«Оккупант»

---

...Армия замаячила на моём горизонте сразу после окончания школы. Я родился в ноябре и учиться пошёл с восьми лет. А значит, если не поступить в институт летом, то как раз угодишь под осенний призыв. Что, собственно, и случилось. Большой беды в этом никто не видел: ни родители, ни я. Время такое. «Белобилетник» вроде как прокажённым считался, а не удачливым хитрецом. Так что, получив повестку, я спокойно отправился в военкомат. Всё шло по накатанному пути: медкомиссия, оформление, изъятие приписного и паспорта, повестка на отправку. Неделю пребывал полу-штатским. Пошёл пособие выходное оформлять на работе. Тут в отделе кадров вспомнили: отметку в паспорт не поставили. Говорят: в военкомат съезди за ним. Там фамилию спросили, повестку отобрали, паспорт вообще вернули. Короче, гуляй пока. Вызовем, когда Родина прикажет. Может, план призыва досрочно выполнили. Или ещё что. Но в набор я не попал. Правда, потом направили на вечерние курсы ДОСААФ, водительские права получать. А я уже в институте на заочное отделение оформился. К нашей мурманской «Мореходке» прикрепился, чтобы лекции посещать. Тоже по вечерам. И манкировал я курсы военкоматские. Променял реальные корочки водительские на призрачный диплом инженера. Молодой, глупый.
В майский призыв про меня вообще не вспомнили. Только в октябре 1972-го — вторая повестка. Всё по новой. Опять голеньким по холодным коридорам, от врача к врачу. На каждого по паре минут. Тут язык показал, там ягодицы раздвинул... «Годен! Следующий...» В этот раз нововведение наблюдаю: в конце врачебной цепочки стол; за ним — капитан сурово-деловой. Рядом стопочка знакомых красных книжечек, клей канцелярский, ножницы, печать и штампик.
- Комсомолец?
- Да...
- Проходи. Следующий! Комсомолец?
- Нет.
- Фамилия? Личное дело дай. Так, фотография где? А, вот она...
Капитан ловко вырезал фото, наклеивал в книжечку, шлёпал печать и штамп, жал руку посиневшему голышу:
- Поздравляю: Вы приняты в ряды Всесоюзной ленинской коммунистической молодёжной организации. Когда оденешься, подойдёшь, 15 копеек сдашь. Первичный взнос.
Меня в восьмом классе не приняли в комсомол. Я новеньким был. Никто поручиться не хотел. Дескать, плохо его знаем. А тут вот так, грубо. Может, первый раз задумался: «неладно что-то в датском королевстве». Но следующая сцена успокоила.
Надо сказать, что я с одним парнем разговорился. Курить вместе ходили. О всякой ерунде «базарили». Парень, как парень. В одной «пятёрке» перед призывной комиссией предстали. Секретарь моё дело зачитал: комсомолец, слесарь, десять классов, один курс заочного высшего; характеризуется положительно; не был, не привлекался; и прочая... Комиссия удовлетворённо кивает: нормальный путь советского молодого строителя коммунизма, только службы в армии не хватает; теперь и этот пробел исчезнет. Очередь моего «приятеля». Восемь классов, брошенное ПТУ, разбой, год условно. Военком сказал: мол, может армия исправит. Но вскочил ветеран Великой войны, весь возмущённый:
- Как такому доверить защиту Родины?! Недостоин!
Вот так-то! Пока живы такие люди, славься «единый, могучий Советский Союз!» «Не всё ещё потеряно, коршуны мои!» Защищать Родину — священный долг! И выпадает он достойным. Правда, почему — долг?
Две недели до призыва пролетели незаметно. Последние приготовления. Первым делом — подстричься. Под «ноль». Обычно из мест заключения с такой причёской приходили. Или после вытрезвителя. А молодёжь «хипповала». Я за лето оброс. Волосы до лопаток. Выгорели аж до соломенного цвета. Точнее: этакий «платиновый» блондин. Парикмахерша равнодушно взмахнула простынёй:
- Как стрижём? «Канадка», «полубокс»?
- Под Котовского, — угрюмо пошутил я.
Она даже не улыбнулась. Взяла механическую машинку, подхватила в кулак прядь надо лбом. Не знаю почему, но они все начинают первым делом «дорожку» прокладывать со лба к затылку. Тут от «женского» кресла истошно:
- Стой! Марина, ты что делаешь?! Стой!
- Чего тебе? Парень в армию идёт...
- Ты посмотри: какой цвет! И длина! Да за такой шиньон!.. Подожди, помогу. Я держать буду, а ты аккуратно срезай.
Всё какая-то польза. От меня. Будущего защитника. Кому-то. Да ерунда. Я сегодня добрый. Хотя холодно башечке с непривычки. Папину кепочку натянул. Ну, точно пятнадцать суток отмотал. То-то люди в троллейбусе жмутся по стенкам, за карманами приглядывают. Зря вы, земляки. Я только что из «Управы». Расчёт получил. Зарплата, пособие, отпускные. Больше двухсот «чистыми». Теперь вот еду на «Квартала», где родной участок находится. С мужиками попрощаться. Заявился как раз, когда они с обхода пришли.
- Ильичу, наше пролетарское!
- Здорово, воин! А патлы где?
- Никак проставиться решил?
- А как же. Володь, слетай в «Урожай», возьми три водки. И мойвы на закусь. Ну, пирожков там. Но только обязательно. Я с утра не ел.
- Только ради тебя, Ильич.
Ильичом я стал в восемнадцать неполных лет. Как пришёл в Горгаз. Мужики все взрослые. Следующий по возрасту на десять лет старше меня. Вот и относились, как к сыну. Ну, или младшему брату. Тепло относились. По крайней мере, за бутылкой не посылали, как самого молодого. А вот я послать мог. Потому как — Ильич.
Захожу к мастеру попрощаться. Дескать, спасибо за всё. Родина-мать зовёт. Мастер руку жмёт: служи, Володька; возвращайся, если что. Тут гонец возвернулся. Радостный:
- По три шестьдесят две было! Так я четыре взял.
- А закусь? Просил же...
- Нормалёк! Десяток «тошнотиков» и две копейки сдачи. Может, позвонишь кому.
Мастер встревает:
- Мужики, мне ребёнка из садика забирать. Давайте по-быстрому.
Встали в кружок. Стакан один. Раздающий наливает. Первый тостует:
- Ну, Ильич! Труба зовёт!
Выпивает, закусывает. Передаёт следующему:
- Служи, салага, как дед служил!
Плывёт гранёный по кругу. Не успеешь пирожок доесть, снова твоя очередь. Минут за двадцать управились. Вывалились из участка, пошли всей толпой на остановку, меня провожать. Долго тискали, руку жали. Наконец запихнули в троллейбус. Прощай, Горгаз!
Вышел на Карла Либкнехта. Вспомнил: обещал Славке, однокласснику, забежать, плиту газовую посмотреть. Пригодились две копейки-то. Позвонил, сказал, что сейчас зайду. Тут совсем рядом. Вот уже на кнопочку жму.
- Кто там?
- Горгаз!
- Простите?..
- Это Володя, одноклассник...
- Мам, открывай. Вовка, проходи. Он обещал плиту починить.
- Ну, показывайте. Что там у вас?
- Вот, нажимаю. А она выскакивает.
- Отвёртка в хозяйстве есть? Ох уж мне эта интеллигенция. Винт фиксирующий выпал. Вот же валяется. Сейчас назад ввернём и порядок.
- Володя, спасибо. Вот, возьмите.
- Вы что?! Зачем трёшка-то. Мы же со Славой одноклассники!
- Извините, привычка.
- Я что, так на сантехника похож?
- Ага, после вытрезвителя.
- Слава, перестань! Вы, Володя, такой непосредственный... Должна же я как-то Вас отблагодарить. Придумала! От этого точно не откажетесь. Вот!
- «Мальборо»? Целый блок!
- Бери. Папаше все капитаны-иностранцы дарят, а он не курит. Вон на шкафу целый склад. Мам, Вовка в армию уходит. Может, мы отметим слегка?
- Конечно, мальчики. Садитесь, сейчас принесу.
- «Плиска»? Кучеряво живёшь...
- Мам, лимончик нам порежь.
- Слава, мне бы закусить. Посущественнее. А то я с мужиками прощался.
На столе появилась яичница с колбасой. Блюдечко с кружочками лимона. Мама дипломатично покинула кухню. Одноклассник разлил по стопкам болгарский бренди. Выпили по первой. За мою службу. Закусили. Вторая — за его. Славке в военкомат через неделю. Чувствую: надо темп менять. Одноклассник намекает: ты-то пропускай, а я тебя попробую догнать. Когда мама заглянула к нам, бутылочка опустела на две трети. Понятно, эти слесаря пьют, как сапожники. Ну и пусть так думает. А мы — «на посошок»! Тут Славка предложил в кино сходить. «Пуркуа бы и не па?», — как говорят французы.
В вестибюле ДК Моряков я пристал к какому-то мужику, доказывая, что мы вместе в военкомате были. Тот вяло отбивался, оправдываясь неубедительно: мол, его два дня как выпустили после пятнадцати суток. Я же твёрдо на своём стоял. Правда, покачиваясь. Хорошо, звонок прозвенел: в зал пора. Название фильма помню. «Освобождение Лорда Байрона Джонса». А вот о чём? Проспал я. Зато слегка протрезвел. Проводил Славку. У «Двенадцатого», номер магазина такой, попрощались. Договорились после армии встретиться. И полез я на свою гору. По «трубе». Так называется широкая грунтовая дорога, ведущая на самый верх и разделяющая наш переулок с Пинозерской улицей. Почему «труба»? Так под насыпью действительно труба, по которой раньше город водой питался из Питьевого озера. Мой дом — почти на его берегу. Так что, ещё карабкаться и карабкаться. Первый подъём преодолел. Теперь метров сто — горизонтальный участок. Потом опять в горку. В самом начале, справа — Наташкин дом. Надо же: в её окне свет горит. Зайти, что ли?
Прошёл тёмными сенями, толкнул дверь, и сразу понял: похоже, влип. На кухне за столом сидел старший брат Наташки. Цикличность его жизни знала вся Кильдинка. Вернувшись с рейса, брательник начинал с коньяка. Недели через две-три переходил на водку. Следующий этап — дешёвый «портвешок». Потом «стрелял» на опохмелку. И наконец, снова уходил в море. Судя по бутылкам на столе, я попал в начало цикла.
- Здорово, не помню, как тебя... Нет Наташки.
- Наше вам! Ладно, тогда пошёл я...
- Куда? А посидеть со мной? По рюмашке хлопнуть.
- Да я уже...
-Нет, вы поглядите! К моей сестре ходишь, а со мной выпить брезгуешь! А ну, садись!
Аргумент убийственный. Присел к столу, стопку взял.
- Со свиданьицем...
- Будем!
- Пивком запей. Ну, молодец. А то он будет... Между первой и второй...
- Ваше здоровье...
- Чего закашлялся? Пивком, пивком...
Тут младший брат отвлёк радушного хозяина. Что-то там с телевизором случилось. Я трезво, насколько мог, прикинул соотношение сил: своих и азербайджанского коричневого «змия». Выходило не в мою пользу. Хотя в бутылке оставалось не больше трети. Да пошло всё! Кощунство, конечно. Но как иначе? Плеснул в стопку «визави». А остатки решительно вылил в помойное ведро. Благо вставать не надо, только повернуться. Для блезиру себе в рюмку пива налил. Цвет-то почти совпадает. Тут и братец наташкин «нарисовался».
- Ну, поехали! За тех, кто в море...
- На границе...
- Надо же! Кончилось... Давай пиво добьём.
- На утро оставь.
- Ве-р-р-но!
- Пойду я потихоньку. Наташке — привет! Пусть не забудет: в субботу у меня отвальная.
- В армию забирают? Я тебя провожу! Сейчас фуфайку накину. В армию проводить — святое...
- Да не сейчас. В воскресенье. И куда ты в шлёпанцах на босу ногу. Снег на дворе.
Действительно, снег уже уверенно покрыл нашу гору. Протоптанная узкая тропинка виляла между домиками нашего переулка. Кривая моей походки никак не могла совпасть с ней по фазе. Проходя через пустырь возле бараков, я вдруг понял: дальше не пойду, устал. Посмотрел удивлённо вниз. Ноги на месте. Только переставлять их не получается. Не слушаются. Совсем от рук отбились. Внезапно земля вместе со снегом метнулась вверх и больно шлёпнула меня по щеке. Через пару секунд дошло: упал я. Ну раз так, лежать надо красиво. Раскинул руки крестом. Ноги вместе. Равнение — направо! Лежу себе смирно.
Первый ноябрьский снежок подтаял под горячей щекой. Став холодной водой, он коснулся уголка губ, смочил висок, прогнал неумолимо наваливающуюся тёплую дрёму.
Ленивая трезвая мысль: «Вот так ведь и замерзают…»
Сразу за ней — шальная пьяная: «А мне же в армию!..»
Следом уж совсем бредовая: «Надо ползти!»
И я пополз... Сосредоточенно. Яростно. Загребая руками снег под себя, как снегоуборочная машина. Утюжа его животом, как асфальтовым катком. Отпихивая ногами, как прошлые неприятности. Я хочу в армию! Доползу!
Вдруг голова упёрлась в невысокий снежный бруствер. Полянка между бараками кончилась, дальше — широкая дорога, почти улица; с двух сторон низкий штакетник. За ним — оконца частных одноэтажных домишек помаргивают бледно-голубым светом работающих телевизоров. Жизнь, вот она, рядом. Только преодолеть этот чёртов вал, оставленный шальным грейдером, заплутавшем сдуру в нашем переулке. Взметнулся, как пловец в стиле «баттерфляй». Рухнул грудью, круша затвердевшие комья снега. Перекатился на другую сторону. По твёрдому зимнику ползти стало веселей. Ритм держу. Душа песни требует.
Путь далек у нас с тобою,
Веселей, солдат, гляди!
Вьётся, вьётся знамя полковое,
Командиры впереди...
Нет, не так:
Вьётся, вьётся
Тра-там «перевьётся»,
А нам два года впереди!
Солдаты в путь...
Запоздалая хозяйка тронула калитку, занесла валенок... Охнула и замерла. А не фиг с пустыми-то вёдрами, когда бравые солдаты на марше!
А для тебя, родная,
Есть почта полевая.
Прощай, труба зовет...
Стоп! Поубавим пафос. Да и прыть тоже. Дальше дорога из наших окон просматривается. А мама-то ждёт. Небось, у окна волнуется. Вечер поздний. При деньгах я. Знает, с мужиками прощался. Наверняка выпил. И тут я выползаю. Далековато, конечно. Только на белом снегу точно заметит. Бог весть, что подумать может. Хватит придуриваться. Встал, отряхнулся, пошёл. Одолел прямой участок. К подножию последней, нашей, горушки подошёл.
Ага! Меня уже опять не видно. Упал на снег и пополз вверх. Так, ещё чуточку. Ещё метров десять. Хорош! Надо подыматься. Одолел последние метры на ногах, мимо окон — чуть не строевым шагом. Постоял на крыльце задумчиво. Не хватает чего-то. Зашёл за веранду, плюхнулся, весело дополз до сарая. Потом назад. Вот теперь порядок!
Мать действительно ждала:
- Снег что ли пошёл? Вон какой мокрый весь...
Здесь мягко «опустился занавес». По крайней мере, утром я вспомнил только до этого места. В сравнении с прощанием в Горгазе, «официальная» отвальная прошла как утренник в детском саду. На сборный пункт я добился права идти в одиночестве. Долгие проводы — лишние слёзки. У военкомата толчея радостная. Песни, крики. Загрузили нас в автобусы. Провожающие окружили, руками машут. Какие-то буйные пытались своего приятеля через «форточку» вытащить. Получилось только вместе со всем окном. Стекло тут же затоптали с хрустом. «Дезертира» впихнули обратно тем же путём, и мы тронулись. Ветер рвался в высаженное окно, кружил по салону, выгоняя остатки гражданского хмеля из бритых голов будущих воинов.
Довезли до Колы. Здесь встали вблизи железнодорожной ветки ждать поезд. Вечерело. Наконец показался состав. Нас погнали к общим вагонам, специально для новобранцев выделенным. На белых табличках чёрными буквами «Мурманск — Вологда». Издёвка жизни. Всё лето я встречал этот поезд каждые пять дней. «Моих» девочек-проводниц студенческого отряда Вологодского пединститута. По городу водил, провожал. И вот... Ту-ту! Прощай, Мурманск. Прощай, гражданская жизнь...




