Чуть слышно, –
жёлтой ночью в Заполярье,
когда мошка толчётся над полями,
шуршит крылами, жаждет и шипит;
и летнее полуночное солнце
на лучики нанизывает кольца, –
чуть слышно говорю тебе:
– Ты спи...
Ты спи, моя ночная, молодая,
на раскладушке,
в тёплой тишине,
где только солнца круглые медали
позванивают тонко на стене,
обклеенной газетами...
Нам вскоре
опять вставать и катером за город
ползти, по временам ныряя в пар.
И наблюдать, как бурый горб Печоры –
приподнимаясь – заслоняет чёрный,
бревенчатый, тесовый Нарьян-Мар...
И снова будут поймы и покосы,
и копны на обкошенных откосах.
И это солнце – золотой паук,
плетущий меж кустами паутину
из комаров,
сосущих гниль и тину.
И этот пар – горчащий, словно лук...
Стоит июль. Его начало. Дни
короткого полярного цветенья.
Как радостно смотреть,
когда растенья
над тундрой жгут лиловые огни!..
Но радость будет робкой и недолгой:
опять в обед,
разлёгшись на стерне,
мы будем слушать, замолчав, «спидолу»
и от известий медленно мрачнеть.
Ах, это солнце...
Нынче злое лето,
безумное – как жаркий мухомор.
Опять ползут со зноем по планете
неурожаи, голод, чёрный мор...
Тревожные, больные, злые волны...
Опять война на юге – как ожог:
те маленькие, суетные войны
мир приучают исподволь к большой...
* * *
Ты спишь? Ты спи...
Я рядом посижу,
послушаю, как кружит одиноко
тяжёлый жук над чёрным глянцем окон,
бесчувственных к ночному виражу.
Наверно, то на барже за конторой
механик дизель пробует прогреть...
Какая ночь!
Густая, словно медь...
Ты спи – я на окно надвину штору
и расскажу о мальчике, который
боялся одиноко умереть.
Он не был трусом. Просто он совсем
не помнил материнскую улыбку.
А мирная кладбищенская сень
была обманом – приторным и зыбким...
И в доброту он верил, наконец.
Но под травой, посёкшейся и низкой,
без славы,
без креста,
без обелиска
лежал безвестно умерший отец...
Тот мальчик – взрослый, сильный человек.
Он любит дочку.
Любит с ней возиться.
Но по ночам – боится. Да, боится
того, что дважды потрясало век.
Не за себя: в боязни нет смятенья.
Скорее гнев.
И поиски путей.
Тот мальчик не желает повторенья
своей судьбы в судьбе своих детей.
Он помнит всё.
Но что он, что он знал
в тот страшный год,
когда свинцовый залп
рождал в зелёных полногрудых кронах
лихую пляску огненных воронок?
Мальчишка – что он знал, теряя близких?
Что мы правы?
И не правы враги?
Стоят вдоль века годы-обелиски.
А ворон чертит новые круги.
И небосвод стальною каскою прогнут.
И вновь годами, словно штык, остра,
блестит в ночах
гранёная тревога –
тоске и одиночеству сестра.
Ты, шар земной,
скажи, что это значит:
твой человек,
твой умный человек
стреляет,
стонет,
корчится в траве
и о себе же – об убитом – плачет?..
Ты, шар земной!
Я знаю, ты им – горд.
Но строгим будь.
Но раздели тревогу:
мне снится шар;
он – словно череп – вогнут;
и – словно череп – безнадёжно гол...
* * *
Ты спишь? Ты спи...
Скрипит сосновый дом.
Шумит земля.
Встаёт из пены лето.
И вдоль окна – ковёр из нитей ветра,
из нитей веток,
сотканный рассветом –
весёлый оглушительный содом
движений, звуков, запахов и цвета!
Танцуют блики. Тополь парусит
и в три дупла над крышей голосит.
А здесь – покой.
Вздохнула половица.
И ты вздохнула медленно во сне.
Что снится?
Что короткою зарницей
рождается и тает в глубине
бездонного – как вечность – подсознанья?
Какие опасенья и желанья?
Ты спи – я здесь.
Века из-за плеча
глядят, толпясь, – все радость и смущенье,
весна и свет,
над пропастью скольженье,
тоска и гнев,
надежда и печаль...
А ночь проходит.
Никнет пыльный хвост,
сквозняк едва колышет плотный полог.
Глядят века –
томами с книжных полок,
глазницами к утру поблёкших звёзд,
землёй, налитой всходами, наволгой,
моей мужской бессонною тревогой –
на женщину,
закутавшую в простынь
лепное тело – выдох красоты, –
очерченное выпукло и просто...
Ты – девочка.
Ты – мать.
Ты – жизнь.
И ты
таишь в себе начало новой жизни.
Как хрупко всё.
Едва мерцают жилки –
цветущие прозрачные кусты –
под кожею.
Как хрупко всё. Но ты –
ты мирно спишь: ты веришь в мир, в меня,
в добро, в людей, в свою любовь...
И всё же –
как хрупок он,
как мал – комок огня,
пылающий и бьющийся под кожей!..
И я –
на кромке жизни, в Заполярье,
где солнце,
словно бронзовый распил,
всю ночь свивает кольца над полями, –
чуть слышно говорю тебе:
– Ты спи...
Ты отдыхай.
Нам чуда не свершить:
в двадцатом веке – нежном и суровом –
не научить весь мир единым словом
как нужно жить.
А нужно жить.
Мы будем долго жить.
Летать над тундрой – изучая тундру.
Стрелять тюленей – добывая жир.
Я знаю: будет трудно, очень трудно.
И всё же мы полюбим эти дни...
Но ты перед работой отдохни...
Ещё Печора курится.
И катер
бортом не бьётся в грузный дебаркадер.
И город спит.
Спит тополиный пух.
И стёкла от ночной росы зернисты.
И только солнце – золотой паук –
ползёт уже по лучику к зениту...
6 Проголосовало
