Остров любви

И, всю вселенную пройдя насквозь
по сумеречной грани тьмы и света,
мы, двое первых, –
                            словно две кометы,
сближаясь через время наискось –
в седьмой июнь назначенного лета
столкнулись, наконец, у парапета.

Над морем шёл парад наяд: летели
по солнцу платья, брызги, бирюза.
И ты сквозь них сверкнула, как гроза.
И я смотрел навстречу,
                                            как густели
под ветром ноги, плечи и глаза.
Мне сталось так – как будто бы звезда
противостала моему светилу.
Космическими шквалами стыда
и эроса мне душу прохватило.
То древний бог языческой любви –
косматый светоч дикого пространства –
схватился –
                 словно ярый тур –
                                                  в крови
с тысячелетним долгом христианства.
Ярило! – он кренил багровый лик.
Сиял курчаво вихорьями хмеля
и громом жёг: «Воруй её немедля!
Ты посмотри: она – как спелый блик –
по древу жизни и любви проходит.
Проходит так –
     как будто бы себя
     в чужих глазах, в желаниях находит.
Взгляни, как смотрят на неё – любя!
От взглядов ситец аж до кожи вытерт.
Смеётся – всё смелей и горячей.
И купол юбки –
                                 пёстрая качель! –
летает над коленками. Три нити
янтарных бус – лешачьего подарка! –
танцуют оглушительно и жарко.
И вся она танцует и поёт.
Купавна! Чаровница! Горожанка!
Ты только полюбуйся на неё!..
Чего ж ты ждёшь?!
                                 Воруй её в полёт –
туда, где только море, только берег,
где марево возводит города,
где жаром пышет выгоревший вереск
и дышит солью горькая вода...»
Но некто –
                     властный постник и ханжа
в монашеской бестрепетной одежде –
мне душу стал спасать сомненьем – прежде,
чем погубил её бесстыдный жар.
«Опомнись! – восклицал. – Перед тобою
совсем девчушка!
                                Дикие глаза,
смущённые собою и толпою,
чуть-чуть косят; в них плавится слеза.
Ведь всё впервые – взгляды и участье!
Ведь ей Голгофа – путь через причал.
Ведь ни-че-го не слыхано о счастье.
И – ни-ка-ких намеков на печаль.
Так пусть она не ведает страданья!
А просто – словно песенка ручья –
живёт девчонка.
                         Вся – лишь ожиданье.
Вся – вечный вскрик:
ничья,
ничья,
ничья!..»
Я глянул влево – на косматый лик;
взглянул направо – на сквозную рясу:
«Пошли вы... в вечность! Если я двулик...»
«Кого бранишь?»
                               Навстречу по террасе
с улыбкой приближалась та, о ком
ярились и печаловались боги.
И я застыл под небом над песком,
как столб у перекрестия дороги.
И, вдруг услышав будто бы гобои,
смотрел, как полуночною травою,
облитой синевой луны,
спадают густо волосы на плечи.
Как руки –
                     приоткрыты и длинны –
текут вдоль тела гибко и беспечно.
Она смугла – как будто день за днём
купелью моря обнята, согрета –
в глуби парила над горячим дном.
(Хотя я знаю про другое лето:
дождливое, в пещере кабинета,
над арифмометром и свалкою бумаг...)
И всё-таки – она смугла. Наверно,
для этого вставала в мире первой.
Коленками расталкивая мак,
с крылами одеяльца на плечах
летела к солнцу, чтобы сбросить платье
и кинуться,
                    закрыв глаза,
                                             в объятья
лучей – и вознестись к богам в лучах!
А боги ждали. Скромненько. И едко.
«Да вот два типа, живших до меня
в крови моих благословенных предков,
манили – то в огонь, то из огня...»
«Бывает! – засмеялась. – И нередко.
А что ты выбрал?..»
                                      (Верные слова,
предстаньте предо мной, явите жалость!)
«Я так и поняла, что острова», –
сказала вдруг она и рассмеялась.
И тотчас тень полупостыдной славы
качнула душу – прокатился гул...
Ощерились в глаза и память главы
драконов всех дерев на берегу.