...Про «дедовщину», конечно, слышали. Но какого-то ужаса это не вызывало. Воспринималось, как просто часть армейской жизни. И вот сейчас, «трясясь в прокуренном вагоне», народ радостно орёт песни, травит круто посоленные похабщиной анекдоты. Про службу никто и не говорит. Только присутствие сопровождающих офицеров напоминает, что кончились вольные денёчки.
Где-то под Кандалакшей нас высадили и загнали на «пересыльный» пункт. Что снаружи, что внутри, он очень похож на лагерь для военнопленных времён интервенции в первую мировую. Я макет в нашем музее видел. А может, действительно сохранился? По крайней мере, «колючка» такая же. Вышки с прожекторами по периметру. В бараке, вдоль стен — деревянные сплошные нары в два этажа. В торце дрова поленницей сложены. Посередине — печка-«буржуйка». Возле неё жарко, на нарах — прохладно. Усталость своё берёт; повалились на голые доски. Некоторые поленья под голову приспособили. Затихли...
И тут дверь — нараспашку. Свет вспыхнул. Шумно вваливается толпа таких же «воинов». Только энергии ещё много, как у нас часов пять назад.
- Свет! — раздалось из глубины нар.
- Чей там голос из помойки? — развязно кто-то из вошедших, — Никак городские выступают? Привет от областных!
В ответ просвистело полено. Один из вновь прибывших глухо охнул и заматерился. Толпа рванулась на спящих. Вторая чурка попала в лампочку. «...И во мгле бой продолжался...» Кто кого мутузил, не разобрать. Мы с приятелем Пецей (в поезде разговорились) ближе к стенке забились. Ну их, разборки эти.
Вдруг рык:
- Отставить! Выходи строиться! С вещами!
В темноте кое-как похватали свои пожитки. Вывалились на улицу. Зажмурились. Прожектора в глаза бьют. Ветер снежной крупой по щекам хлещет. Тут не до разборок, городской-областной. Да и поди разберись, кто чей. Построили в две шеренги. Точнее, каждые две лицом друг к другу. Офицеры между ними прохаживаются.
- Вещи на землю, приготовить к осмотру и шаг назад.
Чистый «шмон»! Разве что лая собак не хватает. Стоим, дрожим. От холода, конечно. Что они ищут? Выпивку? Так она кончилась, только от Колы отъехали. У областных может и осталось чуток. Точно! Пару бутылок «конфисковали» прямо тут же. Только зелёные осколки на красном снегу. Запашок ветер подхватил и унёс в тундру. Даже вдохнуть не успели. Зато такое «мероприятие» все склоки пресекло. Нечего делить. «Мы с тобой одной крови – ты и я.» И уже единой командой, «командой призывников», погрузились снова в проходящий поезд. Наконец-то сон сморил всех.
Позднее утро встретили на Московском вокзале Ленинграда. Вывалились на перрон в ушанках, в ватниках. Кое-кто в зимних куртках. А здесь — люди в демисезонном, сплошь с непокрытыми головами. Единственный снег мы на буферах нашего поезда привезли. Дальше на метро, до Финляндского вокзала. Построили нас в четыре шеренги у стены напротив касс. Стоим, публику гражданскую разглядываем, ждём. Перерыв в движении электричек. Я в воспоминания ударился.
- Да, совсем недавно, летом, в Ленинграде был. Сессию сдавал.
- Что, знаешь эти места?
- Конечно, знаю.
- А здесь магазин есть?
- Да за спиной нашей. Выйти на платформу и сразу налево.
- Кто ж нас пустит...
Я «крутым» хочу показаться:
- Так можно в туалет попроситься. Он вон там, у выхода. А сами — на площадь и направо к магазину.
- Точняк! «Башковитый, эх, башковитый!»
Вот уже мой приятель канючит:
- Товарищ капитан! Разрешите в туалет отлучиться?
- Я знаю где. Могу показать,— вклиниваюсь я.
Офицер машет рукой. Мы выходим из строя. С нами ещё двое. Возле двери оглядываемся. Офицеры мирно беседуют кучкой. Вылетели на площадь, метнулись вправо, ворвались в магазин. Быстро оценили, скинулись. Я с деньгами в кассу. «Непруха»: очередь. Смотрю, паренёк интеллигентного вида в ней. Подваливаю и тихо так:
- Пробей три тридцать шесть во второй.
Стоит молча, будто не слышит. Я повторяю просьбу. Он смотрит на меня презрительно.
- Все стоят, как люди.
- Пойми, времени в обрез...
Тут появляется Пеца. Я-то в куртке, и шапка приличная на голове. А приятель мой в фуфайке и сапогах кирзовых не первой молодости. Ушанку в руках держит, «ёжиком» сверкает. «Видуха», будто только «откинулся».
- Ну чё тут?
- Да вот...
- Мы ж к тебе по-человечески...
Парень растерянно оглядывается на очередь. Та демонстративно индифферентна. Я нагло сую кассирше деньги. Хватаем наши три «пузыря» и летим назад. По дороге прячем добычу под одежду. Спокойным шагом идём, якобы из туалета, нарочито лениво разглядывая вокзал. Доложились о возвращении. Встали в строй. Постояли. Договорились с нашими и поменялись на самый последний ряд. Тут, у стены, за спинами товарищей «оприходовали» купленный портвейн. Соседи заинтересовались: «откуда дровишки»? Объяснили. Сразу все «в туалет» захотели. Шеренги дисциплинированно менялись местами. И скоро мы вернулись на «передовые позиции». Но уже с другим настроением. Если раньше мы стеснялись стоять вот так, на виду, то теперь нагло пытаемся заигрывать с проходящими девчатами. А сзади напирают «поднявшие градус» товарищи. Офицеры заметили эту активность. О причине не догадались. Всё же решили вывезти нас, от греха подальше. Пусть и не до нужной станции, хотя бы из города. Когда мы двинулись на платформу, наши сопровождающие всё поняли: вдоль стены аккуратно стояла плотная зелёная бутылочная «шеренга». Но разбираться было поздно.
Всё же вариант с преждевременным выездом — не лучшее решение. Электричка довезла до Сосново и здесь надо было ждать проходящую часа два. Там в городе мы на виду были. А тут и построить негде. Вокзальчик совсем маленький. Не на перроне же. Офицеры махнули рукой и ушли в здание вокзала. Последний из них заметил меня, поманил. Подхожу. Он суёт мне деньги и полу-приказывает купить им водки. Но по- тихому. Что-то такое в моём лице заметил? Или просто ближе всех оказался. Магазин был тут же, на привокзальной площади. Конечно, я не кричал, для кого покупаю. Зато пример остальным подал. Пока все пересчитывали остатки мелочи, скидывались, «затаривались», я свою «секретную миссию» с честью выполнил. Видно, сопровождающим осталось недолго «пасти» наше стадо. Вот и решили расслабиться чуток.
Действительно, до Громово ехали каких-то полчаса. Дальше «марш-бросок» в часть. Смеркалось. По дороге всё-таки случилась драка. Ну, как драка. Кто-то кому-то «фингал» поставил. За что, непонятно. Но последствия этот эпизод имел. Позже расскажу.
В части нас ждал первый армейский ужин. Я в детстве гречку не любил. Папа, заставляя её есть, приговаривал:
- Пойдёшь в армию, научат.
За два года гречки я так и не увидел. Если не считать сухой паёк: там попадались банки этой каши с тушёнкой. А сейчас — жидкое картофельное пюре с селёдкой. И чай, конечно. И булка с маслом. Смели враз. Потом баня. Смена цивильной «робы» на солдатскую форму. Причём, предлагалось зашить гражданскую одежду в мешок, адрес домашний написать. Дескать, отправят почтой. Ага, так мы и поверили! Точно «дембеля» растащат! Кто-то первый рванул рукав куртки соседа, и понеслось... Трещала разрываемая материя; пуговицы пулями свистели по предбаннику; лохмотья летали в воздухе гигантскими летучими мышами; вата из телогреек снежными хлопьями засыпала беснующихся новобранцев. Приказ построиться положил конец этому увлекательному действу. Нас отвели в казарму. Отбой... Засыпали мы ещё штатскими, чтобы утром проснуться уже солдатами.
Правда, с командой «Подъём!» служба наша не началась по-настоящему. Зарядка была. Строем на завтрак — было. Изучение устава — было. Опять строем в столовую. Потом хоз-работы. И так далее. Службы не было. Неопределённость какая-то в нашем положении. Будто ожидание чего-то. Командовали нами сержанты, что на «сверхсрочную» рапорт подали. Для них это тоже временное занятие. Словом, неясно всё. Тревожно. Предположения всякие строим. Может, «купцы» приедут, отбирать будут в другие части? Кого ждём-то?
А ждали их. Они прибыли в часть под вечер. Встали перед строем. Мы аж рты разинули. И было от чего! Как они отличались от здешних офицеров! Форма ладно подогнанная. Кажется, что даже материал другой. Сапожки мягкие, чуть «гармошкой» пижонской приспущены. Тулья у фуражек лихо выгнута вверх, как у фрицев недобитых. На лицах никаких следов «тягот и лишений военной службы». Вышел старшой, принял рапорт у сержанта, зычно бросил в нас, замерших «смирно»:
- Вольно! Ну что, воины, готовы Отчизне послужить на переднем рубеже? Через два дня отправляемся в Германию. Служить будете в Группе Советских Войск в Германии. ГСВГ! Отставить разговорчики. Сейчас получите новое обмундирование. Кроме «ха-бэ». Смотрите, не растеряйте! А то «помощнички» найдутся. Мол, старослужащему стыдно в засаленной шапке домой ехать. Тебе новую в части дадут. Не дадут! Кто своё на что сменяет, в том и будет два года ходить. Завтра праздник, 7 ноября, день Великой Октябрьской революции. Будет праздничный обед, потом концерт, а после ужина — фильм. Восьмого — торжественное построение и «по вагонам». Разойдись!.. Эй, воин! Ко мне! Откуда такой синяк под глазом? Если не сойдёт за эти дни, здесь останешься. Свободен! Прапорщик! Этому воину пока обмундирование не выдавать. Остальных через пятнадцать минут построить и в хозчасть.
Праздничный день начался с солдатских будней: подъём, зарядка, умывание, построение. Потом пришивали погоны и шевроны на новые шинели. Затем — «праздничный обед». Старший сержант анонсировал его по-суворовски лаконично:
- Сегодня праздник, на обед будет мясо!
Мы не поняли: то ли мясо в честь праздника, то ли праздник по случаю мяса. Моё недоумение за столом только усилилось. Где мясо-то? Это — мясо? Кусок варёного сала с парой случайно прилипших мясных волокон — это оно? Даже папа под страхом ремня не мог маленького меня заставить есть «такое»! Посмотрел по сторонам: все спокойно едят. Сержант особенно. Всё равно не смог. А больше ничего на «праздничном» столе не было.
Зато концерт был классный! Два ансамбля выступало. Не берусь утверждать, что были сами «Мифы» и «Кочевники», но репертуар звучал их. Из первых только запомнилось:
Я падаю, падаю, падаю,
Не чувствуя ног под собой,
Я падаю, падаю, падаю,
Я падаю вниз головой!
Это потом я узнаю, что есть такие «Мифы» и у них — такая песня. А вот «Кочевники», точнее их песни, у нас в городе на танцах звучали, в ДК «Строитель». Вдумайтесь, где Ленинград, а где — Мурманск? Интернета не было. Телевидение еле-еле. На радио никаких FM. Да и сами парни — пока просто любители. Но песни долетали! Вот грянуло со сцены:
Если ты нуждаешься во мне,
Набери мой номер телефона,
Тенью промелькни в моем окне...
И мы залом заканчиваем:
...Но тебя опять нет дома.
А следом затянули очень к месту:
Далеко от шумных улиц,
Городских огней,
Твоих писем ждёт солдат и верит...
Мы расчувствовались. Ревём с надрывом, со слезой:
Земли родной он охраняет мир!
Он охраняет мир,
Шум городов больших
и тишину полей.
И если надо, жизнь отдаст солдат,
он свой исполнит долг!
И если надо, примет сто смертей!
Сто смертей...
Кажется, выскочи Мальчиш-Кибальчиш со своим звонким: «Эй, вставайте!», и все, как один! Мы такие размякшие были, что привались тогда «деды», мы бы и не заметили, что шинели наши и шапки новые поменяли хозяев между делом. Да ради солдатского братства сами бы отдали!
Но прозевали товарищи старослужащие подходящий момент. Вечером, когда после ужина фильм показывали, «подгребли».
Кино хорошее, про войну. «Сыновья уходят в бой». Высоцкий нарочито буднично, даже устало, поёт за кадром:
Почему всё не так? Вроде – всё как всегда:
То же небо – опять голубое,
Тот же лес, тот же воздух и та же вода…
Только – он не вернулся из боя.
На экране, беззвучно матерясь, короткими очередями обречённо отстреливается мужественный Константин Григорьев. Цепь фрицев приближается неумолимо. Не уйти... А хрипловатый голос продолжает «рассказ». Будто подсел в пивной вернувшийся с войны и про друга своего простыми словами с ровной, чуть печальной интонацией:
Он молчал невпопад и не в такт подпевал,
Он всегда говорил про другое,
Он мне спать не давал, он с восходом вставал, –
А вчера не вернулся из боя.
Пустой диск. Рванула последняя граната. Парабеллум заклинило. Или и в нём патроны кончились. Всё...
«Друг, оставь покурить!» ...
- Друг! Слышь, «сынок»! — Из темноты, справа, в самое ухо, — Махнём шапками? Тебе два года трубить, а «дедушке» — на «дембель». И ремешок скидавай. По-хорошему прошу. А то шепну сержантам, сгноят...
«Эх… испортил песню… дурак!» Точнее классика социалистического реализма не скажешь. Не вовремя они полезли. И не к тем. Может, не знали, что мы — с одного города? «Областные» уже «свои» стали? И не служить нам здесь. Ох, зря «деды» на новые шапки позарились. Уж силой-то пытаться отнять — совсем лишнее.
- «Наших» бьют!
Это сигнал! Клич! Сорвалась мурманская «гопа» с мест. Сейчас мы вам покажем «кино»! «Сынки уходят в бой», часть вторая. И понеслось. Ремни обвили руки, бляхи со свистом рассекали сумерки кинозала. Попавшие в неожиданный переплёт «деды», человек двадцать, рванулись к выходу. О сопротивлении никто и не думал. Только бы прорваться. Ноги унести. Нас было намного больше. Кольцо сомкнулось. Но остановиться уже не могли. Всё равно фильм не досмотрели. Из-за этих. Никакой пощады. Униженных «старослужащих» прогнали «сквозь строй», награждая смачными ударами снятых ремней, и выкинули из клуба. Кончилось «кино». Трофеев было немного: пяток старых шапок (на обмен принесённых), пара ремней, несколько оторванных погон и сапог, почему-то один. Понимая, что добром всё не кончится, наш «отряд» самостоятельно построился и двинулся в казарму. Сержанты встретили нас только у дверей. Им наверняка доложили, но разбираться они не стали. На всякий случай. Просто дали команду: «Отбой».
Утром передвигались только строем. Даже на перекур по двое-трое не ходили. Без эксцессов дожили до «прощального» построения. Вышел местный «батя», «толкнул» речь:
- Сынки! Вам предстоит далёкий путь на передовой рубеж...
При этих словах из наших рядов вывалился «воин» и, покачиваясь, направился к выступавшему. Все оторопели. Даже перехватить никто не успел. «Делегат» остановился метрах в двух от командира части, нетвёрдым голосом «заверил»:
- Спокуха, батя! Доедем все...
И рухнул на мокрый плац. Тут отцы-командиры словно очнулись. Сержанты подхватили бесчувственное тело, куда-то поволокли. Разъярённый «батя» требовал у наших офицеров оставить «бойца» в его части. Чтобы вкусил он службы «по полной». Кто-то, знавший несчастного, рассказал: утром приехал его старший брат из Питера; на проходной они встречались и старший «угостил», значит, младшего «на посошок». Похоже, зря. Отменяется у братишки заграничный вояж. Будет здесь «трубить». В компании с тем, что с «фингалом». У него ещё только цвета побежалости под глазом заиграли. Куда такого воина в Европу везти? Короче, эти двое и будут отдуваться за нас всех, за «громовское побоище». А нам — опять команда:
- По вагонам!
Прощай, Россия-матушка!




