Дай руку, сын, – летит меж нас гроза.
Нырнули в жизнь порхавшие форели.
Закрыло небо синие глаза.
Держись! Сейчас в гранитные свирели
задует ветровая глухомань,
и реквием исполнит нам Тянь-Шань
на всех органах вздыбленных ущелий.
Вот! Мир любви накрыла громом тьма.
Так горы ливней в смерчи закружила,
что свет долин – вскормивший свет ума –
обвалом камнепадов сокрушила.
Простёрлась ночь пустыней без огней.
Но словно пламя вспыхнуло над ней –
то молния зажгла собой вершину.
Подай мне руку – тёмный путь далёк,
а людям без поддержки одиноко.
Туман мостом над бездною пролёг –
и лижет ступни горной речки рокот.
И страх из тьмы, как скульптор, лепит смерть.
Но манит нас на то, что не суметь,
надежды огнедышащее око.
Пусти, гроза! Мы выпили потоп
и словно бы из Ноева ковчега
взошли по лабиринту чёрных троп,
но на вершине не нашли ночлега.
Бивак меж скал был каменно суров.
Огонь пылал – но без полена дров.
Он клокотал – но был прозрачней снега.
Два человека сквозь стекло огня
смотрели глубоко и непонятно.
«Садитесь, грейтесь – всё же мы родня...»
И я увидел в говорившем – брата.
«Ещё поешьте...» – голосом отца
сказал второй; на сабельных концах
шипело мясо – но без аромата.
От странного костра по глубине,
по вымершей земле бежали блики.
И я подумал: «Верно, снятся мне...»
«Нет, – понял брат, – обычно снятся – лики.
А ты забыл, как выглядели мы,
и образ наш невольно взял взаймы
на эту ночь у горечи великой».
«Да, – я вздохнул. – Вот только не забыл.
Но род – трудами, войнами и культом –
был перемолот, пущен на распыл.
Лишь отделённый от сограждан пультом
не знает лиц – а значит, и вины.
А мы винились, не познав цены,
отпискам о чахотках да инсультах».
А лица – то вытаивались в свет,
то будто растворялись в чёрной бездне...
Что это – зов? Брат возразил: «Совет.
Нас гром окликнул гибельною песней.
Вы к нам из грозовой той глубины
взлетели – словно птицы из волны.
Но мы для вас – смерть отвратив – исчезнем».
«Да, смерть простёрла к нам грозой ладонь.
Но разве путь не стал бы к вам короче?
Что побудило вас возжечь огонь?»
И звёздами взошли отцовы очи:
«Твой сын – последний. И его уход
прервал бы во вселенной древний род,
пробив во свете брешь для язвы ночи».
Я посмотрел на сына – он хватал
зубами мясо, выдыхая пламя.
И глыба кварца – словно пьедестал –
его струила бликами над нами.
А он глотал огонь, невозмутим,
с ушедшим и грядущим побратим.
Успеет ли, подхватит в руки знамя?
И вновь глаза в глаза возвёл отец:
«Для света, вызревающего в душах,
губителен насильственный конец!
Как древо, пьющее моря и сушу,
должно взрасти, чтоб в небеса взглянуть,
так мы – чтобы познать в бессмертность путь –
должны прозреть всем в смертной жизни сущим.
И для вселенной горше нет – войны
панде мий, казней за иную веру –
когда без всякой видимой вины
свет гибнет и отходит в атмосферу;
но нету зрелых сил преодолеть
земную тягу – свет кружит, как плеть,
слагаясь в мимолетные химеры».
«Так, значит, ваше бытие – как шов
на стыке нашей жизни и вселенной?»
«Но мы не безнадёжны: звёздный зов
в нас входит белой силой постепенно.
И нам осталось передать завет:
есть в человеке дар – вживаться в свет
для жизни, с нынешнею – несравненной».
Я оглянулся: чёрный мрак клубил,
лавинами съезжая на долины;
морозный молот камни в пыль дробил,
а люди – в сотах из дерев и глины –
сжигали прах надежд своих в кострах;
но – пережив бессилие и страх –
слагали торжествующие гимны.
Я видел: пробуя осилить мрак,
они вгрызались в плоть родной планеты
и плавили в огне её костяк,
а кровь вливали в движитель ракеты,
чтоб обогнать неторопливый звук, –
и тем рубили под собою сук
на дереве всемирной эстафеты.
Я ведал: чем прилежней взлёт вели,
тем безрассудней расточали горы
спрессованной энергии земли;
тем изощрённей разобщались в споре
о том, как надо в мире созидать
единство, лад, и мощь, и благодать,
в чём обрести для вечности опору.
«Ты прав,– кивнул отец,– но общий лад –
ступень всего лишь к светочу познанья.
Вторая – породнить в один уклад
высь знания и бездну подсознанья.
А третья – ясной волею поднять
свой дух до созидания огня
между собой и светом мирозданья.
Что – газ и нефть, пластмасса и металл?!
Завидная сияет людям доля –
о чём любой из смертных лишь мечтал:
творить движенье из огня и воли
со скоростью, что мысли лишь сродни,
и перестать считать во страхе дни,
творя себя из светового поля».
Слова пылали, раскаляя ум
до странных и неведомых понятий.
И белые колонны дивных дум
цвели короной солнца на закате.
Но меж колонн струились реки тьмы.
Они точили хрупкие умы,
как ливни – толщи гор на водоскате.
И мысль сквозь мрак светилась, словно нить:
как жить нам, созидая связь со светом?
Брат улыбнулся: «Очень просто: жить
по вечным человеческим заветам.
Всё тем же заповедным: не убий,
не укради, не соблазни, как змий,
не искусись обманом и наветом...»
Но жгла печаль, как иней жжёт в траве.
Казалось бы, что проще: между разных –
живи им равным, вольный человек!
Но власть, но златолюбие – как язвы –
въедались в душу мира вновь и вновь.
И подменялась меж людей любовь
беспутной жаждой любострастий разных.
«Прощай! – вздохнул отец. – Но боль не тронь.
Из веры и надежды ладь стропила.
Знай: лишь всечеловеческий огонь,
любви всеобщей световая сила
способны ту энергию создать,
что сотворит, как любящая мать,
возможность людям стать вселенной милой».
«Пора! – и, словно горная река,
костёр потёк по воздуху в ладони. –
А роль – твоя и сына – велика,
пока любовь земли во мраке тонет.
Запомните: вы – оправданье нас!»
И дунул на костёр – и тот погас.
И будто по горам помчались кони.
И взвилась мрака пыльная мездра.
Но из кремней – огнь высекли копыта.
А может, взмыли искры от костра.
А может, грянули метеориты.
Но капля света лоб ожгла – остра.
И в тот же миг в душе растаял страх,
потоком звёздной радости размытый.
И было так – как если бы, клоня
чело своё над думой созиданья,
торжественное празднество огня
нам показало душу мирозданья.
И мы сидели, погружая взор
в блистающий бессмертием костёр,
и жили светом звёздного свиданья.
И страстным солнцем вспыхнула гора.
В ущелья пали тьмы нагроможденья.
Дай руку, сын,– нам нисходить пора.
Пусть нисхожденье станет восхожденьем!
Чтоб мы и наши братья по крови
дорогой очищенья и любви
возвысились до самовозрожденья.
Стих грозы. Стих о бессмертии.
2 Проголосовало
