Рассказ о смешных случаях из жизни морского госпиталя во Владивостоке. О моряках и лётчиках морской авиации, о медсёстрах и больных. Александр Шипицын.
Во Владивостокском морском госпитале было отделение врачебной лётной экспертизы. Командовал им – именно командовал, а не заведовал, – замечательный врач, полковник медицинской службы Раджабли Октай Ибрагимович. Что ему приходилось переносить от досужих и здоровых лётчиков, не описать. Добрейшей души человек, и при своей кавказской национальности, он был очень похож на доктора Пилюлькина.
Как-то попросился к нему капитан второго ранга, страдающий язвой желудка.
– Октай Ибрагимович, – просил кавторанг с унылым жёлтым лицом, – забери меня к себе. Не могу я среди матросов лежать.
Октай Ибрагимович глянул на его кислое лимонное лицо. А тут я по коридору иду, бравый и с похмелья красный. Отвечает кавторангу:
– Зачем ты мне тут нужен с твоим жёлтым лицом? Всю картину мне портить будешь, – и на меня показывает, – гляди, какие красавцы тут лежат. Нет, не возьму.
А лётчики там, действительно, сплошь красавчики лежали. И от безделья что только не откалывали. Один неделю как бревно лежал, заклинило его. Пошевелиться не мог. Врача из Вьетнама ждал. Только тот иглоукалыванием помочь ему мог. Так что же? Он к вечеру, после первой же процедуры, как на ноги стал, уже пьяный был. И, опираясь на палку, в туалет пошёл. А там бак от аккумулятора подводной лодки, с водой, на случай если в кране её не будет. Смотрю, он палкой в баке шарит и ругается, на чём свет стоит. Водка там у него, видите ли, спрятана была. А мы её нашли и давно уже выпили всю.
Форму положено сдавать, только головные уборы разрешалось оставлять. Но ушлые лётчики один комплект формы, со званием посолиднее, оставляли, чтобы за водкой было в чём ходить. В госпитальных пижамах на улицу не выйдешь и в магазин не пойдёшь. Когда я в госпитале лежал, как раз форма одного полковника для этих целей была оставлена. А так как я самый молодой среди всех был, то мне и приходилось в эту форму наряжаться.
И дело не в том, что мне 23 года было и это звание едва ли моей юношеской личности соответствовало. Полковник был сантиметров 167-ми росту, а моя тощая фигура до 183 простиралась. Полковник в плечах и в поясе широк был, а меня, как корюшку, против солнца без рентгена обследовать можно было.
И вот, в штанах чуть ниже колен, дважды вокруг пояса в полковничий мундир завёрнутый, я отправился на задание – водки и закуски прикупить. До магазина я дошел вполне благополучно, только гражданское население поражалось: «Это ж надо такой молодой, а уже полковник!» Встречные солдаты и матросы, опасаясь придирок такого явного карьериста, за десять метров на строевой шаг переходили и молодцевато честь отдавали. Когда обратно шёл, на патруль нарвался. Капитан третьего ранга так и ошалел, когда увидел юного полковника морской авиации, в штанах как у аиста-марабу, тащившего полную авоську бутылок водки. Из-под обшлагов коротких рукавов торчали руки, голые практически до локтей. Можно было подумать, что это немецко-фашистский молодчик ограбил винокуренный завод. Но такова сила больших звёзд: каптри взбодрил своих матросов и молодцевато отдал честь.
Вот за распитием принесённого Октай меня и поймал, к себе завёл и целый час воспитывал.
– Ну, зачем ты пьёшь? Ты молодой, перспективный, тебе летать и летать, а ты с этими старыми дураками водку трескаешь. А?! Это пусть Цибульняк и Степанов пьют, они своё уже отлетали, а тебе стыдно должно быть!
Я головой кивал, и ужас как стыдился.
– Вы. совгаванцы и камчадалы, сволочи какие-то. Потому что денег много получаете. Вот на будущий год приедешь, я тебя на две недели в профилакторий отправлю, и когда тебе жрать не на что будет, позвонишь, я тебя тогда, может, и приму.
Я делал горестное лицо и вспоминал братца Кролика и терновый куст.
– Ладно, иди. Только больше с этими старпёрами не пей.
В коридоре меня уже ждали Цибульняк и Степанов, два старых прожжённых плута с Камчатки:
– Ну, что тебе там Октай говорил? – кинулись они ко мне. Видно, тоже побаивались его. Боялись, что их раньше времени выставят из госпиталя.
– Сказал, что мне пить нельзя, а вам можно.
– То-то же, салабон! – приосанился Цибульняк, – Эх, молодежжжь! Пошли, Васильич, к похметологу. Надо здоровье поправить, а то тут под наблюдением врачей и копыта отбросить можно.
Они ушли, а я, послонявшись по палатам, пошёл в туалетный «предбанник», где мы курили и играли в домино, сел в тоске и печали и закурил. Не успел я сигарету и до половины искурить, как в «предбанник» Октай Ибрагимович в белом халате залетел. Он высунулся по пояс в окно и заорал:
– Степанов, Цибульняк! Что ж вы, гады, делаете? Прямо напротив окон управления госпиталя водку распиваете, а! Мне звонят: что это у тебя?.. Чтоб вашего духу сегодня же в госпитале не было!
Понурые камчадалы потом меня укоряли:
– Что ж ты сказал, что нам уже можно водку пить?
Другому страдальцу с утра снимок поясницы должны были делать: дядя Радик приходил, радикулит то есть. С вечера ему надо было клизму поставить, чтобы на снимке ничего постороннего не просматривалось. Друг его сопровождать вызвался. А сестричка в тот день новенькая была и к шуткам нашим не приученная.
Заходят эти два орёлика в манипуляционную комнату. Тот, кому клизму ставить будут, молча на топчан ложится, а второй, сопровождающий, сестричку, когда она что надо куда надо вставила, спрашивает:
– А вода у него изо рта не потечёт? Кружка вон какая большая!
– Что вы! – сестричка отвечает. И начинает лекцию по анатомии читать. Дескать, в организме имеются всякие сфинктеры, которые... и так далее.
Тут тот, что на боку лежит, струю воды изо рта в сестричку пускает. Заранее, прохвост, набрал. То-то и помалкивал… Сестричка как ту струю увидала, с перепугу за кишку – дёрг. И у него с другого конца вода струёй хлынула. Сестричка в ужасе. Что делать, не знает. Когда до неё дошло, что над ней потешаются, – в слёзы и к Октаю побежала.
Но и шутнику несладко пришлось. Наша братия как узнала, что его на процедуру повели, сейчас же в туалет – и все кабинки заняли. А он как полоумный бегает по туалету и орёт:
– Пустите! Сейчас в штаны напущу!
Поиздевались над ним немного и пустили. А ему ещё от Раджабли досталось. Будет знать, как над сестричками прикалываться!
На следующий год, помня угрозу, я прямо с вокзала позвонил:
– Октай Ибрагимович, добрый день! Я опять к вам приехал.
– А, – не проявил он никакой радости, но сразу узнал меня, – припёрся! Значит так, дорогой, отправляйся в профилакторий и, когда прогуляешь все деньги и тебе жрать нечего будет, – он забыл, что в профилактории нас по лётной норме кормили, – позвонишь, и я тебя приму. Но не раньше, чем через две недели.
Ура! Вот он родненький, кустик наш терновый для всех лётчиков Тихоокеанского флота. Две недели полной свободы! Слава Октаю Ибрагимовичу!