...Мы едем в Германию. Теперь уже чисто военный поезд. Правда, вагоны обычные. Общие. Ленинград состав обогнул, лихо покатил к границе. Остановок почти не было. Быстро и весело. Еда — сухой паёк. Титан всегда с кипятком. Чаёвничаем, страну в окно разглядываем, дремлем. Офицеры изредка обход делают. Скорее по инструкции. Промелькнуло белорусское Полесье. Где-то под Гродно нас высадили из «цивильных» вагонов и набили в «теплушки». Настоящие! С нарами, «буржуйками» и откатными дверями. Похоже, в своё время наши отцы в них на войну ехали. Может с войны. Не скажу, что комфортно. Но уютно. И что-то ещё такое, не передать. Будто во времени переместился. К чужой жизни прикоснулся. Той, что миновала тебя.
Не успели освоиться — граница. Опять на мороз. Досмотр личных вещей. У вагонов колёса меняют. Там, «у них на западе», колея уже. Стоим в свете прожекторов, мёрзнем. Наконец снова в тепло, к печке поближе. Тронулись. И вот мы, как Ленин, в Польше. Она запомнится припорошёнными полями, среди которых наш эшелон останавливается минут на пятнадцать, и мы дружно вносим «посильный вклад» Советской армии в развитие сельского хозяйства партнёра по Варшавскому договору. Как можем. Чем богаты. Этого у нас хватает.
Гудок. Состав уходит дальше на запад. Позади тает в утренней дымке заснеженное поле с тёмными холмиками, будто стая кротов-шатунов потрудилась.
На маленьких станциях вдоль состава снуют польские коробейники, предлагая за банки с тушёнкой из нашего пайка карты с голыми бабами, зажигалки с аналогичными наклейками и даже галстуки с рисунком того же содержания.
Границу между ПНР и ГДР мы почти не заметили. Поезд пересёк аккуратно вспаханную, уходящую за горизонт, нейтральную полосу с симметричными полосатыми столбами, не снижая скорости. Почти сразу — «конечная»: Франкфурт-на-Одере. Очередной «пересыльный» пункт. Видимо, последний. Ближе к вечеру построили на огромном плацу. Между шеренгами «купцы» начали шнырять. Ну так, «купчики»: не выше старшего сержанта.
- Водители есть? Как фамилия? Будут ещё спрашивать, говори: записали уже. И жди, вызовут.
- Строительные специальности есть? Фамилия?
Прошла волна. Пауза. Спрашиваю соседа:
- Валер, чего это они?
- Ну, сначала «спецов» отбирают.
- А вот я слесарь. И что?
- Не, слесарей вряд ли будут отбирать. Вас, таких, просто «раскидают». Кто в пехоту, кто в танковые.
- Что значит «вас»? А вот ты?
- Я — оператор РЛС. При военкомате учился. Меня уже записали.
Да уж... Надо было идти на водительские курсы, как посылали. Уже бы «устроился». А так стой, жди непонятно чего. Вот уже темнеет. И ряды наши редеют. Вдруг совсем рядом:
- Английский кто в школе учил?
- Ну, я...
- Не «нукай»! Сколько классов? Оценка?
- Восемь. Троечник, Вашсокородь!
- Остряк-самоучка. Свободен, воин! Кто ещё?
- Я, товарищ сержант.
- Образование? Оценка?
- Десять классов. Пятёрка. Ну, и первый курс института.
- А там что?
- Зачёт.
- Фамилия? Услышишь, как выкрикнут — выходи.
- Почему английский? Мы же в Германии!..
Это я уже не «купцу». Валерке.
- Точно, странно как-то. Может, переводчиком? Пленных допрашивать.
- Каких пленных?
- Натовских.
- Ты чё? Откуда они возьмутся? Да и переводчиков не из солдат набирают. А я что? «Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ»!
- Ну, тогда не знаю. О, моя фамилия! Счастливо, удачи! Может, через два года свидимся. На «гражданке». Расскажешь, где твой «Грейт Британ» пригодился.
Почти сразу и меня вызвали. Быстро с Пецей попрощался, бегом на зов. Группа уже большая собралась, по машинам рассаживают. Залез, уселся. Глядь, а напротив меня ... Валерка. Давно не виделись!
- И ты тут?
- Ага.
- Куда ж мы попали?
- Да спрашивал уже. Парни не знают, сержант молчит.
Колонна тронулась. Всю дорогу пытались разговорить сопровождающего. Безуспешно. Молчит или отшучивается. Ближе к ночи проехали по мосту через речку.
- Эльба, — смилостивился сержант, — Торгау. Считай, прибыли. Сейчас всё и узнаете.
Ну, здравствуй, Германия!