Я ненавидел пирс, где брали лодку
на три часа за несколько монет,
где лодочник,
                 насквозь пропахший водкой,
гримасничал – подмигивая мне.
Я ненавидел путь через фарватер,
когда любой скучающий матрос,
с любой баржонки, становился сватом
и чёрт-те что замысловато нёс!
По днищу камни скрежетали остро.
Косая мель всплывала из глубин.
Я злился: остров!
                      Я не знал, что остров –
желанный отсвет от звезды любви.
Ещё стыдясь его негласной моды,
за всех богов себя насквозь коря,
я бил багром в рога, в сухие морды
разлёгшихся вдоль берега коряг.
Ещё песок мне душу драл коростой.
Дегтярно чавкал полусдохший ил.
Сто метров вброд.
                              Кургузой баржи остов.
Но вот – выходит женщина на остров...
Я посмотрел – и волю загубил.
То зов звезды прошёл перед судьбою.
«Постой!» – ещё отпрянуло в груди.
Но вольно
                        и подобно громобою,
в ответ сверкнуло молнией: «Иди!»
То страсть, из молний возродясь, ваяла
наяду –
               обживавшую мысок
под хлопотливый всполох одеяла,
уроненного прямо на песок.
Кипел кипрей. Сияли солнцецветы.
Лиловой речкой лился иван-чай.
И это чудо называлось летом –
от города на третьем километре
взорвавшемся светло и невзначай.
«Очнись! – взывал мой спутник в балахоне. –
Не соблазнись душой – и будешь свят!»
«Опомнись! – опалялся буйный сват. –
Любви нет нужды в праве и законе».
«Вы правы», – отвечал я, сунув нос
в ту щель меж ними, где душа дышала.
И ветер пил. А он – как верный пес! –
юлой крутился возле одеяла.
«Но вы не правы, золотые тени!
А прав сей остров: он решает просто
проблему жизни и проблему денег
и вечного жилищного вопроса...»
«Но это блуд! Страшней судьбы – молва!» –
Мой постник чуть не помер в страстном стоне.
«Плевать! – орал второй. – Вон там трава!
Ломай печать из сомкнутых ладоней!»
«Уймитесь же! – вспылил я наконец. –
Пышны слова – но как же в них убого!
Я не ханжа, не скот и не скопец...» –
«Так кто же ты?» –
                 «Как всякий смертный – жрец
единственного истинного Бога...»
«Что? Острова?!» – переглянулись были,
и хохот завибрировал в крови.
«Не острова, – сказал я, – вы забыли
в едином проповедническом пыле
о главной сути Бога – о любви...»
«Любовь – есть мысль в преемственности веры.
Едины в ней мы оба сквозь года...»
«Но ваша суть – плотина и вода:
держать – и быть безудержным без меры.
А суть любви – познать в живущем веке
тот знак добра, что суждено создать
и светочем в грядущий век отдать –
в момент рожденья мира в человеке...»
Тут ты вступила – как бы между прочим:
«Он будет весь – высок и ясноглаз…»
Но мой синклит неистово пророчил:
«Мир изначально болен – всяк порочен!
Вы, утешаясь, создаёте сказ...»
«Пусть сказ, – я был жесток, – но вера в вас
такой же сказ...»
Взорвались вопли пыли:
«Коль помните: мы – вы, мы – жизнь, мы – были!..»
–
«Да, – я признал, – мы ищем дух меж фраз.
Вы – наша боль: рожденья нет без боли.
Мы – боль Его: он символ наших мук,
грядущий Сын – вселенской мысли друг,
но если так – то Сам и мысль, и воля.
И будет мир в Его ладонях прочен.
Просветят хаос звёздные края.
И лишь одну загадку, между прочим,
не объяснят все знаки бытия.
От сплетен не останется и следу.
Но всё равно,
                        дивясь на бунт в крови,
они вдвоём – на чём? куда? – поедут
искать свой остров жизни и любви.
И будет путь. И камни скрипнут остро.
Коряги сухо глянут с берегов.
И женщина опять шагнёт на остров,
где – ни людей, ни будущих богов.
Лишь двое первых – лишь Адам и Ева.
Чтоб стать впусте без стен и без окон
единым целым –
                              и в садах Эдема
добыть, познать и передать огонь».