыте»6. "Христианство – мистика внутреннего человека и христианство – всемирно-историческое приспособление человека внешнего, ведомого к высшим целям. Тогда только понятна становится трагическая двойственность христианства в истории, нерелигиозность его внешней христианской истории»7. Приспосаблимаемость исторического христианства к законам этого мира породили его пассивность, подавленность апокалиптических настроений, мстительный характер его эсхатологии, ошибки в учении о промысле Божием, в идее о Боге как мироправителе, царствующем в природном мире. Такие идеи и становятся, по мнению Бердяева, мишенью атеизма, который выполняет, кстати, очистительную роль.
Причина такого экзотерического пути христианства, конечно, не простая. Он был вынужденым из-за темноты простого народа, среднего уровня сознания, приниженного уровня воспринимающей стихии, которая не могла воспринимать образ Христа без привычного устрашения, угрозы наказания. Восприятие чистой человечности, чистой духовности, которые только и божественны, трудно греховному человеку, они кажутся ему чуждыми, далекими и недоступными. По этой причине истина о богочеловечности, то есть человечности Бога, связанная с Боговочеловечением оказалась скрытой за «условными и символическими рамками догмата»8. Поэтому образ Христа, считает Бердяев, во многих местах Евангелия виден преломленным как бы в тусклом стекле; поэтому же в притчах есть жестокость и беспощадность и Бог, порой, выглядит в них более жестоким, чем средний гуманный человек 19 века.
«Я не сомневался в существовании Бога, не в этом мое мучение»,9 – заявляет Бердяев. Его мучение в остро переживаемой философом богооставленности мира и человека. В мире необычайные победы зла и непомерные страдания человека. В таком мире царствует не Бог, а князь мира сего. И, если христианство является откровением духовного мира, то оно не соединимо с законами этого мира. Есть другой, эзотерический путь, путь активного эсхатологизма, который революционен к историческому христианству. Эсхатологическому христианству принадлежит будущее. Конечно, приходится ждать, чтобы возгорелся огонь с неба, но возгорится он не без дерзновенной активности человека, не без человеческого огня. Конец мира не фатален – он дело Богочеловеческое, «общее дело». Такая религиозная жизнь нелегка, в ней риск и нет гарантий. Зато в ней есть искание Царства Божьего, а не формальная символика Богопочитания; в ней соблюдение правды, а не жертвоприношения Богу. Те, кто становится на пугь духовных исканий, «проходит через внутреннюю духовную пытку, как раньше проходили через пытку внешнюю»10.
Но это и есть путь к новой эпохе Духа, эпохе эсхатологической. Это - оправдание духовной пыткой, обновленное Христианство, религия святого Духа. Она условие персоналистической революции, создающей небывший мир. Но явление такого мира означает уже и конец мира.
--ооОоо--
Бердяева не понимали порой, даже друзья. Вспоминая личные беседы с философом, Архимандрит Киприян в послесловии к книге Бердяева «Самопознание...» указывает на его «боязнь принятия церкви как высшего бытия, боязнь „иерархического персонализма“ в таком принятии Церкви...»11 и подчеркивает с досадой, что для Бердяева «Церковь, к сожалению, осталась такой же объективацией, как и многое другое»12. Однако у Бердяева было острое историческое чутьё, когда он с горечью писал более полувека назад: «Я обращаюсь не к завтрашнему дню, а к векам грядущим. Понимание моих идей предполагает изменение структуры сознания»13.
Бердяева не понимали в России, освободившейся от тоталитарного режима правления. 11 декабря 1993 года на волне радиостанции "Свобода" был сообщен печальный случай. В одной из московских православных церквей за благословением к священнику подошла ветхая старушка, назвавшаяся внучкой Сергея Соловьева, брата известного русского религиозного философа Вл. Соловьева. Вместо благословения священник разразился бранью на старого человека. Он кричал, что церковью проклята вся семья соловьевых, а с ней заодно также Бердяев и целый ряд других представителей русского религиозного ренессанса конца 19 начала 20 века. Не урок ли это нынешним священникам? Понимают ли Бердяева сегодня?
«Не судите, да не судимы будете».
Истина, над которой трудился Бердяев, добывалась им в особом измерении. Чтобы проникнуться ею, необходимо заглянуть в себя так глубоко, чтобы никакие бури на поверхности групповых, классовых, национальных, государственных и пр. интересов не в состоянии были помешать созерцанию ее общечеловеческого содержания. Но и этого мало. Необходимо достичь, как считал Бердяев, еще меонической глубины, т .е. глубины созерцания не только чистым, но и сильным разумом, чтобы обручиться со свободой, которая только и обращает истину в творческий, эсхатологический акт. Но, впрочем, и такую истину осудят еще не однажды.
Тогда где-то и когда-то под небом встанет новый борец правды и произнесет слова Евангелия, которые так любил Николай Бердяев: «Кто из вас без греха, первый брось на неё камень» (Иоан 8,7).
_________________________________
1Hемецко-русский философский диалог. Выпуск 1. Москва 1993, с. 87 (курсив мой - Ф.Ф.).
2Бердяев, Н. Самопознание,.. с.192.
3Там же, с.199.
4Указ. соч., с. 206.
5Там же,
6Бердяев, Н. Смысл,.. с. 499.
7Там же, с. 500..
8 Бердяев, Н. Самопознание,.. с. 353.
9 Там же, с. 355.
10Указ. соч., с. 355.
11Бердяев, Н. Самопознание,.. с. 417.
12Там же.
13 Там же, с. 377.
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
