Рассказ о раскулачивании. Виталий Шевченко.
Деда Свирида опознали односельчане, приехавшие на станцию к поезду встречать ходоков: посылали на Днепрострой разведать, как там дела, можно ли туда податься подальше от ихнего подворного «плана».
Лежал под откосом, разутый, в растёрзанной рубашке: даже крест сняли, мерзавцы…
– Ребята, – сказал один из ходоков, когда они случайно наткнулись на него, – да это же дед Свирид!
Он ещё дышал, и когда его привезли домой, дед успел прохрипеть разбитыми губами своей старухе, выбежавшей к нему из хаты:
– Не показывайте меня Ванюшке!
В кулаке у него накрепко было что-то зажато, и, когда сумели разжать пальцы, там оказался помятый разорванный рубль – все, что осталось от сорока рублей…
– Казала тобі… не бери гроші… так багато… – всхлипывала рядом старуха.
Через час дед затих.
А его внук в это время ходил вместе с членами комячейки и её секретарём, худым и длинным Хрисанидисом с тяжёлым наганом на поясе, по дворам села.
Они заходили во двор и, когда перед ним появлялись хозяева, Хрисанидис тыкал грязным пальцем в листок из школьной тетрадки, где вкривь и вкось были написаны фамилии односельчан и хрипло оповещал:
– Завтра отправляемо вас у Сибирь…
Женщины начинали всхлипывать, а мужчины враз мрачнели и ненавидяще смотрели на пришедших, пока те торопливо не выбирались со двора.
Один только Хрисанидис важно вышагивал в стоптанных сапогах и довольно покашливал:
– Вот так… всю контру к ногтю…
Так они подошли к дому дядьки Захарки, самого младшего сына деда Свирида. Иван попытался остаться у калитки, но Хрисанидис его подтолкнул в спину:
– Давай… давай…
Пришлось стоять рядом с секретарем комячейки и прятать глаза от дядьки Захарки, который стоял перед ними и насмешливо смотрел на пришедших, слушая хриплый приговор Хрисанидиса:
– Не тебе, Христофор, учить меня жить!
Потом оборотился к племяннику:
– Так шо, я тебя эксплуатировал?
Иван согнулся как от удара и побежал к воротам.
А навстречу им уже спешила Бульбучиха, соседка дядьки Захарки, известная на все село пьянычка:
– Правильно… надо очищать село от вредного алимента… – И с этими словами, схватив зазевавшегося гуся, припустила с ним со двора.
На улице Хрисанидис недовольно выговаривал юной смене:
– Ты… того… должен быть классово несгибаем…
Тётка Настя, жена дядьки Захарки, всегда жалела его, сироту, угощала, когда Иван приходил к ним, садила на лавку, придвигала к нему миску с варениками, смотрела, как ест, вытирала слезы платком, а теперь их всех с дедом и бабой разом записали в куркули, мол, эксплуатировали сироту…
Он шёл, не слыша Хрисанидиса, опустив голову и смотрел на свои босые ноги, позеленевшие от травы…
У сельсовета, над которым развевался красный флаг, Хрисанидис распустил свою гвардию, предупредив:
– Завтра в восемь утра собираемся здесь… Смотрите, без опозданий!
Досок для гроба не нашлось, да и платить за работу всё равно было нечем: дед Свирид, когда уезжал, забрал все деньги с собой, поэтому сняли двери с сарая и на них положили деда. Обмыли лицо, обвязали голову, переодели в чистую рубаху и, когда Иван прибежал домой, вид у деда был спокойный и одухотворённый.
Вся жизнь пролетела у него в неусыпных трудах и заботах, а вот теперь прилег на минутку отдохнуть перед дальней дорогой.
В руках у деда трепыхался маленький язычок свечки, бросая уродливые тени на стены горницы, где он лежал. Ивану рядом было и страшно, и нестерпимо больно, его опечаленная душа замирала и плакала: теперь уже никогда не скажет деду, как его любит, не успел.
В комнату заглянул дядька Захарка, он только что вернулся с кладбища, где вместе с соседом копал могилу:
– Собирайтесь, сейчас будем хоронить.
Тихо заплакали бабушка, тётка Настя, маленькая дочка тетки Насти и дядьки Захарки Аннуся.
Дядька Захарка подошел к отцу и долго смотрел на него.
Шли молча, стараясь в темноте не уронить деда, даже собаки соседские не лаяли, как будто понимая, что происходит.
Когда над свеженасыпанным холмом установили крест и сосед ушёл в темноту, дядька Захарка сказал, обращаясь к своим, сиротливой кучкой жавшимся рядом с могилой:
– Домой не возвращаемся, уходим…
Оставили за собой молчаливое село. Где-то далеко-далеко, в районе сельсовета, залаяла раз, другой собака – и вновь тишина, только тихие шаги босыми ногами по дорожной пыли…
В полукилометре от села, у высокого кургана, остановились, стали ждать соседа с подводой: довезёт до станции.
Синие звёзды растерянно смотрели на них с далёкого неба. А они терпеливо ждали, прощаясь с селом.
Вот наконец вдалеке скрипнула колесами подвода, ехала к ним.
