Громобой

Елена, в этом белом далеке,

где над тайгою нет ни дня, ни ночи,

какая-то девчонка на песке,

китом горбато мчавшим по реке,

кривляется, танцует и хохочет –

как будто рассказать мне чудо хочет.

Наверно, грусть немереной версты

или дурманом полные цветы –

тому необъяснимая причина,

но только мне примстилось:

                              это – ты...

Ведь всякая возможна чертовщина,

когда гроза колдует с высоты.

Спеша, я подбежал к реке огня

и остро глянул между облаками.

Но нет, не ты: глаза – как зеленя...

Но ведь ликует, глядя на меня!

И вяжет,

           промежая стебельками,

венок из молний голыми руками!

Вот выплеснулась вихрем на откос –

да как присвистнет в колокольной пляске!

Взорвало ветром пряди белых кос,

вплело в льняные космы синих гроз –

и гром явился витязем из сказки.

Он рокотал – как молодой Илья,

в косоворотке васильковой тучи,

кистями молний солнечно пыля

во все поля, разводья, тополя,

во все концы любви своей летучей.

Клянусь, Елена, я почти сумел

душой проникнуть в суть его вокала.

Не то, чтоб был непобедимо смел,

а будто бы догадка замигала,

но тускло,

словно лампа в треть накала...

И вдруг погасла. И горячий шквал

внезапно вздыбил все земные воды –

все ливни,

            реки,

                влажный пот природы –

и отмель снес волною наповал.

Как обухом хватило по корме.

Качалась туча меж валов кадилом.

И в чертоломной бурой кутерьме

девчонку так вертело и крутило,

что будто колесом она ходила.

И – молния! То гром – темно клубя

огромный дождь –

             на миг разверзнул веки.

И снова будто высветил тебя.

Нет разума, наверно, в человеке:

с чего иначе лезть бы в эти реки?!

Ты видела когда-нибудь в бинокль,

как на закате бешеное солнце

лучей и туч малиновые кольца

закручивает в пенистый венок

и словно бы хохочет в колокольца?

Вот так и эта дикая река,

осатанев от рыжей круговерти,

меня клубила злобно на руках

и то швыряла с пеной в облака,

то вновь роняла в пасть песчаной смерти.

Я вынырнул – как бы налит свинцом.

Встал над косым обрывом.

И руками

раздвинул струи ливня над песками.

И вдруг – возникло юное лицо.

Елена, где ты? Память моя, где?

Я выпил жизнь из громобойной чаши.

Ведь то лицо в косых руках дождей

сияло –

         как твоё в начальный день,

но всё же было всё ещё не нашим.

В глазах переливались васильки.

Ветра над ней и с нею танцевали.

Вода и пламень –

                    словно две руки –

её над бурной твердью воздымали

и молниями в губы целовали.

Я что-то понял, но шагнул ещё:

спасать её – рубясь взахлёб с волною.

Упрямство обтянуло скосы щёк.

Но небо раскололось над Двиною –

и столб огня восстал передо мною.

Вскипел, расплавясь, в двух шагах песок.

Земля скользнула из-под ног. Стеною

рванулась вверх, ударила в висок.

И гром расхохотался надо мною.

Гудел: «Она во мне! Войди в меня!

Ты, дар вселенной сунувший под вертел,

но так и не познавший суть огня, –

войди в меня,

добудь душе бессмертье!

Не трусь! Есть слово – в безднах, в лопухах,

в твоих, тобой незнаемых, стихах –

единое во всех вселенских реках.

Не знаешь?

              Попроси у петуха,

чтоб он порылся меж миров в веках –

и в звёздный час тебе накукарекал.

Не можешь? Так оставь любви тайгу,

оставь надежду – верь в ракетный гул,

в металл и ржу,

в телесный рай и тленье...»

Но я привстал – и прах стряхнул с коленей,

и, сам себя страшась,

сказал: «Могу!».

И грянул хохот – опаляя дух.

Ударило – аж твердь вскипела пеной.

И столб огня – крутясь, как ось вселенной, –

калёным гулом душу мне продул:

«Ну так входи! Она во мне. Я жду».

Елена! Что ли я не парень-гвоздь?!

А и спасенья нету в опасенье...

Ведите же меня в огонь, насквозь,

и трын-вода, и русское «авось»,

и мой талан – безумное везенье!

Песок в лицо ключом кипучим бил.

Но я пространств объёмную суровость,

но я времён плодоносящий пыл

душой собрал в единственное слово,

сказал: «Люблю!» –

и в столб огня вступил.

И громовая пала тишина –

янтарная, как солнечная льдинка,

как молнией рождённая жена,

вся радужная, словно ястребинка.

Взяла меня за белые персты.

И карий свет девичьей чистоты

омыл меня – бессмертен и отчаян.

И с той поры, мой друг, где я, где ты –

Елена! – больше я не различаю.

И с той поры –

до дна познав себя,

промежду дней и всех ночей промежду,

как громобой, во всю судьбу трубя –

лечу сквозь годы, веру и надежду.

И ты –

по ветвям молний босиком,

в расхлюстанной, разветренной юбчонке,

то небом, то водою, то песком –

летишь со мной отважною девчонкой.

Не знаю – наяву или во сне,

под солнцем ли, при ясной ли луне, –

но празднуем земную нашу вечность.

И жизнь гудит столбом огня во мне,

и ярым светом входит в бесконечность.

Елена! Верно, счастье в том и есть,

чтобы душою весело посметь

промчаться по громовым амплитудам, –

сшивая молниями жизнь и смерть, –

и радоваться огненным причудам,

и верить бесконечно в это чудо!

Стих моя гроза, стихи танец с дождём.