… Мы — ОСНАЗ! Вот оно как. Не путать со СПЕЦНАЗОМ! Мы - «голубая кровь». Радиотехнические части особого назначения. Для полной ясности: радио- и радиотехническая разведка. Радиотехническая — это локаторы, пеленги, проводки. «Зёма» Валерка как раз по этой части. Так-то здесь все — земляки. Все из Союза. Вот кто с «малой» родины, тот «зёма». Радиоразведка — это мы, кто чуток английский знает. Мы будем слушать «вражеские голоса». Не типа: «Сева Новгородцев, Лондон, Би-Би-Си». А настоящие! Ну, не вражеские. Корректно: прослушивать радиопереговоры между подразделениями «армии наиболее вероятного противника». Раз английский, значит в первую очередь «штатников». В смысле американцев. Из Соединённых Штатов, короче. Их войск в Европе больше всего. Если наших не считать. Хотя, не уверен. Кстати, именно в Торгау памятник легендарной «Встрече на Эльбе». Не фильму. Именно встрече двух союзнических армий. Теперь — «наиболее вероятных противников». Вот такое кино. Где немцы? Они за забором. А мы — в их бывших казармах. Чуть ли не прошлого века постройки. Но сохранились хорошо. Чувствуется, для себя строили. Сейчас здесь наша часть. Точнее, её основная часть. Часть части. Есть ещё отдельные роты, в основном вдоль границы с капиталистами разбросаны. Возможное место дальнейшего прохождения службы каждого из нас. Но это после «учебки». Она тоже «основной части» принадлежит.
Наша казарма на втором этаже добротного, красного кирпича, здания. Коридор: слева — окна; справа — двери; посередине, в выступе стены — туалет и умывальная. Двери ведут в комнаты. Комната — это отделение. Четыре комнаты — взвод. Все — учебная рота. Удобно. Но больше всего поражает коридор. Даже не сам, а его пол. Точнее, плитка, которой он выложен. Светло-жёлтая. Рифлёная. Чтобы сапоги не скользили. Эти самые сапоги оставляют на плитке чёрные полосы. Ноги ещё не привыкли к тяжёлой обувке. Нет-нет да и чиркнешь по полу случайно подошвой. Сразу на светлом оставишь контрастную отметину. Работу дневальным подкидываешь. Кстати, почему «дневальный»? Ведь не день, сутки дежуришь. Ладно, потом ночью, у тумбочки, подумаю. Когда «дневалить» буду. Так вот, что интересно: для того, чтобы чёрные полосы убрать, надо по ним пройтись теми же подошвами, но самым носком и короткими ударами. Иначе их никакое мыло или порошок не берёт.
В комнатах кровати в один ярус. Между ними, у изголовья, тумбочки. В ногах — табурет. Вот и всё твоё имущество. Собственно, времени ты тут мало проводишь. Сплошные занятия. Если не специальные, то общевойсковая подготовка. В их «противостоянии» основная проблема. Не все «бравые» курсанты — хорошие «спецы». И наоборот. Вот я. «Слухач» неплохой. Но на перекладине лихо исполняю только «вис прогнувшись». Да и то, если допрыгну до неё. Как быть? Ведь оставшиеся полтора года мне «агрессора» слушать. И только на полугодовой проверке подтягиваться. Ещё кросс бежать. Ну, это не страшно. Я быстро бегать не умею, зато долго могу. Спортивным ориентированием немного занимался.
Другой «выход силой» с двух рук раз двадцать легко делает. А на «диктанте» со средней скоростью передачи — не успевает. Вот и трудимся мы дополнительно: он — в классе, я — на турнике. Результат у обоих так себе. Но норму сдаём. Я — «воин-спортсмен» III разряда, специалист 2 класса. У него — цифры местами поменялись. Конечно, большинство более «гармонично-развитые» личности. Везде ровненько.
Не буду углубляться в учебный процесс. Кто служил, тот знает: и про присягу, и про строевые занятия, и про изучение Уставов, и про стрельбы, и про политзанятия, и про физподготовку. Да, ещё: караул, наряды, учения. Всё, как у всех. Нечем поразить. По специальности — другое дело. Словарный запас увеличился. Но уж очень специфическими терминами. Вот для примера: «Командэ фо этэф (элайд тэктикал иэ фос) диклеад иэ рэйд вонин рэд энд суун дефреп дэльта». Вроде ничего особенного. Но перехватишь такое в эфире, и наши ПВО мигом — в боевую готовность. Совсем безобидное словосочетание «quick train» всю Советскую армию по тревоге подымает. Потому как на текущий момент, обозначает начало полугодовых учений всех видов войск НАТО в Европе. Мы «не спим с Трезором на границе»: тоже учения проводим. На всякий случай. Но они первые начали! А наши «слухачи» засекли вовремя, предупредили Ставку. Тот, кто «возьмёт» раньше всех такие учения, отпуск получит. Домой в Союз съездит. Это нам на занятиях рассказывают. Чтобы учились охотнее.
Воодушевлённые, потеем мы по несколько часов в день в эбонитовых наушниках с чёрными поролоновыми накладками, пытаясь успеть за магнитной лентой с помехами и бухштабированием:
сьера кубек зироу твони эйт ромьеу чарли хотел виски папа тэнгоу
стэнд бай фо эксисайз квик трэйн флаш мэссидж
мэссидж фоллоуз...
Рвёт торопливый карандаш лист секретной учебной тетради, боится отстать:
sq 028 rc hw pt
stand by for exercise Quick Train flash message
message follows...
Мы писали, мы писали. Наши пальчики устали. Выходи строиться! Пару-тройку кругов вокруг спортивной площадки. Перекур. Назад в класс. Щёлкнула клавиша магнитофона. Снова в ушах гнусавый голос инструктора имитирует коварного «агрессора». И так первые полгода.
А ещё, всё время хочется спать и есть. Есть и спать. Сонливость сержанты выбивают бегом по кругу. Сами боремся никотином. Нам «довольствие» выдают: «Охотничьи», «Северные», «Гуцульские». Распределил по степени паршивости, в порядке возрастания. Кто не курит, сахар получает. Его и в магазине купить можно. Договорился с приятелем некурящим. Сахар ему покупаю. Он мне свой табак отдаёт. На месяц хватает. С непривычки кашель и глаза на лоб лезут. Но сон с первой затяжки отшибает.
Голод. Откуда он? Вроде и кормят по расписанию. Хорошо кормят. А вот, поди ж ты, есть хочется. Всегда. Это желание мы душим жеванием хлеба. Чёрного. В карманах всегда пара кусочков «заныкана» с обеда. Помогает. Зато ночью! Вдруг приспичило тебе. Проснулся. Открыл дверь в коридор и чуть не рухнул от свежего опьяняющего воздуха. Назад в комнату заходишь, первые пять минут только ртом дышать можешь. Потом уже всё равно. Спать-то хочется.
Наряд на кухню для нас ещё не наказание. Шанс «нажраться от пуза». Лучше всего работать по залу или в посудомойке. Тут брюхо можно так набить! В первом нашем наряде один компотом опился! Пил, пил... И вдруг живот на глазах распёрло, будто носит двойню на девятом месяце. Сам сначала позеленел. Потом синеть начал. Рухнул на скамейку. Только мычит и зенками вращает. Перепугались мы. Но отпустило! Угадайте, что он сказал, когда дар речи вернулся? Правильно:
- Пюре осталось?
Но впрок не наешься. Снова хлебом единым. Опять же никотин. Не обращали внимания? Если покурить перед едой, то съедаешь меньше. Это потому, что сигарета заменяет одно яйцо всмятку, сардельку и стакан молока. Так мы себя утешаем. «А хлеб?» — спросите. Хлеб всегда в кармане.
Только втянулись в ритм, кончилась учёба. Теперь, как в ВУЗе — распределение по ротам. Самых лучших, особенно в строевой и физической подготовке, оставили сержантами в «учебке». Ниже «рейтингом» поехали на «передний край», поближе к границе. Остальные — в полку.
У меня новое место службы. Отдельная рота в горах Харц. Или Гарц. На самой высокой их точке, Броккене. 1142 метра. Высота облаков. Это когда дождь не сверху, а ты внутри него. Как на автомойке из «Бриллиантовой руки». Иногда у нас солнце, а вниз посмотришь: всё тучами покрыто; ну и поливает же там! Или сквозь облака самые верхушки ёлок торчат, будто замело снегом бедных по самые макушки. Ветра здесь, на верхотуре, сильные. В любое время года. Зима зато настоящая. Со снегом в метр-полтора, с морозами под минус двадцать. Когда ясно, ФРГ – в прямой видимости. Брошенная французская РЛС. Левее — то ли «штатников», то ли западных немцев. Действующая. «Коллеги», мать их...
Небольшую площадку на самой вершине наша рота делит с соседями. Во-первых, теле-радио-вышка ГДР; вроде гражданская. Во-вторых, «наших» немцев пограничники; у них казарма чуть ниже; к ней колея железнодорожная подходит; наверное, это станция была раньше. От обоих «объектов» нас отделяет металлическая сетка в два ряда с колючей проволокой поверху. То ли мы отгородились, то ли нас огородили. Всё, как положено: ворота, КПП. Бетонка от него вдоль казармы идёт, мимо склада ГСМ, заворачивает направо и, пройдя вдоль боксов с автомобилями, замыкает круг. Внутри его, ближе к воротам, маленький домик в два этажа. Скорее, с мансардой. Там «гнездо» замполита; так сказать, рабочий кабинет. Первый этаж летом стройбат занимает. Ну, не целый батальон. Может отделение всего. Привозят их строить на позиции всякое разное. Да, забыл: почти напротив нашей — казарма аналогичной роты, только полк другой.
В центре бетонного кольца расположился люфт-клозет на десяток «посадочных» мест. Как Рим: все дороги к нему ведут. Исторический туалет! Если заглянуть, пардон, в дырку, то увидишь: наш грубый бетонный фундамент стоит на кафельной стене! А от неё ступени, тоже кафелем отделанные, уходят вниз; только низ этот уже завалили служивые, ну ясно чем. Удивляться особо не надо. Здесь до войны отель был. Солидный такой, «Brocken-hotel». В сорок пятом американские «летающие крепости» его с землёй сравняли. Зачем? Вроде не военный объект и был. Потом эта территория к СССР отошла. Понятно, что формально к ГДР. А мы уж на правах союзников базу радиотехнической разведки организовали. На месте отеля разбомбленного. При земляных работах, да и при «тайных» раскопках, находили серебряные ложки и ложечки, тарелки битые и прочую утварь. Даже рассыпавшиеся монисто, тоже серебро. Посуда, та чаще с силуэтом здания исчезнувшего. Но все остальные находки «нечистая сила» пометила. Тут ведьмочка голая на метле летит, там подруга её нагая в языках пламени танцует. А как иначе? Броккен издревле место их шабаша: отмечают день (точнее — ночь) солидарности всех трудящихся. Такие молодые, красивые. Я как-то однокласснице сказал, что у неё глаза, как у ведьмы. Обиделась. У нас часто ведьму с бабой-ягой путают. Последняя — вредная уродливая старуха. Хотя ведь тоже когда-то молодой была, может даже симпатичной. А ведьмочка, она... Как сказать?.. Варлей в «Вие» вспомните! Зря одноклассница губки надула. Тем более, что глаза действительно, зелёные-зелёные. Глубокие, прямо бездна. Увлёкся я. Ну, что скажешь? Солдат всегда о «них» думает.
Вернёмся к более приземлённому предмету: лестнице в сортире. Все были уверены, что ведёт она в винный погреб. Что за отель без запасов? А чтобы солдаты не добрались до запретного, на месте входа туалет и построили. Каждый призыв свой план «захвата» разрабатывал. Но осуществить ни один не решился. Со свободным временем у нас туговато. Мы работаем «шесть через шесть». Шесть часов отдыха, шесть — смена.
- Смена! Равняйсь! Смирно! Слушай приказ! Приказываю заступить на боевое дежурство по защите священных рубежей нашей Родины, Союза Советских Социалистических Республик и стран социалистического содружества!
Мы не «погранцы». Но тоже стоим на страже. Мы — ОСНАЗ. Не спим ночами, чтобы другие спали. Спокойно. И днём тоже стережём. Эфир. Точнее — слушаем. Или прослушиваем. Совсем правильно: подслушиваем. У каждого свой «объект». Слева от моей комнаты парень с Ленинградской области переговоры лётчиков фиксирует. Справа — призванный из-под Питкяранты следит за «тропосферкой». Ближе к командному пункту ребята, тоже из Карелии, «пасут» полевые радиостанции. Мои «подопечные» — четыре дивизиона ЗУР «Хоук», зенитно-управляемые ракеты типа «HAWK».
Наши комнаты мы называем «штаты». Они на ПЦ, приёмном центре, находятся. Это если обойти боксы слева, пройти мимо двух огромных белых «шаров» (павильоны, где РЛС находятся) и чуть спуститься по западному склону. Ниже ПЦ — антенный павильон, наши «уши». Как смена проходит? Принимаешь пост, садишься на табуретку, одеваешь наушники и слушаешь мерный шум эфира. Дремлешь, но чутко. И вдруг: «Operation de Cricket Lima. Stand by!». Ага, оживились. Отчитались, что все на связи. Я тоже приготовился. Магнитофон на всякий случай включил. Пошла радиограмма. Записываю. Главное — учения классифицировать. Если «Easy money» или «Laocoon», то спешки особой нет. Лёгкой поживой, в смысле денежками, считается гражданский самолёт, вывалившийся из своего коридора. Его «вести» будут, прицеливаться, пуск ракет обозначать. Короче, веселиться. А вот имени греческого жреца, это когда свой, военный, запутался и не туда залетел. Его тоже под прицел берут. Нам такие забавы не очень интересны. Но для поддержания формы фиксирую всё, как положено. Пролетел «нарушитель» и опять «тишина» в ушах. Днём ещё ничего. А ночью тяжко. В сон клонит. Куришь одну за одной. Нам разрешено. И ремень можно ослабить. И крючок на воротничке расстегнуть. Но только на дежурстве. Смены, в принципе, они похожи одна на другую. Всё входит в привычку. Уже сутки, поделённые по шесть часов, стали нормальным режимом. Даже высыпаешься. Головные телефоны не на ушах, на шею сдёрнуты. Или даже на столе лежат. На качество приёма не повлияет. Слух натренировался. Мандраж прошёл. Конечно, не сразу. Где-то месяцев через шесть уверенным стал себя чувствовать. Даже спать научился. Такой поверхностный сон. Как у собаки. Причём сидя. На табуретке. Разве что голову на плечо той руки, которая локтем на столе. Между пальцев окурок. Вот скрипнула дверь КП. Вышел кто-то. Заглянул в первую комнату. Не постучался! Значит, дежурный офицер. На проверку вышел. Рядовой состав обязательно стучится. По уставу положено. Да и чтобы предупреждать: мол, свои. Эта привычка, стучать в закрытую дверь, так въелась, что «на автомате» в туалет стучишь. Ага, следующий штат проверил. Сейчас очередь «тропосфершиков». Ещё несколько секунд сна. Вот последние пять шагов. Пора! Поднимаю тяжёлую голову, поворачиваю в сторону открывающейся двери онемевшую шею, разлепляю сонные веки. Рука сама подносит «хабарик» к губам. Дежурный проницательным взглядом окидывает комнату. Фиксирует меня, «курящего». Вставать нам необязательно. Можно, конечно, «прогнуться». Но рискованно, вдруг нога «затекла». Так и упасть недолго. Прямо перед офицером. Сидя, оно надёжней. Дверь закрывается. Мои части тела сами принимают «исходное положение» в обратном порядке. Рука, глаза, шея, голова.
Книги. Вроде нельзя. Но особо не наказывают. Мне кажется, они через офицеров и попадают к нам в руки. Так что, читаю всё. От «Я разукрашу твоё личико, детка!» до «Соляриса».
Ещё у меня есть одно специфическое занятие на ночные смены: периодически пишу протоколы комсомольских собраний. Волею судеб я попал на «комсоргский» штат. Как повелось, не знаю, но рациональное зерно в этом есть. Молодой специалист пришёл на смену не только «дембелю», но и комсоргу «по совместительству». То есть старослужащий «агрессора» мне передавал вместе с комсомольскими делами. Николай сам через эту процедуру в своё время прошёл. Потом год секретарствовал. Теперь меня подготовил на своё место. На очередном собрании он отчитался, нового секретаря стали выбирать. Кандидатура одна. Принято единогласно. Через год я нового комсомольского лидера буду готовить. Вот такая преемственность. Ещё «автоматом» звание ефрейтора дают. Как идейному вожаку. Ну не издевательство ли?! Одно утешение: денежное довольствие больше. И вот строчишь за эти дополнительные три марки протоколы якобы проведённых собраний, выдумываешь речи выступающих. Всё «творческий» процесс, сочиняешь как-никак. Уж действительно:
Постыло <мне> и сочиненье.
Позвольте просто вам сказать:
Не продается вдохновенье,
Но можно рукопись продать.
Какие только мысли в голову ночью не лезут. Иногда даже рифмованные. Не токмо Великих, свои. В армии более сентиментальным становишься. Ходишь по своей «клетке» (кстати, окно с решёткой) и бормочешь всякое...
...трогательное...
Привычны короткие стрижки,
Здесь радость — из писем и снов.
Живут без девчонок мальчишки
Вдали от больших городов.
Мальчишки... Нет, всё же солдаты,
Мы служим в чужой стороне,
Не наши восходы-закаты,
Лишь грёзы о русской весне.
Реальность строга и жестока,
От мыслей опять не спалось,
И чудится в ветре с Востока
Мне запах любимых волос.
Пусть рвётся не только, где тонко,
Так верить нам хочется тут
Мадоннам в коротких юбчонках,
Девчонкам, которые ждут.
...будничное...
«Дневальный по роте обязан...»,
Обязан я много поверь,
Но сердцем с тобою я связан,
Особенно ночью, теперь.
Сейчас ты наверно в кровати,
Забыты и радость, и боль.
И только волос твоих пряди
На белой подушке, как смоль.
Быть может, сегодня приснится
Тебе твой далёкий солдат...
Нельзя ни на миг мне забыться:
Посты проверяет комбат.
...вообще странное...
Я устал... А ведь мне всего двадцать!
Разве это жизненный предел?
Как в самом себе мне разобраться?
Может, песню я ещё не спел?
Может двадцать лет напрасно прожил?
Лишь кому-то солнце закрывал.
Может быть, гулякою-прохожим
Чьё-то счастье, как цветок сорвал?
Повертел в руках и наземь бросил.
И ногой случайно наступил.
Ведь не знал я, что придёт и спросит
Время у меня: зачем ты жил?
...совсем лирическое...
Дорогая моя, что тебе написать
Про солдатские серые будни...
Что приходится рано вставать,
Что порою бывает мне трудно?
Как мне хочется всё рассказать,
Только пальцы выводят упрямо:
У меня всё нормально опять.
Чтоб спала ты спокойнее, мама.
«Пишу» в голове, проверяю на слух, «зачёркиваю» мысленно, подбираю новое. Пока не зазвучит. На мой взгляд. Тогда записываю в книжечку. Когда листочки кончаются, завожу новую. Переношу в неё то, что самому нравится, остальное сжигаю. За два года четыре таких костра развёл. Последней книжки чуть не лишился. Приятель взял переписать. А дежурный офицер отобрал. И первое, на что наткнулся, было:
Мы — солдаты. Мы так похожи
В униформе защитного цвета,
Но, поймите, мы люди тоже,
Как же можно забыть про это?
Крамола и упадочничество! И это пишет солдат Советской Армии! Ужас! Согласен, стихи так себе. Ну, не понравились, дело твоё. Забирать блокнот зачем? Как узнал от приятеля, пошёл разбираться. Постучался:
- Разрешите, товарищ капитан.
- Входите. По какому вопросу?
- Блокнот верните, пожалуйста. Личные вещи разрешено иметь.
- Ах, это ваш блокнот. И стихи тоже?
- Да, мои. Разве нельзя их писать солдату?
- Такие — нельзя! Что это у Вас: солдаты, как заключённые? Свободу им надо! Срок отбываете или Родине служите?
- Как же по одному стихотворению выводы делать? Мысли разные приходят. Вот и записал.
- А другие переписывают! Именно это! Неужели Вы не понимаете, что провоцируете негативное отношение к воинской службе?!
- Но ведь я только о том, что мы все разные. Что нельзя под одну гребёнку...
- Вот то-то и оно! Нельзя, видите ли! Можно! И нужно! Это — армия!
- У меня разные стихи...
- Хорошо. Я пролистаю всё. Если что-то понравится — верну блокнот. Свободны...
Через неделю капитан зашёл ко мне на штат и отдал мои записки. Слово офицера! Даже «процитировал»:
Как безжалостен времени бег,
Нам порою за ним не угнаться.
В ноябре, когда сыпался снег,
Миновало сынку восемнадцать.
Восемнадцать. Повестка. Вокзал.
Нервный гул суматохи прощальной.
Мой малыш, ты большим уже стал, —
Произносишь впервые печально.
Вспоминая всё это теперь,
На вопрос я пытаюсь ответить:
Не заметен для всех матерей
Тот момент, как взрослеют их дети?
Руку пожал. Пожелал «творческих успехов». Но чтобы пессимизма поменьше. И почему совсем патриотизма нет? Всё про девочек. Про дом. Про маму. Хотя последнее — правильно! Словом, пишите дальше. Жизнерадостности побольше. Весёлое что-нибудь.
Я прислушался. И как-то с приятелями написали юморную песню. Мелодию, да и основу, взяли у Высоцкого. «В заповедных и дремучих...». Нечисть и Броккен — всегда рядом. Прошлись по старшине, офицерам. Особенно зампотеху досталось. Народу показали. Всем понравилось. Какими-то неведомыми путями и до комсостава песенка долетела. Как рассказывали штабные водители... Маленькое уточнение: на горе только солдаты, то бишь мы, «безвылазно» живут. Ещё дежурные офицеры остаются на ночь. Остальные вниз, в Хальберштадт, каждый день спускаются. Там советский танковый полк. В его офицерском городке и проживают наши отцы-командиры. Только семейные. Холостяки в казарме на территории части. Тут же и водители, что командование возят, квартируют. Так вот, частенько вечерком к ним в комнату заглядывал зампотех, просил спеть про старшину. Который тоже на звон гитарный подходил. Слушал угрюмо. Заказчик, потешившись, обрывал песню:
- Хорош! Дальше неинтересно...
- А мне нравится, — оживлялся старшина — Как там... Зампотех на кунг взобрался, ну раскачивать его... Давай-давай!
Теперь зампотех хмурился, а старшина веселился вовсю. Затем дело доходило до остальных «героев». Здесь оба сходились во мнении, что песня просто замечательная.
«Признание» было выражено своеобразно: первый исполнитель и автор текста получили по наряду вне очереди. Ну, никак не угодишь. Грустно пишешь — тетрадку отбирают. Весело — картошку в наряде чистишь. Вот и пойми вас, товарищи офицеры.
Офицеры. Они тоже разные. Не буду каждого описывать. Кого-то любим, иного уважаем. А в большинстве — «служаки». И это вся оценка. Мы-то всяко умнее их. Так считается. Нами. Хихикаем втихомолку. Так что, вряд ли объективно получится. Но совсем не сказать...
Замполит, мой политический начальник. Редкий человек. Огромного роста. Крупный, как статуя командора. Ладонь — с две моих. Пальцы, ну не знаю... Каждый, как волосатая сарделька. Не совсем аппетитное сравнение. Это я просто чтобы размер можно было представить. Голос трубный такой, нутряной. Глаза, на удивление, маленькие. Глазки, я бы сказал. Но хитрющие! Форма ему будто мала. Длина-то точно. И фуражку надо бы на пару размеров больше. А то эта тюбетейкой висит на кудрях. Только козырёк, почти отвесный, чуть на лоб свисает. Когда в полк едем, он «парадку» одевает, но ботинки «неуставные», коричневого цвета. На обратной дороге, в сердцах, доверительно делится стычкой с начальником штаба полка:
«Он мне:
- Товарищ старший лейтенант, почему ботинки не по форме?
Я показываю своё копыто:
- Нет на складе моего размера.
Будто не слышит:
- Непорядок! В таком виде в расположении части... Надо было своевременно рапорт...
Не выдержал я:
- Да я, наконец, вчера с горы спустился! Уже месяц к жене, как к проститутке, только по ночам выбираюсь! И то не каждую... А при параде вот только к вам и являюсь. Два раза в год...
Еле отбился. Но рапорт пришлось написать. И объяснительную.»
В той же поездке, при пересадке в Лейпциге, приспичило ему фотоплёнку купить. Выскочили с вокзала, в прямой видимости ничего похожего на фотомагазин не наблюдается. Времени в обрез. Почти бегом, на удачу, по первой попавшейся улице. Замполит своими шажищами, сзади я вприпрыжку. Рассекаем толпу. Он мне через плечо своим басом:
- И ведь ни одна б... не подскажет где плёнку купить!
- Вам на первом перекрёстке налево, и через два дома, по нечётной стороне...
Это приличная с виду тётка, что вспугнутой перепёлкой выпорхнула из-под замполитовского ботинка, обернулась и выдала дрожащим голосом нужную справку. Везде наши люди! Ведь, кажется, за годы службы надо с этим смириться. И за речью следить. Но не получается. Вот и на экскурсии в замке Вернигероде тоже казус случился. Ходим мы за гидом, девочкой совсем молоденькой, что на немецком языке жизнь местных графьёв описывает. Наш переводчик нам транслирует. Всё шикарно. Заходим в спальню. Замполит долго недоумённо разглядывал поверх наших голов кровать несуразную. Уж больно короткая. Только сидя и поместишься. Любопытно ему стало. Наклонился к ближайшему бойцу и шёпотом, как мог тихо, спросил про интимное:
- А где же они …?
Надо сказать, что шепоток замполитовский, как в пустую бочку филин гукнул. Мы все вопрос услышали. Ответила только экскурсовод. По-русски:
- Для этого у них была «беседка любви». Мы её позже осмотрим.
Оказалось, полька она. Здесь на практике. В языке практикуется. Ну и тренировалась бы на немцах. Нас-то зачем дурачить? Могла и в русском поупражняться. Не пришлось бы замполиту краснеть.
Взводные. Я только о последнем скажу. Это когда наш призыв уже «дедами» стал. Прислали офицерское пополнение. Новёхонькие, сразу после училища. Как комсорг, ставлю их на учёт. Открываю комсомольский билет нашего «летёхи» и удивлённо читаю: такой-то, год рождения 1953, 10 ноября. Вот ведь как! Полное совпадение! Стоим друг против друга. Он весь подтянутый, форма «с иголочки». Причёска аккуратная. Прямо картинка с обложки журнала «Советский воин»! По две блестящих звёздочки на погонах. Уже женат. Вот и её билет. Тоже комсомолка. Значит, будет на учёте в нашей ротной «ячейке». Симпатичная. Да, лейтенант, вон ты сколько успел в свои годы: училище закончил, женился, взвод принял. А я… В застиранной «хабэшке», воротничок расстёгнут, ремешок ослаблен, бляха на … ну ниже талии, на мятых погонах засаленная ефрейторская лычка; впереди ещё пяток месяцев службы и «дембель». Что дальше? «Старт» на три года позднее.







