Притча о вышедшем из себя

Когда б душа утешилась синицей!

Но он как раз пахал пары, когда

отверзло нечто над землёй зеницы –

и полыхнули крыльями зарницы,

и птицей вознеслась над ним звезда.

Мерцали перья, пели звёздным трактом.

И всем работам рабским впоперёк

он – остолоп! – погнал за птицей трактор.

Но лес восстал – как неучтивый фактор.

Он бросил всё, не завершив урок.

А дом не выдал – встал, по крышу в пене.

Синицей дым клубил гнездо в трубе.

В провидческом гремучем отупенье

он пал на застонавшие ступени.

– Да что с тобой?! Ты как бы не в себе...

Призыв любви – на шелест снов похожий...

Он обернулся – думою слепя:

– Какое солнце светится под кожей!

Не может сердце быть не птицей Божьей.

Но ты права: я вышел из себя.

И прочь пошёл вдоль поворота света.

И сел один за круглый стол земли.

Рассеял думы на четыре ветра –

и вновь смотал в один клубок завета,

в одну звезду, сиявшую вдали.

Он в нить как раз скрутил седьмое чувство

и в мысль сумел продёрнуть эту нить,

когда в преддверии, в предощущенье чуда

вломилась боль, присела рядом чутко

и попыталась памятью пленить.

– Взгляни, – сказала, – как листва трепещет;

и страсть зелёной раскалённой пещи

влетает ветром, солнцем, жаждой в кровь;

и кровь гремит, и смерч из сердца плещет!..

– Будь проклята земная власть – любовь! –

слепец! Отринул он призыв в досаде. –

Да. Я безумец – звёзды потрошить.

Да, долг забыл – незримой птицы ради.

Но я не в силах видеть смерть во взгляде

твоей во смерть поверившей души.

– Когда б тебе утешиться синицей! –

она ещё спасала, как могла.

Но между звёзд порхнула огневица

и взмахом крыл отчаянные лица

с вершины снежных дум его смела.

Его бесило: жизнь – такая малость!

Но в ней таился древней правды мёд...

Душа стенала, но вовсю старалась.

Земля скрипела, вечность простиралась.

Он был уверен: он её поймёт.

Слепым портняжкой – годы, постепенно –

втыкал он мысль, влачил за нею нить,

чтоб сердце сшить стежками со Вселенной.

Но осознал: все звёзды тайны пленной

– смерть – на земле не в силах отменить.

Растерянный, пытал судьбу забыться.

Но луч пути вдруг выгнулся в горбыль.

Увидел: даль мерцает и клубится.

Решил: настиг невиданную птицу!

Но то был трактор – проржавевший в пыль.

Он встал в тоске и крикнул через поле:

– Прости меня! Я болен и устал.

Но верен был и ведал только волю...

И дом, не вспомнив прошлую недолю,

пред ним из вероятностей восстал.

Туман забвенья высился стенами.

Над лугом время дыбилось волнами.

Остывший голос древний страх будил:

– Простила бы, да бездна между нами –

на тайну смерти ты отстал в пути...

Не суждено утешиться синицей...

Он пал на похоронный стол земли.

И жизни быль, и смерти небылица

пронзили сердце пламенною спицей,

чтобы пропАсть песчинкою в пыли.

И словно тьма накрыла тело крышей.

Но звук возник – во смерть огнём трубя.

Тьма расступалась – звук сиял всё выше...

И вдруг он понял, что внезапно вышел

неведомою птицей из себя.