Маленький фантастический рассказ. Месть с того света. Виталий Шевченко.
1
Иван Пилипенко не поверил собственным глазам: ему навстречу шёл, поднимаясь по узкой, извилистой дороге, – всеми заброшенной, редко кто здесь проходил, – внук.
Он даже переспросил от неожиданности:
– Внучек, ты?
– Я, деда! – криво усмехнулся тот. Был в джинсовой паре, припухшее лицо, а с шеи свисал тонкий, кавказской работы, ремень.
– Что-то случилось? – продолжал допытываться, чувствуя, как замирает и без того натруженное годами и обстоятельствами сердце.
– Да вот, убили, ни за понюх табака... за пятьсот долларов, – внук осторожно прикоснулся к шее и добавил, – а родителей припугнули, чтобы не совались с разбирательством.
Иван Пилипенко от неожиданности присел прямо на обочину дороги:
– Рассказывай, что там произошло...
Внук сделал над собой усилие, возвращаясь в прошлое.
...Шёл поздно вечером домой, свернул в подъезд, увидел перед собой две незнакомые фигуры. Ждали. Хотел мимо пройти – перегородили дорогу:
– Не спеши... давай поговорим... – сказал один из них.
Как назло в этот день оставил дома кастет. Тут кто-то тронул за плечо, машинально обернулся, это было его ошибкой, в рот пыхнул газовый пистолет, и он уже не видел, как те двое подхватили обмякшее тело, подтащили к лестнице, а третий уже надевал ему на шею ремень... зацепили за поручни...
– Хорош... повисит... – сказал один из них, а другой сноровисто прошелся по карманам, завладел хрустящими банкнотами.
– О, баксы! – с тем и удалились.
– Ты никого не узнал? – спросил Иван Пилипенко у внука, рукой растирая грудь. Не приведи Господи, сердце вновь забарахлило.
– Двоих – нет, а третий, тот, что стоял за спиной, кажется, Длинный, раньше мы с ним в школе учились... – ответил внук.
– Ну, ладно, – поднялся с земли дед, по привычке отряхнулся, – идём... познакомлю тебя со своим другом... вместе воевали... я тебе про него рассказывал.
– Михаил Джишкариани? – полуутвердительно-полувопросительно кивнул внук.
– Да, он. – И Иван Пилипенко первым зашагал вниз по каменистой дороге.
2
Перед Длинным неожиданно замаячили двое – высокий старик, небритый, в поношенном тёмно-синем костюме, и второй, здоровило, в военной форме и с каской на голове, явно кавказской национальности. Что-то остановило Длинного, и он с ужасом смотрел на них. У второго, шедшего чуть сзади старика, под каской зияла под лунным светом пробоина на лбу. Не знал Длинный, что неосторожно выглянул Мишико Джишкариани, – а это был он, – в апреле сорок пятого из траншеи, и его снял немецкий снайпер.
– Постой... не спеши... – неожиданно для себя повторил слова популярной песни старик, а кавказец без лишних слов своей кувалдой звезданул под рёбра Длинного так, что он увидел оборотную сторону Луны.
Длинный уронил своё тело прямо на землю, в песок и пыль с таким шумом, что, казалось, услыхали все жители улочки. А кавказец не унимался, одной ногой он саданул снова под рёбра лежавшего Длинного, а второй наступил ему на горло.
Захрипел Длинный, уже прощаясь с жизнью, а старик наклонился над ним и каким-то мёртвым, нехорошим голосом спросил:
– Кто сказал убить Пилипенко, а?
И Длинный, выплевывая изо рта песок, мелкие камешки и пыль придорожную, испуганно выдохнул:
– Червовый Туз!
Те, двое, так же бесшумно растаяли в темноте, как и появились, а Длинный ещё долго сидел на земле, привалившись спиной к парапету, приходя в себя от неожиданной встречи.
3
Червовый Туз, малый с золотой фиксой и вечно неумытым и бледным от ночных попоек лицом, слыл авторитетом у местной милиции и воровской шпаны, и найти его двум армейским разведчикам не представляло особого труда.
Они неожиданно объявились в тесной, захламленной, с прокисшим запахом комнатёнке Туза, и он спросонья никак не мог второпать, откуда эти двое у него здесь, кто их сюда привёл: он к себе никого не вызывал. Причём тот, второй, в гимнастёрке и почему-то в каске, не долго думая, обрушил на Туза страшной силы удар своей здоровенной руки, и тот увидел оборотную сторону собственной двери и понял, что её давным-давно пора красить, облупилась.
– Ну, – наклонился над ним первый, старик, и дохнуло на Туза могильным запахом, – кто тебе сказал убить Пилипенко?
А второй, чтобы легче было признаваться Тузу, вновь напомнил ему о покраске облупившейся двери. Не знал авторитет, что так раскалывались на фронте самые стойкие из немецких пленных.
– Верзила... прокурор... – прохрипел Туз, из последних сил балансируя между жизнью и смертью.
4
Под утро, когда Верзилин в сотый раз никак не мог заснуть, мучила бессонница и занывшая от неправедных дел душа, он с удивлением обнаружил, что, кроме него, в спальне находятся ещё двое.
Они с интересом рассматривали лежавшего перед ними на диване тучное, расплывшееся от бесконечных возлияний подобие человека.
– А ну, Мишико, устрой ему сабантуй! – непонятно сказал первый, старик, небритый подбородок которого загадочно подвигался, открывая жёлтую, со вставленными зубами, челюсть.
– Ой, – вскрикнула гора от боли. Второй, в гимнастёрке, с охотой ввинтил в лежавшего свой кулак.
Крушили всё, разлетелись двери от серванта в столовой и дорогая посуда – преподношение не в меру усердных сослуживцев, серебряной рекой полилась на начищенный паркет, разбиваясь на мелкие осколки.
– Шопена играешь? – хищно спросил солдат, поправляя каску на голове и открывая лоб, отчего Верзилин икнул и застыл, с ужасом уставясь на фронтовика. Тот легко коснулся дорогого пианино, и оно медленно-медленно, как в замедленной съёмке, на глазах у прокурора превратилось в бесформенную груду завизжавших обломков. Пощадили только книжный шкаф, где тесными рядами молчаливо стояли классики.
Правда, фронтовик и здесь не утерпел:
– Па-а-сма-атри, Вано, – сказал он старику, – «Витязя в тигровой шкуре» читает!
И вновь так врезал прокурору между глаз, что у того выскочила из бесформенного тела душа, но, задумчиво помедлив, вернулась обратно на место.
Старик походил по растёрзанной квартире, напоследок сорвал с окон гардины, вытер о них свои стоптанные штиблеты (тогда родственники, от неожиданности его кончины, так и похоронили в них) и сказал застывшей куче мяса:
– Нет, скотина, тебя убивать мы не станем. Будешь каждый месяц ходить на кладбище и собственноручно ложить цветы на могилу моего внука. Понял, сволочь?
И тот, на полу, с расплывшейся физиономией, мелко-мелко закивал головой, соглашаясь на всё и не подозревая, на что он себя обрекает.
Но всё это будет у него впереди.