… Да, грустно что-то. Только стоит ли жалеть? Разве армия ничего не дала тебе?! Как там избито-банальное? Армия — школа жизни? «Не учите меня жить!», — как говорила Эллочка Щукина. И всё-таки — школа. По крайней мере, для меня. Учителя? Так получилось, что на втором году нашей службы в роту прислали «годичников». Это те, кто после института или университета, где не было военной кафедры, призывались рядовыми на один год. В наш полк отобрали со знанием английского. Так сказать, переводчики. Мало ли понадобятся. Сначала прислали одного. Стас ленинградский педагогический, «Герцена», закончил. Преподаватель математики на английском языке. Потом ещё двоих. Вовченко (гибрид имени-фамилии) — киевский университет, учитель немецкого и английского. Валериан — из казанского, тоже гуманитарий. И совсем «экзотическая птица» — Володька из УДН. Да-да, из Университета Дружбы Народов. Филолог по образованию. Пижон по жизни. Вот мои армейские учителя. Подробностями утомлять не буду. Так, несколько зарисовок...
...Вовченко даёт мне урок стенографии. Одновременно показывая, как надо брать интервью. Я уже знаю, кто есть «интервьюер» и как правильно выговаривать «интервьюируемый»! Это для стенгазет. Их у нас уже две. Раньше-то был один «Боевой листок». К праздникам в основном. Теперь раз в месяц серьёзная, «парадная» газета. Естественно, называется «Эфир». Минимум на три темы. Передовица, как полагается. Основная тема, к её написанию даже офицеров привлекаем. И, наконец, «изюминка»: статья о лучшем солдате по итогам месяца. Форма подачи всегда новая. В этот раз интервьюируем разных людей, от командира до «салаги» взвода связи, о лучшем радисте. Можете не верить, но каждый старается попасть в газету. Герои рубрики потом ходят за замполитом, клянчат «свой» номер. Ну, хотя бы вырезку. Я учусь...
...Второй наш «печатный» орган не имеет в правом верхнем углу обязательного клише «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Вместо него там ведьма, летящая на метле. А название простое: «Мираж». Действительно, появляется он «неожиданно». Как «броккенский призрак». И исчезает внезапно. Ну как, внезапно... Чаще всего дежурный офицер снимает. «На всякий случай, от греха подальше». Но мне думается, чтобы почитать в спокойной обстановке. Да эмоции не сдерживать. Газета-то юмористическая. С «подколами». На грани, так сказать. Одна постоянная рубрика «Баязитов рассказывает...» чего стоит! Есть такой «кадр», из водителей. Он вечно в какие-то ситуации попадает, чаще всего с земляком-зампотехом. И за одну сигаретку такое выдаст! «Земеля» его, прочитав, порой по всей позиции за ним гоняется. Зато в следующем номере уже «отчёт о гонке с преследованием». Словом, «жёлтая пресса». Здесь король Володька! Даром, что филолог. Формой владеет! Хочешь — новелла типа «старина Хэм». Хочешь — баллада готическая. Зощенко — пожалуйста! Детектив желаете? Avec plaisir! Сленг у него — просто отскочи! «Шеф-повар» высшего разряда! Что угодно «приготовит»: солдатские байки, мистика (как на Броккене без неё), последние сплетни. И под таким «соусом» подаст! «Мираж» не запрещают. Но и долго «маячить» не дают. Я учусь...
«...эта боль в колене оставлена мне на память одной очаровательной ведьмой, с которой я близко познакомился в тысяча (каком-то там) году в Броккенских горах...», — бормочет Валериан, рисуя ведьмочку для очередного «Миража».
- О чём это ты? — интересуюсь я.
- Да Булгакова вспомнил. Вот уж не думал, что на Лысой горе служить буду.
- Кого?
- А... Извини... Откуда тебе?
- Я вспомнил! У Маяковского в «Клопе» есть. Вроде забытый писатель, анахронизм.
- Сам ты!.. Будет возможность, прочитай «Мастера и Маргариту». Тогда и поговорим. Если встретимся.
- А ты читал?
- Да. Сначала в журнале, потом... Неважно! Читал.
- Расскажи...
- Это надо самому читать...
Валериан возвращается к рисунку. Ворчит недовольно: «Забытый писатель...». Я учусь...
...Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далёко, далёко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф...
Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь на влаге широких озер.
Стас мерно раскачивается на табуретке в ритме стиха, прикрыв глаза мохнатыми ресницами. Голос с лёгкой хрипотцой кладёт слова, как сочные мазки на холст полуденного марева; рисует мне дивную картину, что почти реально переливается за окном.
И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав.
Ты плачешь? Послушай... далёко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
Несколько мгновений я жду продолжения сказки. Всё? Невольно встряхиваю головой. Тенью испуганно метнулась влево гибкая пятнистая шея в окне. И снова за решёткой только зелёные макушки гор да брошенная французская РЛС. Завороженно выдыхаю:
- Кто?
- Николай Гумилёв. Менее известный, чем его жена, Анна Горенко.
- А она кто?
- Ахматова...
- А... Кажется в школе проходили.
- Вряд ли. «Проходят» Маяковского да Есенина.
- Про Блока забыл.
- Ну, Блок. А ведь это «серебряный век» нашей поэзии. Ахматова, Цветаева. Гумилёв, Мандельштам. Заболоцкий... В пятьдесят лет писал:
Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!
- Заболоцкий, тот, что «Слово о полку Игореве»? — встревает грамотный филолог.
- Да, переводил он с древнерусского, — отмахивается Стас, и продолжает, — «Креолка» Багрицкого:
Шуршит широкий плащ
Из золотистой ткани...
Я робко перебиваю:
- Ты неправильно читаешь. Мне кажется надо так: «Ш-ш-шур- ш-ш-шит ш-ш-широкий плащ-щ-щ-щ»! Как волна набегает на берег и откатывается...
- Молодец! Есть у тебя вкус. Но его развивать надо.
Я учусь... Учусь слушать. Учусь мыслить. Учусь излагать. Вот такое кино...





