Простое и сложное на примере анализа стихотворения Беллы Ахмадулиной.
Часть 2.
(Начало см. статью «О реализме и иррациональном в поэзии»)
Начну со своих строк:
С поэзией вот так уж вышло,
Так разрешилось и пошло.
Поэзия – нанизывание
на тончайшей нити смысла
Счастливых,
необычно точных слов.
Естественен из сумрака мерцающих понятий
приход к разгулу обнажённых строк.
И то, что шепчет ворожбой невнятной,
Приходит озареньем в срок.
И Ахмадулина, как Лермонтовская Белла,
Тоской по Лермонтову наших душ деревья белит.
Логично окунуться в прозрачный сумрак поэзии, может быть, самой поэтичной из поэтов, Беллы Ахмадулиной. Вот строфы из наугад взятого стихотворения «Тоска по Лермонтову»:
Где он стоял? Вот здесь, где монастырь
Ещё живёт всей свежестью размаха,
Где малый камень с лёгкостью вместил
Великую тоску того монаха.
Что, мальчик мой, великий человек?
Что сделал ты, чтобы воскреснуть болью
В моём мозгу и чернотой меж век,
Всё плачущей над маленьким тобою?
Стой на горе! Я по твоим следам
Найду тебя под солнцем, возле Мцхета.
Возьму себе всем зреньем, не отдам,
И ты спасён уже, и вечно это.
Стой на горе! Но чем к тебе добрей
Чужой земли таинственная новость,
Тем яростней соблазн земли твоей,
Нужней её сладчайшая суровость.
И «свежесть размаха», и рифмопара «монастырь – вместил», и тень тоски Мцыри, и материнская любовь, воскресающая болью к ранней смерти великого ребёнка, и спасенье всего великого вечной памятью, и «таинственная новость» доброты чужой земли, и всегдашняя суровость своей земли, не принимающей яростный соблазн сыновней, сладчайшей, всё прощающей, требовательной любви. «Стой на горе!» – вот и перекличка с гордой горностью поэта в «Поэме горы» великой Марины Цветаевой. И так каждая строка, каждое слово – носители высокой смысловой, эстетической нагрузки, заставляющей ум и душу сладостно трудиться.
Обратимся к наиболее известным строкам Беллы Ахмадулиной:
На улице моей который год
Звучат шаги – мои друзья уходят.
Друзей моих медлительный уход
Той темноте за окнами угоден.
Здесь зримо с каждым словом рождается поэзия: "На улице моей..." – Не "из жизни моей", не "в мир иной", а неожиданно и точно мир друзей сосредотачивается на "моей улице", что сужает весь мир до интимно личностного: всей памятью совместных, дорогих встреч у себя, в себе. И, конечно, соразмерное с понятием своей страны, Родины. "Который год" вместо возможных банальных "много лет", "долгое время", "не первый год" выпевает такую горестную, корявую новую ноту, внося ощущение тайны. Маршевое "звучат шаги" сразу выстраивает имена ушедших в ряд, звуки "ч" и "ш" явственно служат созданию отчаянной тишины и непрерывности ухода, чему добавляет печали оркестровая медь великолепного по звучанию и ощущению времени слова "медлительный". Не "горестный", не "оплаканный", не "закономерный", а "медлительный", где медь и слёзы в сочетаньях "мед" и "литель". И совершенно гениальна последняя строка. Отрицающее, негодующее "Той", отожествление смерти с темнотой за окнами и приближение, ощущение этой смертной темноты у самых окон на своей улице, и точнейшее отражение отношения диссиденства шестидесятников, воспринимающих неприемлемую ими испоганенную оттепель, как пепроглядную и гибельную темноту за окнами их негодуюшего мира гражданственности и поэтической смелости, и заключительным аккордом ошеломительная, необычная, ударная рифма "уходят – угоден". Кажущаяся бедность этой рифмы удивительна, ведь рифмопара "уходят – угодят" совсем рядом при полной своей банальной красе, но "угоден" звучит, как шедевр новизны, как эталон красоты. Такую рифму нельзя сконструировать, она является результатом уровня талантливости, она является и тут же становится явлением. В ней могуче звучат её родовые составляющие: "годы" как временное, преходящее и неизбежное и "оды" как фундаментальное, торжественно-поэтическое. И здесь же гадливое, гадостное, угодливое. Годность, правомерность этой рифмы бесспорна и прекрасна, счастливо завершая эту необычайно сильную, небесную строфу. Именно эта сила превращает сложное в простое, в доступное и необходимое и подтверждает своей неоднозначностью общее правило истинной поэзии, которая всегда оказывается больше замысла, больше и даже умней своего создателя.
И такой же силы третья, четвёртая, шестая, седьмая, восьмая и девятая строфы. Они прекрасны! Как и Цветаевское "Мне нравится, что я больна не вами…", это Ахмадулинское сложнейшее стихотворение, благодаря всесильной музыке, мгновенно подняло чувственное восприятие и понимание читателей на новый качественный уровень и закрепило его на этом уровне навсегда.
