Рассказ о малой родине, о возвращении в давно оставленный родной дом. И не дом это, видать, а судьба его, с коньком на крыше. Татьяна Осень.
Большак остался далеко позади. Вечерело. Ноги скользили по мокрому косогору. Вдали показалась деревня. К запаху полыни уже примешивался запах дыма и варева. Корочкой хлеба повис над головою молодой месяц…
Дома его никто не ждал. Отец умер на исходе зимы, когда снег уже был изъеден солнцем до дыр. Тётка Ефросинья, которая заменила ему рано умершую мать, сразу как-то постарела, что ли… Она уже не носилась лёгким ветерком по комнатам, задевая занавеси и натыкаясь на кадки с цветами. Ходила по дому неспешно, то переставляя на комоде деревянные фигурки зверюшек, вырезанные руками отца, то поглаживая корешки его любимых книг. А в её глазах навсегда поселилась тихая тёплая печаль…
Фрося была на восемь лет моложе мужа. Маленькая, бойкая и смешливая, она принесла в их осиротевший дом уют и какую-то живую лёгкость. Ему бы сразу назвать её мамой, да язык не повернулся: слишком уж молоденькой казалась, – то ли в силу небольшого росточка, то ли характера неуёмного. Так и осталась она для Алёши Фросей, хотя столько уж лет прошло…
Та весна выдалась дружная – только поспевай! Вскопав огород и посадив картошку, Алексей засобирался в рейс.
– Как же ты теперь, одна, а?..
– Не горюй, сынок, – говорила Ефросинья, – мы с твоим отцом жили душа в душу, потому и печаль моя светлая. Да и не одна я, вон соседи кругом…
Уезжал Алексей с тяжёлым сердцем. Прощаясь с Фросей, положил за божницу тяжёлый свёрток, сказав, мол, – распоряжайся, не жалей для себя.
– Я ещё заработаю, а с рейса приду – новый дом поставлю. Заживём!..
Алексей и не предполагал, что вернётся в заколоченный дом. Так соседи распорядились: дескать, негоже, чтоб злыдни в дом забрались да и хозяйничали там…
Старые трухлявые доски охнули, рассыпаясь в руках. Дверь поддалась и распахнулась. Алексей вошёл в сени и щёлкнул выключателем. Света не было: видно, обесточил кто-то. «Всё правильно, – решил он, – дом ведь без хозяина».
В доме было сыро и неуютно. Густая темнота, казалось, давила на плечи и гулко отдавала в висках. «Нужно ставни открыть, вот что…» – подумал Алексей, заходя в горницу. Заскрипели под сапогами половицы. Он прошёл в красный угол, на ощупь нашёл старую, бабкину ещё, лампадку и зажёг её. Подумал, что нужно пошарить в клетушке, поискать свечи. Сколько он привозил их с райцентра, – упаковками! Но Фрося упрямо зажигала у икон лампадку: может, матушку свою вспоминала при этом?
Пёс, который бежал за приезжим от большака, сидел у незатворённой калитки.
– Ты чей? – спросил хозяин, протягивая руку к собачей холке. Старый пёс, вздрогнув, вжался в землю.
– Ну, ну, – сказал Алексей, потрепав собаку по загривку, – есть хочешь, а? Пойдём!
У порога лежал вылинявший от времени рюкзак. Остатки хлеба, пахнущие колбасой, были разделены пополам. Собака ела с наслаждением, вытягивая морду и закрывая глаза. Когда последние крошки хлеба были съедены, Алексей почувствовал, как начали смыкаться глаза. Он вошёл в дом и направился в спальню. Раздеваясь, подумал, что так и не научился молиться.
– Спи, сынок, – вспомнил он Фросин голос, – спи, родимый. А я за тебя помолюсь. Спи, спи…
Утром, чуть забрезжил рассвет, Алексей встал и вышел на крыльцо, набросив на плечо полотенце старой домашней вытоки. Умывшись холодной колодезной водой, долго смотрел на заалевшие окна. В утреннем свете проступила объёмная резьба бело-голубых наличников, в оголовках которых лучилось восходящее и заходящее солнце, а по бокам были повёрнутые друг к другу голубки. Вспомнил, как он был совсем мальчишкой; как отец орудовал стамеской, и на вопрос «Что это будет?» – отвечал, улыбаясь: «Любовь».
Пёс лежал, положив морду на рюкзак. Увидев хозяина, встал, глядя перед собой старческими подслеповатыми глазами.
– Тебя как зовут, а? Небось, забыл уже? Придётся новое имя выбирать. Ну да ладно, это не главное в жизни. Пойдём, что ли?
Алексей шёл по улице в сторону околицы. Дома, которые в детстве казались ему сказочными теремами, почернели и будто бы присели, пригорюнившись. Резные подзоры свисали из-под крыш бесформенными сосульками. Наличники на некоторых окнах покосились, краска потрескалась и местами осыпалась. Кое-где хозяева поменяли окна на пластиковые. Этот «новодел» странно смотрелся на почерневших от времени избах, да и окна, лишённые привычных в этих краях наличников, выглядели инородно. Кто-то приладил наличники с пропильной резьбой, выполненной лобзиком, – лёгкой и ажурной. И всё же она выглядела просто и плоско, и, в сравнении с работами старых мастеров, явно проигрывала… «Надо бы Михаилу написать, пусть приедет, сфотографирует и отрисует, пока не поздно, а то старинных работ остаётся всё меньше и меньше», – подумал Алексей, безошибочно узнавая руку отца.
«Вот и отец оставил по себе добрую память», – пришло на ум Алексею. А что он? Дом не построил, сад не посадил, дитя не родил. Всё мотался, мотался по свету… О чём это он? Ах, да… Дом… А зачем ему, собственно, новый дом? А этот? В нём тепло рук отцовских, и мамины протяжные русские песни, и Фросин смех, и целующиеся на наличниках голубки. И не дом это, видать, а – судьба его, с коньком на крыше…
Вдруг, неожиданно прервав его раздумья, рассыпался благовест.
Малиновый звон накрыл с головой, всколыхнув что-то глубоко внутри. Алексею показалось, что какая-то светозарная сила подняла его над землёю и понесла ввысь – туда, где розовели в отсветах утренней зари коконы облаков. Он повернулся в ту сторону, где должна стоять полуразрушенная, заброшенная церковь. Старуха и две девчушки остановились поодаль и посмотрели на прохожего.
– Алексей Егорыч, ты ли? – вдруг неожиданно громко спросила старушка. – Слава Те, Господи. Приехал… Мы тебя, родимый, завсегда добрым словом вспоминаем. За церковь тебе спасибо. Ефросинья Дементьевна деньжищи-то твои на листаврацию отдала. Весь люд за тебя молится. И ей там, видать, спокойнее. Светлая душа, Царствие ей Небесное!.. Да ты не печалуйся, что не успел проститься. У нас ведь, почитай, полдеревни на заработках… Мы её всем миром провожали. А ты, видать, проведать?.. Ну, иди, иди. В церковь-то приходи потом, сам увидишь…
Алексей молча поклонился и пошёл в сторону кладбища, пытаясь осмыслить сказанное. Вспомнил, как Фрося учила его молиться. Губы беззвучно что-то шептали, а в глазах светилась тихая, добрая, светлая печаль.
2012 г.
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