… К чему никак не привыкнешь в Германии, так это к тому, что просыпаешься, а в городе немцы. Хотя за два года службы и видел их всего несколько раз. Увольнительных нам не положено. Им на нашей территории делать нечего. Разве что на учениях, когда выезжаем в «заданный район», бывают встречи.
В Торгау, когда полк по тревоге подымали, учебная рота выезжала первой. Потому как, мы — регулировщики. У нас даже форма специальная: черный комбинезон с курткой без знаков войсковой принадлежности, зато с катафотами на груди и спине; белая каска с красной звездой; на левом рукаве — красная повязка с чёрной буквой Р в белом круге, на «полицайскую» из военных фильмов похожа. Палочка полосатая, как же без неё. Вот в таком виде выставляли нас на пути следования колонны. Чтобы когда полк пойдёт, перекрывать движение «аборигенам».
Мой первый пост на железнодорожном переезде был. Перед въездом в небольшой городишко. Притормозил чуть «Газон». И под напутственную команду «Пошёл!», я мешком плюхнулся через борт на асфальт. Отряхнулся. Осмотрелся. Жители мирно спят. Улочка приглушённо освещена. Никого. Справа, в темноте собака залаяла. Хуторок там, что ли? Хотя, откуда хутора в Германии? Переезд с автоматическим шлагбаумом. Зачем я здесь нужен? Немецкий эшелон останавливать, когда «наши» придут?
Мысли прерывает ощущение, что по правому бедру прямо в сапог течёт нечто горячее. Хватился за подсумок. Мокрый! Тряхнул — нежный звон стекла. Едри твою! Наш ротный прапорщик заботу о солдатиках проявил. Мол, надо ребятушкам термосы купить. Ведь декабрь на дворе, каково им стоять на морозце-то будет? Сухой паёк горло дерёт. А так, он (солдат), родимый, горячего чайку хлебнёт, глядишь — и весело бойцу! Уболтал таки ротного. Купили нам термосы. Китайские! Даже специальные подсумки выдали. Накануне «внезапной» тревоги прапор лично чай залил. Всё здорово! Одного он не учёл: уж больно колбы хрупкие оказались. Первые потери понесли и первые маты понеслись ещё при погрузке. Чуть кто неловко запрыгнул, подсумок маятником качнулся и хрясть о борт. Дзинь! Каюк термосу! Весь чай — на штанах...
Мне на первом этапе повезло. Но «недолго музыка играла»... Вот, стою на морозе, с мокрой штаниной, и вытряхиваю стекло из бесполезного термоса. Матерюсь негромко. Всё занятие. Опять же не так жутко. Тишина уж больно на мозги давит. Хоть бы поезд какой прошёл! На месте стоять холодно. Присесть некуда. Даже если было, так всё равно не стал бы. Холодно. Шлёпаю строевым по жёлтому «плацу», что свет на переезде у ночи отвоевал. Пялюсь в темноту: не видать ли Красной Армии? Светает. Петух где-то побудку прокричал. Вроде жизнь закопошилась. Только людей пока не видать. Машин тоже. Эй, немчура! Русские идут! Ну, скоро должны подойти. А пока я один воин. Не в поле, на переезде. Ага, по шоссе велосипедист катит. Значит, не почудилось мне ночью. Стоит недалече, на отшибе, домик одинокий с двором огороженным. И собака тявкает. Только «камрад» поближе подъехал, звоночек зазвенел, шлагбаум опустился. Что вы думаете? Этот немец остановился, слез с велосипеда, дисциплинированно ждёт. Поезда ещё и не видать, и не слыхать. Сто раз бы успел проскочить! На «велике»-то. Нет, стоит! Меня разглядывает. Я его тоже. Как-никак, первый «фриц» так близко. Он по возрасту моему отцу ровесник. Даже постарше. Одет простенько. Можно сказать, бедновато. Лицо сухое, морщинистое. Внимательно так на меня смотрит. Без улыбки. Вроде что соображает. Наконец кричит мне через дорогу:
- Колодно, ётвомат?
- Холодно, — отвечаю, — Но не очень.
- Нихт ферштейн.
- Ну как объяснить? — невольно начинаю говорить громко, как с глухим, — Я с Мурманска. Север. Вот там холода!
- Розумем... Сибир. Дупа волова, — неожиданно переходит на польский и снова на немецкий, — Их вар Сибир, арш. Фёрцих дрите, зибненд фёрзихстен. Неволи, пся крев. Плен, ётвомат.
- Понял. В плену был? С сорок третьего по сорок седьмой, правильно? В Сибири, так?
- Яа... Ду — Москау?
- Нихт. Говорю же: Мурманск! Это Север. А ты — здешний? Ду — хиэ?
- Их — полак. Дойче полак. Шлизьен. Силезия.
Содержательная беседа. Ничего не скажешь. Главное — поняли друг друга. Почти. Тут и поезд подоспел, просвистел на всех парах. Мой немецкий поляк (или польский немец) садится в седло. Я набираюсь храбрости:
- Камрад! Айн сигаретен, битте!
- Их… трубка... тютон... табак...
- Ну, извини.
Не то чтобы нет у меня сигарет. Просто цивильной захотелось. Может и не гоже «победителю» у «побеждённого» курево стрелять...
Стою дальше. Не видать Красной Армии... Это сколько же я здесь торчу? Часов-то нет. Давай прикинем. Тревога была внезапно, как обещали, в два часа ночи. Стартовали мы пусть в два тридцать. До переезда, ну час. А сейчас где-то девять-десять. Вот и считай... Ладно, займёмся строевой! Может, кто в окошко посмотрит, а тут русский солдат браво марширует! О, мой «пленный» назад катит. Ишь, затарился! Какие сумки полные на руле висят! Остановился, не доезжая переезда, развернулся и снова исчез в городке.
Минут через десять опять показался. Теперь уже прямиком ко мне подъехал. Достаёт из пакета … «чекушку». Мне протягивает. Наша, «Столичная». Я ломаться не стал. Сковырнул пробку, ноготком половинку наметил. А благодетель мой (или провокатор) себе вторую достаёт. Ладно, смотрите, «немецкие гады», как пьёт русский солдат! Крутанул бутылочку и вылил зараз в горло. На удивление, легко пошла! Бульк... И тару сдавать можно. Собутыльник одобрительно палец поднял. Признал за русского. Сам-то неспеша отхлёбывает из своей, по глоточку. Всё молча делаем. Только я дежурное «данке» на выдохе бросил. Немец мне следующий бутылёк протягивает. Я жестами показываю, мол на службе как-никак. Тогда он, словно фокусник, извлекает из своего волшебного пакета аппетитную горячую булочку, вскрытую как створки раковины. Внутри не жемчужина какая-то, а гораздо более ценное (для меня в тот момент): пухленькая сарделька! Она только что из кипятка, потому пахнет умопомрачительно. Шкурка её лопнула неровно по всей длине и эту трещинку кто-то заботливо замазал горчицей. Искушает?! Хорошо, будем считать это «контрибуцией».
Дальше мы не торопясь пьём «Столичную». Я жую. А он рассказывает. Понимаю мало, в основном маты. Родные и польские. В целом ясно, что война и ему горя отмерила. Душевно общаемся. Немец обо всём позаботился: жевательную резинку мне суёт. Дескать, чтобы «официрен» не унюхали. На прощанье долго жмёт руку, ругает Гитлера, фашистов и войну вообще. Искренне, с душой. В последний момент вспоминает и достаёт из кармана пачку сигарет. Я благодарно машу вслед. Вижу вдалеке, ему навстречу, движется колонна нашего полка. Занимаю пост у переезда и молю Бога, чтобы поезд не пошёл. Мне так и не объяснили, что в таком случае делать...
С молодыми немцами совсем по-другому. Так и норовят проверить «на прочность». Вот, например, была у нас пересадка в Халле. Из полка возвращались, с отчётно-перевыборного комсомольского собрания. Был у меня такой плюс, как секретаря роты: периодически в Торгау выезжать на полковые мероприятия. С парой «активистов». Ехали местными поездами. С сопровождающим, замполитом или просто офицером. Так вот, сидим поздним вечером на вокзале, ждём свой поезд. На другом конце зала — ресторан. Подъехала компания молодых немцев и все в кабак. Кроме одного. Как оказалось, он за водителя у них. Потому пить нельзя. Стоит, покуривает. На нас поглядывает. Подошёл. Покачивается с пятки на носок. Смотрит вызывающе водянистыми глазами. Подбородок острый вперёд. Сигарета в тонких губах пижонски свисает. Начал вежливо:
- Гутен абен...
- Гутен... Добрый вечер.
- Русиш? Зольдатен?
- Не видишь, что ли? Русиш, русиш.
- Мейн фатер... Ленинград... русиш зольдатен... та-та-та!
И по нам из воображаемого «шмайсера» от бедра, слева направо, «очередью». Мне зябко стало. Мозг, как в тумане. Шагнул навстречу, впился глаза в глаза. Медленно так, сквозь зубы, чуть заикаясь:
- М-мой отец … К-кёнигсберг … дойче … солдатен … та-та-та!
«Прошил» его грудь наискосок из ППШ невидимого. Ребята рядом встали. Офицер, из того молодого пополнения, вскочил встревожено. Но парень вдруг заулыбался, руку протянул. Мы пожали по очереди. А ладони-то у всех влажные! Немец пачку достал. Мол, «курите ребята, я вам друг». Мы — «алаверды»: нашей «Гуцульской» тютюней его угостили. Он затянулся доверчиво, сразу согнулся в кашле. Еле отдышался, слёзы вытирает. Тоже мне, вояка! А туда же... Ободряюще хлопаю «камрада» по спине. Тут и его компания вывалилась из ресторана. На прощанье долго жмёт руку, ругает Гитлера, фашистов и войну вообще. Заучено, как стихотворение вызубрил. Да, нашему поколению ещё привыкать надо, что теперь «Всегда мы вместе, всегда мы вместе, ГДР и Советский Союз!»
Как говорится, братья по оружию. Двоюродные. Они и служат меньше. И форма у них «модявее». Хоть и мышиного цвета. И причёски стильные. И вольностей больше.
Были мы в гостях в одной немецкой части. Такие встречи «дружбой» называют. Мы — комсомольский актив. В нашем полку только выборы прошли. Ну, семинары всякие. Концерт. А в последний вечер поехали на «дружбу»; посмотреть, как у немцев такие мероприятия проходят. Нас человек десять «свежеиспечённых» комсоргов, во главе с капитаном, ответственным за комсомол. Поражает всё! И то, что в фойе буфет работает; даже, скорее бар; что пожелаешь: лимонад, пиво, водка, шнапс; солдаты платят, бармен наливает. У нас попробуй такое открой! И то, что в зале столы составлены прямоугольным каре; три стороны его — для участников; за короткой четвёртой — президиум; докладчик отчитывается, остальные пиво пьют и курят; так и голосуют, чуть ли не кружками. А уж совсем нас добили, когда собрание кончилось и «культурная» часть началась. Каре разобрали на множество маленьких, как в ресторане, столиков. Официанты появились, конечно, из солдат. У них тоже наряды, видать, существуют. На сцене ансамбль аппаратуру настраивает. Апофеоз! Девушки в зале появились! Как потом вызнали, ученицы выпускных классов подшефной школы. У немцев глупые улыбочки. Что о нас-то говорить? Я, например, месяцев семь на своей горе просто штатских живьём не видел, где уж там женский пол! Наш капитан заволновался, суетливо шёпотом стал инструктировать: смотрите, чтоб ни-ни... А мы что? Нам даже наливать не надо. И так уже хорошо!
Тут немецкий «генералитет» подвалил. Ласково нас за два столика сажают. Официанты мгновенно по «гроссовской» бутылке водки каждой компании подносят. Ну, пиво, бутерброды. Капитан тоскливо протестует: мол, мы не заказывали. «Дойче официрен» ему объясняют: всё «согласно законов гостеприимства». И под белы рученьки повели его в уголок, где для них «поляна» накрыта. Только успел напоследок прошипеть в нашу сторону: смотрите, чтоб ни-ни... А мы что? Угощают же!
Гитары рванули для разгона «Can't Buy Me Love». Немчура засвистела, захлопала. Классно пацаны «лабают»! Особенно под водочку хорошо идёт. Площадка для танцев пока пустует. Со сцены — «Paint It Black»! Вообще круто! Начинаем подпевать:
Ты говоришь мне, что люблю я чёрный цвет,
в картине этой красок правда больше нет.
Но ты пойми, когда её я рисовал...
Сначала робко. Потом вполголоса. Наконец, как у себя на танцах.
Сперва любовь прошла
Остался только сон,
Тоска сжимает сердце
Мрачною рукой...
Нет, это дело надо перекурить! Вываливаемся в фойе, достаём свой «горлодёр». Переводим дух. Сколько воспоминаний нахлынуло. «И каждый думал о своём...» По глазам повлажневшим видно. Или просто дым едкий щипет...
«Зольдатен» дружественной армии на правах хозяев к барной стойке зовут. Мы отмахиваемся: у нас даже «фенишек» (так мы их мелочь называем) в карманах нет. Те показывают, что угостить хотят. Им что, аттракцион бесплатный: смотреть, как русский солдат водку залпом пьёт? «Судьбу человека» часто показывают? Ладно, мы вам покажем! Наливай, «Ганс»! Только и вы, ребята, с нами. Тоже по полному стакану. Наперегонки! Слабо?! На «слабо» дураки ловятся. И эти тоже. Встали пять на пять. Мы локти подняли, параллельно полу. Они неуверенно улыбаются, копировать жесты пытаются. Как по команде: выдох, бульк, хлоп стаканчики об стойку, носом втянули воздух, крякнули хором. А немцы ещё давятся! Приятели их хохочут, нам аплодируют. Короче, тренируйтесь, камрады! Мы тем временем в зал. Оттуда первые аккорды «Michelle» доносятся. Мой знакомый тёзка по «учебке», такой же «горец», только с юга, предлагает «фройлян» на танец пригласить. Я скептически оглядываю его угреватую губастую физиономию с мясистым носом и кустистыми бровями. Себя не вижу, но знаю: далеко не Ален Делон. Хотя девушки тоже не Стефания Сандрелли. Типичные «Гретхен». Провожу рукой по влажному «ёжику» фирменной солдатской причёски...
- А, пошли! Вон тех «кадрить» будем. Моя — в белом платьице, согласен?
Тёзка первым каблуками щёлкнул перед девчушкой ему понравившейся. Та перепугалась: глаза заметались, у подруг защиты ищут. «Моя» её ногой двинула, что-то одними губами приказала. Послушалась бедная «фройлян», встала нетвёрдо и пошла обречённо за «руссиш зольдатен». Мы с голубоглазой — следом. Положила мне руки на погоны. Я её обнял, как полагается: левой рукой — за талию, правой — чуть ниже лопаток. Расстояние — «пионерское», ну почти. Ладони уже больше года ни к чему тоньше ха/бэ гимнастёрки не прикасались. А тут... Что-то воздушное, нежное. Даже тепло гладкой девичьей кожи ощущаю. Вдобавок левый мизинец на резиночку наткнулся, пальцы правой руки — на две малюсеньких пуговки. Воображение обострённое быстро всё дорисовало. Чувствую, медленно краснею. И пот прошиб, от макушки стриженой до носков в форменных ботинках. Главное, ладони вспотели. Ну, думаю, картина будет, когда танец кончится. Я руки уберу, а на белом платьице две грязных пятерни мои отпечатались. Песня-то какая длинная! Раньше наоборот казалось. Только прижмёшь, уже отпускать. Теперь же мучение одно. Вроде, последние аккорды:
I will say the only words I know
That you'll understand, My Michelle...
Как же, найдёшь тут слова, чтобы объяснить отважной девочке про испорченное платье. Поймёт ли меня «фройлян Мишель»? Уф! Отклеились ладони. Пока на место провожал, спину партнёрши разглядывал. Нет, мою я руки! И хорошо мою! Ибо чистота... Всё нормально с платьем! Только смялось чуток в двух местах. Спасибо за танец, милая! Век буду помнить!





