Из воспоминаний о фронтовиках, ветеранах. Отец и сосед продолжали свой нескончаемый разговор о войне. Подключалась и мама, в войну она была фронтовым хирургом. С тех пор многих ветеранов услышал, а когда задумываюсь о войне, всплывает в памяти истерзанное тело фронтовика.
– Вот, Георгий Васильич, полюбуйся, какой трофей я с фронта привёз! – Афанасий Антоныч – сосед по лестничной площадке – положил на стол бумажку, свёрнутую кульком.
Когда он заходил в гости, меня из дома умыкнуться не тянуло. Они с отцом заводили взрослые разговоры, а я уже входил в тот возраст, когда именно серьёзные разговоры делаются для пацанвы по-особому притягательными. Случалось, появлялась на столе бутылка «Столичной». С ней приходил сосед. Но и отец в долгу не оставался. Славились у друзей его горькие настойки из графинчика с красной притёртой пробкой, напоминавшей по форме один из куполов собора Василия Блаженного. Впрочем, выпивка никогда не была первопричиной или поводом застолий. Мама на скорую руку ставила на стол то, чем положено закусывать народный напиток. Особого одобрения непременно заслуживало домашней засолки сало, которое отец припасал для охотничьих вылазок. А ещё «на ура» шел солёный арбуз, красный на взрез, утыканный крупными лакированными чёрными семечками, словно клавишами пишущей машинки. Иначе быть и не могло: Афанасий Антоныч – настоящий, стопроцентный, щирый украинец с характерным выговором, родом с Украины, как он говорил: «спiд Полтавы». Про тамошнее сало вспоминал, пристанывая. Я гнездился поодаль, однако в пределах слышимости. После первой выпитой рюмки, с кряканьем, смачным занюхиванием выпитого чесночным духом, идущим от доброго ломтя сала, распластанного на чёрной, пропечённой горбушке хлеба, дистанция укорачивалась. На меня уже не обращали внимания. Ясно, что не ровня. Но усы у меня, к тайной гордости моей, почти начали пробиваться. Афанасий же Антоныч любил вдруг задавать мне вопросы с подначкой:
– Сколько раз ты на турнике подтягиваешься? Сколько-сколько? Мало, хлопчик, мало. А вдруг война! Будешь, как мешок с отрубями. Я перед Срочной полсотни раз подтягивался, и «солнце» на турнике крутил. Знаешь, какой был: двумя руками себя в талии обхватывал.
В это трудно верилось; был он дядькой грузным, с нездоровым цветом лица. Не доказывать же, что я совсем даже не мешок с отрубями. А они с отцом, не спеша, под перешучивания, выпивали ещё по одной, и начиналось самое для меня интересное: они продолжали свой нескончаемый разговор о войне. Оба её прошли. Оба помнили и начало её, и конец. Оба пытались уразуметь причину, по которой немец допёр до Сталинграда, хотя перед войной громыхали лозунги: «Воевать будем малой кровью и на чужой территории». Время, когда вести разговоры о наших поражениях было опасно, ушло. Разные книги и книжечки пошли по рукам. Отец проштудировал объёмный том воспоминаний генерал-квартирмейстера вермахта Типпельскирха, который ему дали для прочтения на две ночи. Следом в доме появилась книга Александра Некрича с разоблачениями сталинских просчётов. В те поры уголья в огонь добавляла остервенелая война Хрущёва с памятью о Верховном Главнокомандующем и постыдное в своей покорном согласии следование за Никитой Сергеевичем всей партии во главе с её ленинским Центральным Комитетом.
Сегодня магазинные полки уставлены сочинениями битых гитлеровских вояк и предателя Резуна, и ничему удивляться не приходится. Теперешним молодым людям уже немало лет, начиная с 91-го года, втолмачивали: Великая Победа была случайной, почти незаконной и даже постыдной – своими трупами врага закидывали. И почти убедили многих в этом. Слава Богу, в последние годы спохватились…
А разговоры за столом носили иной характер. И отец, и сосед были Победителями. И от своей Победы не отрекались, каким бы трудным и горьким ни казался путь к ней. В том числе, их личный путь.
