Виталий Шевченко.
– Стоит, товарищи, провести исследование накопления этих средств. Для науки это очень интересно. Мелкие личные взносы превращаются в конечном итоге в баснословные суммы, которые покрывают все их расходы. Оказывается, они на полном собственном обеспечении. Т.е. организм в организме, с нами не сообщающийся. Вспыхивает такой глубокий научный интерес на предмет перенимания опыта: как это происходит, ибо такие блестящие экономические результаты не оставляют равнодушными никого, особенно при нашей теперешней жизни.
До чего же всё-таки у нас талантливый народ! Прямо умиляешься, когда думаешь об этом. Раскулачили, вывезли, к стенке поставили, в расход пустили, заклеймили, осудили, поставили на вид, исключили, отправили в ДОПР, взяли на поруки.
Казалось бы, уже всё, конец, а поведёшь взглядом по стране – и видишь, что оставшиеся что-то там копают и надеются вывести новые сорта, поднять и укрепить, зализать раны, а где-то даже и пересидеть.
Вот с одной встретился недавно. Я даже вначале мимо прошёл, без интереса. В шляпке; в руке, правда, папка с бумагами. Она в первый ряд села, а я в президиум пробивался.
Потом председатель спрашивает:
– Есть вопросы? – Так, для проформы спрашивает, и так всё ясно. – Есть вопросы?
Смотрю, а та, в шляпке, поднимается и к трибуне, открывает папку, раскладывает бумажки и говорит тонким голосом:
– Ещё Маркс сказал, что металлические и бумажные знаки, которые являются мерой стоимости при купле-продаже, называются деньгами.
Ну, председатель, конечно, её так культурненько, громко перебивает:
– Вы по существу! Не отнимайте у нас время!
А она и не думает сходить с трибуны, огрызается:
–- А я по существу.
И продолжает:
– Деньги бывают новые, старые, крупные, мелкие, металлические, медные, серебряные, даже золотые, ну, и конечно, бумажные, фальшивые, государственные, казенные, заработанные, собственные, свои, чужие. И вот недавно объявился новый вид денег. Партийные.
Что тут поднялось в зале! Её люди начали громко хлопать, мы в президиуме молчим испепеляюще, а председатель собрания голос потерял от такого нахальства:
– А… – говорит, … а…, – говорит.
А та, на трибуне, всё не угомонится:
– Стоит, товарищи, провести исследование накопления этих средств. Для науки это очень интересно. Мелкие личные взносы превращаются в конечном итоге в баснословные суммы, которые покрывают все их расходы. Оказывается, они на полном собственном обеспечении. Т.е. организм в организме, с нами не сообщающийся. Вспыхивает такой глубокий научный интерес на предмет перенимания опыта: как это происходит, ибо такие блестящие экономические результаты не оставляют равнодушными никого, особенно при нашей теперешней жизни.
Я думал, что председателя хватит Кондратий, но он устоял:
– А… а… а…
Его так и увели под руки.
Смотрю, а президиум полинял. Кое-кто встает и говорит так заискивающе:
– А я из самого народа…
– А у меня дед путиловский пролетарий…
– У меня корни крестьянские…
Пошло, одним словом, братание… Один я молчу. Куда мне говорить, если дед мой столбовой дворянин, да и со стороны бабушки не всё в порядке, и сам был за границей. Поэтому медленно выдвигаюсь из зала. Смотрю, а впереди меня та, в шляпке. Догоняю.
– Ну, и накуролесили Вы сегодня! Полнейший, мадмуазель, Трафальгар, – говорю.
А она так непреклонно:
– Истина превыше всего!
Я заглядываю ей под шляпку, вижу маленькую родинку на правой щёчке, и тут меня осеняет:
– Простите, Вы не родственница маминой тетки мужа жены дяди княгини Мещерской, встречались в Париже?
А она мне в ответ:
–- А Вы Серж? Я Вас ещё в президиуме заприметила.