…Хватит о девках. Не до них. «Дембель» скоро! Столько ещё дел надо переделать! Тем, кто весной в запас уходит, легче: только «парадку» да фуражку подготовить надо. Они и так почти ненадёванные в каптёрке висят. А вот нам, осенним... Парадную форму — понятно. Потом шинель. Хотя мы их редко одеваем, но за два года вид товарный потерян: материал плотный стал, что твой валенок. Значит, «вычесать» надо как следует, взбить ворс. Мой напарник, невысокий и пухленький, так расстарался, что на Чебурашку стал в ней похож. Да, чуть не забыл: шинелку ещё укоротить не мешало бы. Я свою одел, наклонился, отметил чуть ниже колена, снял, отрезал, примерил. Ёлы-палы! У меня какое-то полу-пальто получилось. Недаром говорят: семь раз отмерь... Сообразительные товарищи подсказали выход: ты пришей полоску «на живую нитку», а за воротами оторвёшь. Многие так делали. Что там дальше? Шапка. Вот она-то точно износилась. Бензинчиком почистил, вроде цвет «кремлёвских елей» вернулся. Теперь форма её. Сейчас шапка больше воронье гнездо напоминает. Но если каждую свободную минуту или на политзанятиях формовать её пальцами, то можно добиться, что будет выглядеть аккуратным кирпичиком. Ремешок мы намастичим и прогладим. Бляху иголочкой отполируем; «молодых» можно привлечь; чем не занятие, чтобы не уснуть на боевом дежурстве; окончательный блеск пастой ГОИ наведём. Остальное — по мелочи. Пластиковые вставки в погоны. Каблуки подрезать «на конус». Набойки — обязательно! Брюки «скосить» внизу, чтобы отдалённо клёш напоминали. Из внешнего вида, вроде всё. Главное — «дембельский» альбом. «Воспоминания о моём пребывании в ГДР». Это такая тиснёная надпись на нём. Каждый оформление сам выбирает. Чаще всего на листах кальки тушью всякие картинки с танками, ракетами и прочей атрибутикой рисуют. Ну как, рисуют... Набор картинок из призыва в призыв передаётся. Дальше под кальку подложи и только обводи. Правда, терпение и аккуратность требуются. Вовченко и Валериан — «настоящие» художники — нарасхват. Новые «шедевры» из армейской жизни создают. Я проще решил. На левой стороне открытка с видом «Неметчины» и фотка бойца из нашего призыва. Справа, на кальке, его рукой адрес домашний и ФИО написаны, да пожелание в пару строк. На самом правом листе — фотографии, как у всех. Осталось чемодан приобрести и подарками набить. Что-то себе из шмоток прикупить. Мы же получаем денежное довольствие. Причём, в «их» валюте. Тратить особо не на что. Паста зубная да мыло. Продуктовой лавки на горе нет. Вообще никакого магазина нет. Ближе к Приказу привезут автолавку, чтобы «деды» затарились. Иногда водители штабные что прикупят в Хальберштадте , если попросить. И офицеры тоже могут помочь. Короче, за всеми этими заботами, глядишь и «ДЕМБЕЛЬ».
Боевое дежурство обыденным делом стало. Своих «подопечных» по голосам узнаёшь. Кто сегодня дежурит. Некоторых даже по именам знаешь. Им тоже по ночам скучно. Начинают просто «базарить», знакомятся. Ты, вроде, в беседе участвуешь. Только слова тебе не давали.
...Сегодня ночь дождливая, ветреная. Ставни снаружи закрыты, светомаскировку соблюдаем — окна-то на Запад. Рама открыта, и к ровному шипению эфира примешивается плотный шум ливня. Всё так усыпляюще... Хорошо, Вовченко заглянул. Сидим, разговариваем «за жизнь».
Зуммер вызова прозвучал совсем буднично. Я даже телефоны не стал поправлять, так и болтаются на шее. Разве что, беседу мы прервали. Прислушались оба. Вот дежурные дивизионов сонно, недовольно ответили штабному, что здесь они, никуда не делись. Его торжественно-взволнованный голос разом привёл в чувство всех нас, слушающих по обе стороны границы:
- Stand by! Stand by! Stand by for exercise «Crow by prepare» flash message!
Ничего себе! Это же!.. Пару месяцев назад разговор записал, из которого сделал вывод, что новое название главных учений с вороном или вороной будет связано. Неужели оно? По срокам — самое время. Что медлишь, «агрессор» хренов! Готовы мы. Я сразу оба магнитофона включил, для страховки: вдруг, что с лентой случится. Листочек пододвинул, карандаш сжал. Вовченко надо мной склонился. Ну же, давай!
- ZULU QUEBEC ZERO SIX FIVE ROMEO HOTEL WHISKY KILO
Exercise «Crow by prepare» flash message.
Message follows:
Пошло бухштабирование. С ним я потом разберусь! Телефоны Вовченко скинул, тот сразу записывать стал. Тоже на листочке. В журнале позже оформим. Главное — «шапку» радиограммы в штаб полка передать! Понёсся по пустынному коридору. Мысль свербит: может, сегодня первыми будем?! В такую погоду по «тропосферке», где всегда раньше, может вообще сигнал не пройти. Ворвался на КП:
- Товарищ капитан! «Crow by prepare»! Вот!
Заспанный планшетист уже по ЗАСовской линии в полк звонит, офицеру трубку передаёт. Тот чётко рапортует, диктует с моего листочка. Что-то слушает и, улыбаясь довольно, поворачивается ко мне:
- Дежурный по КП полка благодарит за службу! Наша рота первой учения взяла! Товарищ майор фамилию запрашивает.
И тут до меня доходит... Первыми! Значит, отпуск полагается. Десять дней, без дороги! Но мне-то зачем? Через месяц совсем домой. Вот «непруха»! А будь не моя смена... Глядя на капитана, отчеканил:
- Радиограмму принял рядовой Горбунов!
Дежурный бодро начинает говорить в трубку, сбивается... Быстрый пытливый взгляд на меня. Что-то сообразил и уверенно закончил фразу:
- … рядовой Горбунов. Понял, товарищ майор. Да, представление подготовим. Служу Советскому Союзу!
Капитан кладёт трубку. Добродушно на меня смотрит:
- Вот так-то... Наша рота отличилась! Молодец! На отпуск будем подавать. Можете идти … ефрейтор!
Дело сделано. Напряг отпустил. Вяло тащусь обратно на «штат». Резко распахнувшаяся соседняя дверь сильно хлопает по плечу. Мимо пролетает «коллега». Не буду останавливать. На КП узнает, что зря спешил.
Вовченко встречает вопросом:
- Ну?
- Первые.
- Я тут всё записал. Проверишь?
- Спасибо, покурю и займусь.
Привожу бумаги в порядок. Сверяясь с магнитофоном, записываю радиограмму в журнал. Заполняю полным текстом бланк, прошу переводчика дежурному передать. Он уходит, я остаюсь один. Покуриваю, прислушиваюсь к эфиру. Пока активности не наблюдается. Можно только представить, как сейчас там, на западе, тревога вырвала «штатников» из-под одеял. Разворачивают они спешно свои комплексы. Что людям неймётся? Спали бы себе. О, кажется, смена пришла. Точно. Сейчас инструктаж и по «штатам». А мы — в казарму. Что-то шумно у них там сегодня. Вон «лось» какой-то растопался! Бежит, что ли?
В комнату влетает запыхавшийся Паша, сменщик мой. Во всех смыслах: сегодня меняет; стажируется у меня; комсоргом будет. Вид у парня ошалелый. Даже слёзы на щеках.
- Я в строю. А дежурный говорит, что учения начались и я их первым взял! А я вот, в строю стою! Все на меня смотрят. «Старлей» сказал: на отпуск подадут! И опять мою фамилию назвал! Я стою, ничего не понимаю! Все тоже глазами хлопают! Ты?! Мне?! То есть, меня...
Слушаю его и тоже глупо улыбаюсь. Приятно, чёрт возьми, хорошие дела совершать! Но ведь если подумать, что тут такого? Мне этот отпуск всё равно не светит. А парню — в радость. Редко такое выпадает, чтобы через год службы в Союз съездить. Мне вот не довелось...
...И что это мешает мне сидеть нормально? Будто под правой частью седалища на табуретке камушек лежит. Несколько раз проверял, нет там ничего. Надо будет в медпункт заглянуть после смены. Почти год, как у нас свой «доктор» появился. Ну, может, не совсем «свой». По правде, он ветеринарный техникум закончил. Но, как говорил Владимир Владимирович: «каждый из нас по-своему лошадь». Так что, пойду, покажу-ка коновалу мой круп.
- Поздравляю! Думаю, это карбункул.
- Сколько каратов?
- Чего?
- «Голубой карбункул», Шерлок Холмс. Но я ничего не глотал.
- Тоже мне, эрудит. Это нарыв такой, внутренний. Нанесу-ка я тебе йодную сетку. Вдруг рассосётся.
Судя по моим ощущениям, эта сетка вполне может сгодиться для игры в «Крестики-нолики». К утру моя ирония съёжилась. Зато «драгоценность» выросла до размеров бриллианта «Орлов». Причём, как в насмешку над медициной, выперла она точно в центральной клетке «магического» рисунка нашего фельдшера. Сидя, я отдалённо напоминаю Пизанскую башню. До «дембеля» осталось дней десять. Приковылял к ротному. Так и так. Поверил, даже штаны не пришлось снимать. Распорядился вниз, с офицерами, отправить.
Дальше всё не особо интересно. Поутру нарыв лопнул. Пришлось топать прямо в кальсонах и рубахе в медсанчасть дружественных танкистов. Только сапоги ещё и ватник на плечах. Такой вид уж очень шокировал какого-то молодого лейтенанта, когда я мимо построенного им взвода невозмутимо продефилировал. А как, спрашивается, честь отдавать, ежели головного убора нет и погон на бушлате всего один? Да и кальсоны опять же. «Летёха» уже воздуха набрал, чтобы рявкнуть на меня; тут сержант, из «старожилов», посоветовал не связываться; мол, «локаторщик» это; что с них возьмёшь, одичали у себя на горе. Больше по дороге меня никто не трогал. Только смотрели ошарашено вслед на кальсоны, что из-под бушлата видны, с эдаким пятном красно-жёлтым. Медики на стол положили, что-то резали пониже спины, тискали, выдавливали что-то... А я лежал во всём этом и с тоской думал: сегодня мне 21 год исполнился. Был бы я «дома», Лёва (повар наш) картошечки бы мне пожарил. Котлетку бы персональную слепил. И «масло» двойное, как полагается. Вместо такого великолепия, «а теперь я в медсанбате, на кровати, весь в бинтах». Кстати, а как меня бинтовать будут? Спросил «сестричек». На самом деле, мужики они. Просто раз уж медсанбат... Оказалось — элементарно: на клей нашлёпку какую-то посадили и всё. Завтра на перевязку пожалуйте.
Эту экзекуцию я запомню надолго. Сначала клей пытались растворить … бензином. Текучий он, зараза. Жжёт неимоверно. Оказалось, присказка. Сказка началась, когда эту «повязку» отрывать начали. Слово «эпиляция» я тогда не знал, но женщин с тех пор уважаю. Меня на это и за деньги не подпишешь. А они ещё и доплачивают за такие муки.
Не будем о грустном. Через пару процедур вернулся я на гору. Пока ещё с нашлёпкой на заду. В полку показаться надо будет. Ведь нам уже пора...
Прощайте, ребята! Прощайте, ребята!
Разлука, как жизнь на планете, стара.
Два года носили мы званье солдата,
И вот расставаться пришла нам пора.
Прощание с Броккеном. Транзитом через Торгау, через полк. Снова пересыльный пункт во Франкфурте-на-Одере. Только в Союз не поездом, а самолётом. Загнали в десантные «Антеи». Покемарили на металлических лавках, вот мы и в «Шереметьево-2». Международный аэропорт! Как-никак, из-за границы прибыли. Соответственно, вход на родную землю через таможню. Построили нас в большом зале буквой «П». По центру — пустые столы. Вышли таможенники, человека три. Франтоватые такие. Спокойные, уверенные. У одного грива под фуражкой, как у певца Захарова. Он-то и обратился к строю:
- Вот столы. Мы сейчас уйдём минут на пятнадцать, а вы всё незаконное на них выложите. Ножи охотничьи, пистолеты-зажигалки, порнографию и так далее... Мы не будем дознаваться, чьё это.
И действительно, ушли. Никто не дрогнул, к столам не подошёл. Стоим молча, ждём: что дальше будет. Оказалось, ничего страшного. Поначалу. Ну, вернулись они. Посмотрели удивлённо на пустые по-прежнему столы. Потом на нас, укоризненно. Старший пожал плечами:
- Ладно... На нет и суда нет. Вот ты, ты... И ещё ты. С вещами подойдите к столам.
Как он их выбрал? Вроде наугад пальцем тыкал. Но ведь у всех троих и нож нашёлся, и зажигалки «не того калибра». Увели горемык. А инспектор снова за своё:
- Даём ещё пятнадцать минут.
Тут уже народ побежал сдаваться. Кучки солидные образовались. Только самые хитрые решили подождать, может на этом всё и успокоится? Снова таможенники появились. Оценили объём сданной контрабанды. Опять не понравилось:
- Что вы и себя, и нас задерживаете? Ты, ты и ты — чемоданы к досмотру.
Попались хитрецы! Как вычислил?! Толпа даже уважением прониклась. Только ещё время дали, остатки запрещённого вмиг из багажа на столы перекочевали. Возвращаются инспекторы, с ними пожилой такой, видно выше всех по званию.
Старичок близоруко щурится на кучку ножей, пистолетов-зажигалок, игральных карт с красотками голыми. Хмыкает удовлетворённо. Вдруг замирает, что-то заметив. Поднимает на нас удивлённые глаза.
- Сынки, чьё это? Выйди, ничего не будет! Я только посмотреть хочу на того, кто в двадцать лет без этого с девкой не справится …
Брезгливо так подымает флакончик «Кантариса». В нашей среде его почему-то «Кантариус» называют. Ах, какие сладкие легенды о нём ходят! Я не встречался ни с одним «очевидцем», кто в своих похождениях использовал «волшебное» средство. Даже не знаком с теми, кто знал таковых. Но ребята рассказывали... Ах, как заманчиво рассказывали... Так и хотелось стать обладателем «эликсира любви». Обычно дальше разговоров да желаний дело не шло. Может, если бы не на горе дичали, нашли бы способ достать заветное зелье. И как-нибудь провезти контрабандный товар. Хотя, это вряд ли. Здесь «профи» такие работают! Вот ведь уже отпустили, мы к выходу двинулись. Тут один из нашей части тихонько нам хвастается:
- А у меня в шапке бобина с записями «Radio Luxembourg» зашита.
У самых дверей его «тормознули» и куда-то увели. С ним ещё человек пять самых хитрых прихватили. Как вычислили? С другой стороны, работа у них такая.
Ну, здравствуй, Родина! «Дорогая моя столица, золотая моя Москва»! Кому здравствуй, кому прощай... Здесь мы и расстанемся.
Но есть окончание службы солдата,
И нам прочитают «на дембель» приказ...
Прощайте, ребята! Прощайте, ребята!
Но помните звучное слово: ОСНАЗ.
Нас четыре «зёмы»: я, двое тоже с Броккена (но из соседней роты), четвёртый (ракетчик) во Франкфурте прибился. Берём такси и мчим на Ленинградский вокзал. Здесь «облом»: на Мурманск все поезда ушли. Кто-то предложил, чтобы ночь не куковать, рвануть в Питер, а уж оттуда домой. Шикарная мысль! Утром приедем, а уезжать вечером. Целый день свободы! Мои «коллеги» планируют сестру одного из них навестить. У меня телефон «годичника» из стройбата, скорешились мы с ним последние месяцы на горе. Их раньше в Союз отправили, так он говорил: «Будешь проездом, звони обязательно!» Последний попутчик решил просто Ленинград посмотреть. Всё, замётано! Оформили проездные. Ребята в магазин, а я — в медпункт при вокзале. Перевязку-то очередную надо сделать. Предыдущая ещё аж в полку была. Зашёл, а там девица молодая. Засмущался я... Как ей моё «боевое ранение» показывать? Спросил таблетку анальгина и ушёл. Пацанам тоже не повезло: кроме «Кагора» ничего. Пришлось его брать. В сумраке плацкартного вагона без удовольствия давились этим приторным «пойлом», встречу с Родиной отмечали, с лёгким оттенком грусти. Даже допить не смогли, улеглись спать почти трезвыми. Среди ночи пошёл я в туалет. Чувствую, мешает что-то. Порылся в штанах. Так и есть: отвалилась моя «повязка»! Сама! Слава те, Господи! Хотя... Как же теперь? Что там, сзади-то? И, раскачиваясь в такт с вагоном на стрелках безымянных полустанков, взобравшись на унитаз, изогнувшись немыслимо и неимоверно вытянув шею, пытаюсь я при тусклом свете грязной лампочки разглядеть в мутной эмали зеркала над раковиной свою многострадальную «пардон муа, ягодицу». Где-то в районе станции Бологое я оставил свои бесплодные попытки, плюнул и пошёл спать. В конце концов, шрамы украшают мужчину.
Ленинград встретил прохладно. В смысле, было слегка пасмурно и довольно свежо. Кинули вещи в камере хранения, остатки «Кагора» с собой прихватили. Прошвырнулись по Невскому до центральной сберкассы. За звание нам платили там, в Германии, марками. А за классность и должность — в рублях и на сберкнижку. Каждый свою получил при выезде из части. Теперь вот снимем и будем при деньгах. Кстати, суммы накопились солидные. На радостях зашли в кафе «Ленинград». Хотели вино своё добить, нас не поняли. Пришлось, как школьникам, в туалете принять. Удовольствие, конечно, не то. Поели без аппетита, хоть и первая «цивильная» кормёжка. Тут и разбежались до вечера. Я Витьку позвонил, точнее маме его на работу. Он её предупредил, что Владимир Ильич будет на днях звонить, она мне адрес сообщила. Пока до Петроградки добрался да дом нашёл, хозяина на лестнице встретил. В магазин он надеялся успеть. Пошли вместе. Словом, принял «однополчанин» меня достойно. Настолько, что пришлось на вокзал ехать, билет на сутки переносить. У кассы с «зёмами» встретился. Тоже пришли переоформляться. При них сестра с подружкой. Значит, наш четвёртый один поедет. А мы опять попрощались, теперь на сутки. Вернулись мы с Витей, а здесь уже стол ждёт: мама с женой постарались. Душевно посидели.
Утром всем на работу. Витьку тоже куда-то надо. Я решил пока одноклассницу проведать. Она в Педиатрическом учится. Хозяин советует переодеться в штатское. Правда, он пониже чуток и несколько упитаннее. Ну да ладно. Ботинки форменные оставил. Брюки «прокатные» ремнём затянул. Правда, два «горба» свисают: спереди и сзади. Свитер грубой вязки, шейка тычинкой из ворота торчит. Пальто... Ну, как сказать... Сразу видно, с чужого плеча. И рукава коротки, и ещё пол-меня легко втиснется. Последний штрих — берет. Может, кто помнит? В таком Марк Бернес в фильме «Ночной патруль» ходил в роли бывшего «медвежатника» по кличке «Огонёк». Добавлю для полноты картины, что перед самым «дембелем» мы, «деды», все наголо подстриглись. Форма протеста у нас такая была. Уже не помню из-за чего. Короче, «видуха» ещё та. По дороге зашли с Витьком перекусить. Он одну классную шашлычную знает поблизости. Под шашлычок да разговоры незаметно бутылочка портвейна марочного ушла. Наконец, приятель посадил меня на трамвай и поехал я одноклассницу искать. Только гляжу: народ как-то странно в мою сторону посматривает. Хоть и билет на глазах у всех оплатил. Неужели так на уголовника похож? Успокойтесь! Просто еду девочку знакомую проведать. Учились мы вместе.
Наши девочки... Ровесницы начала космического века. Они тоже были первыми. Во многом. Мини-юбка, этот символ девушки-ракеты, вихрем ворвавшись в их гардероб, открыла нам такие новые просторы для обозрения! Но практически оставила без работы наше воображение.
Наши девочки... Они отвоевали у нас брюки. Включая клёш. Особо надо отметить, что женских брючек в продаже просто нет. Так девочки их шили. Сами. И как шили! Какие они смекалистые, наши девочки! Собирать остатки помады разных цветов, а потом сварить из этого новый оттенок. В вязаную шапочку укладывать газовую косынку, чтобы придать головке вытянутую форму, как у Нефертити. Помню, на катке столкнулся с девчонкой, так у неё из шапочки ещё и маленькое блюдце вывалилось.
Наши девочки... Каких только причёсок они на себе (да и на нас, как зрителях) не опробовали: от «пажа» до «гавроша». А цвет волос? Это же отдельная песня! Имея под рукой перекись, хну и басму, юные подруги «Таблицы Менделеева» такое «химичили»! Причём, опять же подчеркнём, всё в домашних условиях. Оленька, например, фиолетового оттенка к выпускному классу добилась. Всего два года упорных экспериментов. Осветлить прядь — пара пустяков! Помните: была мода на седину? Правда очень короткое время. Не на прядь, а такие седые «перья», как при начёсе, в разные стороны торчащие, типа мелирования. Берётся «серебрянка», окунаешь в неё пальцы и пошла захватами хаотичными волосы вытягивать. На танцы сходить такой окраски хватит. Только голову на плечо кавалеру не стоит класть, испортишь пиджак; эту алюминиевую пудру ничем из шерстяной ткани не удалить.
Наши девочки... Какие танцы они нам дарили!

