Морок

Увидеть явь измены среди ночи –
не приведи Господь. Но странен Бог.

Морочила весна Москвы. Морочил
сибирский снег ночного Бодайбо.
Ещё вчера я верил, что не мог
один влюблённый изменить другому.
И вдруг – как всполох. И солёный смог
видения сгустился лунным комом.
Ночных пространств пустынное стекло
исчезло. Растворились хляби, суши.
Лишь нечто лунной радугой текло –
мостом соединяя наши души.

Душа моя! Не твой ли божий дух
нам нагадал, навеял, напророчил
быть радугою связи между двух
сроднившихся в любови одиночеств?
Так вот – гори за подвиг свой теперь.
Гори и корчись в ревности, в обиде...

Я кинулся ломать в пространстве дверь.
Но не было двери. Я мог лишь видеть.
Я мог лишь видеть женщину, постель.
Я видел, как рука его кружила
над райским садом, где степная ель
в разножье хвостик хвои положила.
Чужие пальцы мягко шли пешком,
хвоинку за хвоинкой разбирали.
И вот он – холм за пройденным леском.
А за холмом – обрывистые дали.

Я отвернулся. Боже, как я знал
ту лёгкую пробежку вниз по склону
(который с краю бур, а глубже – ал),
чтоб, задыхаясь, замереть у лона.
Чтоб пальцы в пальцы – словно сладить сруб.
И над часовенкой склониться ликом.
И вдруг увидеть ниже глаз и губ
на сопках зреющие земляники.
Всё позабыть – как волю отрубить.
Под звоны храмов, синагог и пагод
упасть, припасть – и безоглядно пить
живую зрелень молодильных ягод.

А пальцы ищут лоно ручейка,
скользят по склонам в глубину долины,
упруго разжимая берега,
тугие, как густой кисель малины.
И вот – ручей. Молочный белый ток.
Любимая! Неужто чудом ласки
я всё-таки открыл в тебе исток
старинной и заветной русской сказки?
Молочная река. Кисельный брег.
Взаимной жажды нежное участье.
Любимая, как светел человек,
вкусивший сказочного счастья!

Как чёрен человек, как пусто в нём,
когда заезжий воин без опаски
пронзает тренированным копьём
тобой и мною созданную сказку.
И пули зла по радуге визжат.
И всё знакомо: узкие лодыжки
скользят по плечам – бёдрышки дрожат.
И первый стон. И вновь – без передышки.
Будь проклят ваш предательский уют.
И жаждою ошпаренные лица.
И то, как в небе лунами встают
над ельником тугие ягодицы.

Я задыхался: горечь, морок, чад.
Толкнулся прочь, на волю. Там сияла
луна Сибири. Ушками зайчат
в снегах пушились ветви краснотала.
Кто он, зачем? Не ведаю. Но с ним
нам на дуэли не стоять в отваге.
Быть может, верит искренне: любим.
Я даже весь участье – к бедолаге.
Отдаст полжизни. Защитит собой.
Подарит всё, что мыслимо – земное.
Полмира страстно вызовет на бой.
Знакомо всё. Так было и со мною.

Неужто сказка счастья – западня?
Я знаю, что теперь она – клоня
прелестный лик над стержнем мирозданья –
губами окольцует столб огня,
сжав кулачком его у основанья.
И брызнет в гибель животворный сок.
Ещё продлятся судороги буден,
но свет любви водой уйдёт в песок,
и жизни повторения не будет.

...И замутилось мертвенно стекло.
Посыпались в пространство ели, горы.
Опять снегами дали замело.
И ночь Сибири опалила взоры.
Не будет ничего. Театр. Игра.
Для коих честь и верность – только бремя.
И лишь в межлуньях чёрная дыра
с холодным смехом всасывает время.

(Цикл «Любовь ангела»:
Морок, Любовь ангела, Позорный столб,
Сентиментальные деревья, Берегиня,
Солнцеворот)