В редких случаях к разговору, если речь заходила о здоровье, подключалась мама. Как-никак, в войну была фронтовым хирургом. А сосед наш время от времени исчезал из поля зрения. Жена его – тётя Таня – сообщала маме «Опять положили Афаню». Лежал он то в госпитале ветеранов войны, то в так называемой партбольнице, что располагалась наискосок от нашего дома. К сожалению, промежутки между госпитализациями становились всё скоротечнее. Тётя Таня в такие недели чернела лицом. Было ей вдвойне тяжелей. После долгих стараний и немалых усилий она понесла и родила дочь, к их обоюдной радости. Но она – в прошлом медсестра тылового госпиталя, куда доставили на излечение с фронта израненного старшего лейтенанта, будущего мужа, – понимала: дело идёт не к хорошему.
Разговоры велись не только о войне. Сосед был человеком информированным. По теперешним англизированным временам, должность его в Доме Советов следовало бы именовать заковыристо: спичрайтер. Но он обходился простым словом: помощник. Собственно, Афанасий Антоныч был подлинным автором докладов, которые, запинаясь, зачитывал на сессиях облсовета руководитель этого почтенного органа народоправия. Ориентируясь на предлагаемую повестку, помощник получал полномочия запрашивать любую информацию от любых органов, исключая КГБ. Затем информация укладывалась в прокрустовы рамки доклада, где должны преобладать позитивные примеры работы органов Соввласти над исправлением отдельных и нехарактерных ошибок и недостатков, всё еще встречающихся на светлой дороге к коммунизму, до которого оставалось рукой подать. Ибо, как заявлял Никита Хрущёв: «Нынешнее поколение людей будет жить при коммунизме». А за такое будущее грех не выпить чарку под жаренную мамой картошку и квашеную капусту, политую духмяным, деревенского отжима постным маслом. Зачитанный доклад публиковала областная партийно-советская газета. И, разумеется, никакого Афанасия Антоныча в авторах там не числилось.
Единственное, что меня не устраивало – в разговорах не было рассказов о боевом пути, героических эпизодах, о том, за что давались награды. Впрочем, в описываемое время награды также были не очень-то в чести. Носить их напоказ не возбранялось, но и не поощрялось. Так, скромненько, – колодочки в два рядочка. Но мне-то хотелось ощутить, что есть война. По молодости и глупости думалось, что война – это череда приключений и трюков вроде тех, из которых лепят современные «военные» фильмы. А на самом деле?
Той порою отец и Афанасий Антоныч опрокинули по третьей.
– Вот, Васильич! Дывись! Мои трофеи. – Он развернул бумажный кулёчек и высыпал на чайное блюдечко три крохотки – белые известковые шарики.
– Это что?
– Память о Румынии. Гнали мы румын и в хвост и в гриву. Еду я со своими ребятами-разведчиками на «газончике»... Красота! Небо блакитное – голубое по-русски. Шлях укатанный. А поле – впору комбайн выгонять. Просо наспело. Да хорошее – метёлки тяжёлые. И тут по нам румынский миномёт: Раз! Два! Мимо… А третий – попадание. Дальше ничего не помню. Осколочное! В живот. Кишки посекло. Резали меня хирурги, чистили живот, штопали, ушивали, с того света доставали. Всё под наркозом. Очнулся уже в поезде, что нас, битых, в тыл вёз. А через пару дней после того, как меня ранили, те же румыны из того же миномёта, может быть, уже по немцам били. Союзниками нашими с переляку стали. Их короля Сталин потом орденом Победы наградил. А у меня, Васильич, с тех пор спаечная болезнь. А эти шарики – просо с поля, где меня ранило. Попали зёрна в рану. Объизвестковались. А теперь выходят наружу. – Афанасий Антоныч ковырнул шарик ногтём. Оболочка распалась. Под известковой коркой таилось просяное зёрнышко. По-простому говоря, пшено.
С тех пор повидал многое, многих ветеранов услышал, сколько книг прочёл! А когда задумываюсь о войне, первое, что всплывает в памяти – три заизвесткованных зёрнышках проса, исторгнутые истерзанным телом фронтовика.
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