Для меня нет тебя прекрасней!

Но ловлю я твой взор напрасно...

Как виденье неуловима,

Каждый день ты проходишь мимо...

… Осторожно, чтобы не сильно повредить причёску, зарываюсь всем лицом в её чуть жёсткие, с лёгким вороным отливом, чернющие волосы. Ноздри щекочет чарующая гамма «интимных» запахов, приоткрывая секреты этого возбуждающего чуда: едва уловимая палёная нотка (плойка) переплетается с лёгкими ароматами заброшенного сеновала (хна) и дремлющего омута (басма), слегка подавляемыми приглушённым оттенком ржаного хлеба (мыльная пена с пивом), смешивается с уже исчезающей приторно-сладковатой прелестной струйкой (лак) и робко вливается в дерзкий аккорд лесной свежести (духи «Быть может»). Жадно втягиваю в себя эту дурманящую смесь; задерживаю дыхание, как курильщик опия, пока вся она не растворится в клокочущей крови; не подстегнёт и без того мятущееся сердце; не отзовётся его бешеный галоп дробным эхом в висках; не вырвется с неизбежным выдохом еле уловимый стон. Головка девушки, повёрнутая влево и чуть вниз, неожиданно откидывается назад. Снизу вверх — завораживающий хмельной взгляд. Почти не касаясь сухими губами, впитываю пьянящее зелье распахнутых навстречу колдовских тёмных глубоких глаз. Ещё сильнее прижимаю к себе покорное девичье тело. Мы словно слились в этом волшебном танце...

А я повторяю вновь и вновь:

Не умирай, любовь!..

Наши девочки... Они примерили на себя сапоги-чулки и сапоги на платформе. Для нашего Крайнего Севера с его перманентной зимой, с сугробами, наледями и колдобинами «не скажу, что это подвиг, но вообще что-то героическое в этом есть». О капроновых чулках в полярную стужу я просто молчу.
Наши девочки...
Нет, правда, солдат о них всегда думает. Давай-ка о чём-нибудь другом. Например... Ну, хотя бы, Танюша. «Та самая Татьяна...», обидевшаяся на мой неудачный комплимент с ведьмиными глазами. Одноклассница к которой еду. Собственно, учились мы вместе последние два года. Она, по-моему, вообще не с первого класса у нас в городе. Дочка военного. Их дома рядом со школой стояли. Пограничники, порт — тоже граница. Эта воинская часть над школой шефствовала. В пионерской комнате всегда ошивались солдатики или офицеры молодые. Оттого пионервожатые часто, примерно раз в год, менялись. Как только у очередной воспитательницы юных ленинцев узкие концы красного галстука начинали вверх подыматься, так и исчезала она по-тихому. Издержки... Ну а дети семейных офицеров в нашей школе учились. Девятых два класса осталось вместо трёх восьмых. Получилось, что вроде как мой класс распределили по двум другим. Не «на новенького» конечно; со многими до восьмого вместе учился пока не расформировали; но всё равно... На первом собрании классная предложила старостой Танюшу избрать. Видно, питала симпатии. Такой подход к демократии вызвал стихийный протест. В качестве альтернативной кандидатуры мою неожиданно (для меня в первую очередь) предложили. И проголосовало большинство за меня. Справедливости ради, стоит признать: не столько «за», сколько «против». Теплоты в наши отношения с проигравшей это не добавило. И ладно... Что мне Гекуба, что я Гекубе? Компании у нас разные были. Наверное, не надо объяснять, что Танюша конечно же отличница была. Ну, раз классная её в старосты метила. Хотя внешне Таня мало походила на «зубрилу». Не красавица, но приятная и симпатичная. К тому же стройная, с ладной фигуркой. На эти моменты моё внимание обратил тёзка, когда мы на каком-то уроке на первой парте сидели, а Татьяна на доске что-то писала. Вовка мне негромко объяснял почти незаметные отличия девушки от девочки, в качестве «наглядного пособия» используя отвечавшую. Вот она собралась что-то на доске написать. Руку с мелком высоко вскинула, вся вытянулась тонкой берёзкой; подол школьного сарафана вверх скользнул, всё откровеннее открывая то, что уже можно назвать соблазнительным словом «ножки»...
Стоп, машина! Куда понесло?! Давай о чём-нибудь нейтральном. Например, что Татьяну комсоргом выбрали. Опять же по рекомендации классного руководителя. Как-то наш комсомольский вожак гуляла вместе с классом. Смотрю, стоит вся такая гордая. Голову высоко держит. Ногу вперёд выставила. Ещё и куртка кожаная. Всё в совокупности мне фильм «Оптимистическая трагедия» напомнило. Я и брякнул:
- Кто ещё хочет попробовать комиссарского тела?
Блин, опять... Хорошо, доехал уже. Вот он, педиатрический институт. Выскочил из трамвая. Вслед общий вздох такой, с облегчением что-ли. А может, показалось? Просто дверная пневматика.
Нашёл дорогу к деканату. В приёмной какая-то мымра за столом, да девчушка в журналах роется.
- Не подскажете, где мне найти, — вежливо фамилию называю.
- А Вам зачем? — как-то вызывающе мымра откликнулась.
- Да знакомый я, — объясняю терпеливо, — года три, как не виделись.
- У Танечки таких «знакомых» быть не может! — неприязненно на меня глядя, категорически заявляет эта дама.
- Ну почему же? Просто я раньше не мог, обстоятельства, знаете ли. Вот, теперь свободен. По дороге на Крайний Север навестить решил.
Как бы от стеснения, беретик стянул с «лысинки» и в руках мну. Вытянулось лицо у деканатской мегеры. В глазах презрение пополам со страхом. Всё-таки надо было не лениться и побриться утром. Глядишь, культурнее бы выглядел. Хотя вряд ли. Ладно, главное — плотный контакт. Наклонился к ней через стол, оглянулся на студентку и шепнул доверительно:
- Жених я Татьянин. Три года разлуки! Последние два вообще далеко был. Оттуда так просто не вырвешься. Сетка вокруг с колючей проволокой в два ряда. А между ними патруль с автоматами. Нынче всё, гуляй, парниша!
- Вы пьяны!, — взвизгнула тётка, — от Вас перегаром несёт!
- Ну уж, перегаром... Свежий благородный запашок марочного портвейна!
Не могу предположить, куда бы нас такая беседа завела. Хорошо девушка свои дела закончила, в разговор вмешалась:
- Пойдёмте, я как раз в корпус иду, где у её потока лекция.
Каким злобным взглядом обожгла отзывчивую девичью душу секретарша деканата! Наверняка припомнит, если случай подвернётся. Жаль... Хорошая девочка, приветливая. И смешливая. Только дверь за нами закрылась, как она звонко расхохоталась:
- Откуда ты такой?!
- Из армии. Отслужил, домой еду. Вот решил одноклассницу навестить.
- А эта-то!.. Бог весть что подумала! У «любимой» Танечки — такой жених! Ну, ты дал... Она же своего сынишку всё сватает! И тут ты! Бритый, одет явно в чужие шмотки, точно не местный... На Крайний Север он! И про «колючку», и охранников...
- Не охранников, а пограничников. Причём, немецких. Я в ГДР служил, на самой границе с ФРГ.
- А-а-а... Я-то думала - «заливаешь»...
- Зачем врать-то? Что было, то было...
Так, беседуя, дошли до корпуса. Я на лестнице остался, девушка побежала на поиски Татьяны. Та сразу узнала. Обрадовалась. Действительно, последний раз виделись, когда сессию годовую приезжал сдавать. К тому времени у нас нормальные приятельские отношения установились. Даже переписывались. Она одна из нашего класса сразу после школы в ленинградский институт поступила. Так что, «просто встретились два»... одноклассника. Никаких там... В неё из нашей кильдинской компании Ромтя был влюблён. Он на два года моложе, потому вздыхал издалека. Мы даже песню переделали, свой вариант «В доме восемь на Тверском бульваре...»
В школе номер три, что на Туристов,
Где учился Ромка с детских лет,
На Доске почёта активистов
Он увидел Танечки портрет.
Дальше «страдательно», с подвыванием, рассказывалась история неразделённой тайной любви в куплетах пяти-шести. Заканчивалась «слезливая» баллада «трагически»:
В школе номер три, что на Туристов,
Всем заметен выгоревший след,
Где с Доски почёта активистов
Ромка выкрал Танечки портрет.
Финальный куплет мы дописали, когда действительно грубо стащили фотографию Татьяны со стенда «Лучшие ученики школы». Она долго у Ромти над кроватью висела. Почти до самой женитьбы.
Словом, повидался я с одноклассницей. Короткая встреча получилась. Мне к Витьку надо вернуться, переодеться и на вокзал. Да! И побриться. Всё-таки ещё вроде солдат, хоть и домой еду. Словом, бегом-бегом. Но успел. С «зёмами» у камеры хранения встретились. Получили свои «дембельские» чемоданы. Вот он, родной «Полярный», 49-й скорый! Ту-тух, ту-тух, ту-тух... Вечер, ночь, день. Снова вечер. Поздний, часов девять. Мурманский вокзал. Почти дома. Попрощался с попутчиками. ГСВГ! ОСНАЗ!
В одиночестве, не спеша, дошёл до подножия нашей горы. Вот здесь, у «Двенадцатого», два года назад я со Славкой прощался. Магазин также работает. И «труба», чуть освещённая жёлтыми фонарями, белой дорожкой скатывается под ноги. Да, Броккен намного выше. Зато у нас подъём круче! Не отвык за два года? С непривычки-то тяжеловато. Остановился на первом плато. Отдышался, оглянулся на город. Сияет над «Пятью углами» неестественно белым ослепительным светом искусственное «полярное солнце». Улицы почти пусты, такие приглушённо-охряные линии между тёмными кубиками домов. Справа — чёрная лента залива поблёскивает осколками топовых огней спящих кораблей. Здравствуй, Мурманск!
Двинул дальше. Надо же, Наташкин дом зияет пустыми оконными проёмами. Переехали... Да, медленно, но верно расселяют нашу Кильдинку. Как тут что-то современное можно построить? Ни одной ровной площадки. Ладно, посмотрим, что получится. Пока ещё до наших домов доберутся! Родной дом. Вон он, на самой верхушке. Светится большая комната уютным бледно-голубым светом. Наверное, мама с папой телевизор смотрят. Телеграмму я не давал, так что сюрприз будет. Ещё сто метров и дома! Стукнул в окошко и пошёл к крыльцу. Подождал. Сипловатый голос отца:
- Кто там?
- Бать, это я…
Узнал! Обнялись. Пропустил меня вперёд, дверь из тёмного коридора в дом открыл, крикнул:
- Смотри, мать, кто приехал! Ну, проходи, «оккупант»!
И я, щурясь на свет, шагнул … в гражданскую жизнь.