Холод

---

-Извини, можно я обогреюсь у тебя? Очень холодно. Я ненадолго.
Я узнал бы этот голос из тысячи. Отходя на цыпочках от двери, выглядывая осторожно в окно, я просто тянул время. Она была совсем маленькая, она была как ребёнок лет, пожалуй, десяти. Это было странно. Я всегда представлял её совсем иначе.
-Мне не к кому больше. Можно? Ты слышишь?
-Ну, заходи. Моё вам почтение, сударыня.
Много слов, достаточно, чтобы многое вложить в них. Неприязнь, превосходство, вызов, презрение… Она просто отвечает «здравствуй». В этом нет ничего сверх, как нет ничего подспудного в улыбке её подрагивающих от холода губ.
Разумеется, я не принял у неё берет и перчатки, не помог ей повесить тонкое суконное пальто непонятного цвета. Перетопчется. Просто молча кивнул на двери большой комнаты и удалился в кухню. Тем более что нюхом чуял: щедрая доза кофе, сваренная с расчётом на ночное бдение за компьютером, уже успела испачкать плиту.
Будь ты проклята, тварь. Почему ты не оставишь меня в покое? В который раз это уже?
В первый раз это уже. Так нагло и дерзко, лицом к лицу – это впервые… Подумавши, я полез в шкаф и добавил в кофе коньяк, щедро, как это было принято у нас в Хибинах, на точке. Быстрее согреется – быстрее уйдёт. И себе тоже. Для храбрости.
Она уже сидела на диване, скромно, в самом уголке и на самом краешке, и поспешно подобрала ноги, когда я рывком вытолкнул из угла журнальный столик. Она рассматривала фотографии на стене, неловко вывернув шею, и часто моргала: то ли её клонило в сон, то ли просто слезились глаза в тепле.
-Свадебная? – Она указала тонким бледным носиком в центр экспозиции.
-Да.
-Красивая. Вы оба красивые. Счастливые… – Она тихо засмеялась, потянулась к самой свежей, крымской, прошлого года фотографии, но тут же отдёрнула руку и, мельком взглянув на меня, спрятала глаза. И снова засмеялась.
-Да, ты основательно облез с тех пор, если честно. А она почти не изменилась. И дочка… Просто чудо, я серьёзно. Взяла лучшее от вас обоих. И это, заметь, ещё не самый расцвет. Лет шестнадцать ей?
-Слушай, ты так удивляешься, будто… – Я фыркнул. Если она собиралась мне польстить – это зря.
-Будто вижу их впервые? Но я действительно вижу их впервые. Не веришь?
Она задумчиво повертела в пальцах чашку, потом, сообразив, видимо, что горячо, аккуратно поставила её на столик, извлекла и положила рядом звякнувшую ложечку.
-Вот прежнюю твою – да, я помню. Знаешь, она мне сразу не понравилась. Не пара вы были, согласись. Маленькая, склонная к полноте, некрасивая… Правда, умна заметно выше среднего. Хотя, может, просто умела себя держать соответственно. И кого бы вы произвели на свет – большой вопрос.
-Вовсе не вопрос. – Я улыбнулся вдруг, неожиданно для себя, и тут же снова вернул себе непроницаемый вид. – Любой другой ребёнок, кроме Аньки, – это было бы преступлением против мира… И кого Вика произвела – тоже видел. Впрочем, это Стасовы проблемы были, он сам того добивался.
-Злорадствуешь?
-Вовсе нет, с чего ты взяла?
-Шутка, не дуйся. Я знаю. Что остались друзьями, что в аспирантуру в Москву поступали вместе, что ты не поступил… А он?
-Он – да. И закончил, с красным дипломом.
-Пишут?
Я поморщился, уткнулся носом в чашку.
-Вика – нет, разумеется. Знал о ней через знакомых, пока был в Харькове. Здесь знакомых нету. Стас… Писал два года, после выпуска, потом как-то заглохло это дело…
-Где он сейчас?
Я видел: она всё прекрасно чувствует, но не может остановиться. Чувствует, что мне неприятно говорить об этом, неприятно не то что говорить с ней – видеть её, что жду, когда же она уйдёт, и не скрываю этого… И я почти поверил, что она действительно не знает о них ничего. «Мне не к кому больше» – это, она, наверное, и имела в виду…
-Нигде. Сгорел от радиации. Отлаживали новые ГСУ на субмаринах, в Североморске. Ну и потихоньку, день за днём, рентген за рентгеном…
-А… Виктория?
-Не знаю. – Я решительно поднялся, сгрёб опустевшие чашки и блюдца. – Они развелись за два года до того. Она вернулась в Чернигов, он… Сиди, сейчас сооружу чего-нибудь посерьёзнее.
-Может, помочь?
-Обойдусь…
Посерьёзнее – это я, конечно, хватил. Когда жена с дочкой у бабушек-дедушек, у меня период разгрузки и неразборчивости. Не предлагать же ей варёные яйца или борщ с толчёным салом и чесноком… Я мою яблоки, но на то, чтобы красиво уложить печенье или очистить апельсины, меня уже не хватает. Да и с какой стати? А когда возвращаюсь в комнату, она уже спит. Спит всё там же, забившись в угол дивана, уронив руки и неудобно изогнув спину.
Не думать вовсе ни о чём, ничего не чувствовать – это я умею. Профессиональный стрелковый спорт, потом глубины, где любые эмоции сильнее лёгкого удивления равнозначны смертному приговору… Это не проходит даром. И, чёрт возьми, она ведь тоже учила меня этому. Я знаю, что дошёл до нужной кондиции: я просто наблюдаю за тем, как мои руки осторожно смазывают петли, прежде чем открыть стальную дверцу сейфа, хотя в другое время похвалил бы себя за предусмотрительность.
Двенадцатый калибр – чересчур мощное средство, но ничего другого у меня нет. Картечь грязна, но пуля наверняка изуродует стенные панели, да и не намного чище она работает, когда вот так вот, в упор… Всё правильно, всё так и должно быть: что, кроме холода, я могу чувствовать сейчас? Она ведь не человек. Она не зверь даже, она – Беда. Найдётся ли во всём мире кто-то, кто осудит меня?
Мне важно сохранить холод до конца и даже после. Это будет трудно: не каждый день над ухом с грохотом сгорает шестиграммовая пороховая навеска. И поднимая стволы чуть выше трогательного завитка иссиня-чёрных волос, я для верности вспоминаю, как это было раньше. Вот перекрёсток, беременная жена на переднем сидении и педаль тормоза, невесомо уходящая в пол. Вот валун на двадцатиметровой глубине, под которым намертво заклинилось обручальное кольцо. Вот ничтожная крошка вольфрама, которую нужно опустить ровно наполовину в ровно наполовину застывшую каплю морозостойкой туши, и нельзя думать даже о том, кто сейчас ждёт моего результата где-то в КПЗ. И вот ещё нечто новое: голос. Жалобный, едва слышный, как мольба о логике и справедливости в шуме столичного центра. «Очень холодно. Мне не к кому больше. Можно?»
Я знаю себя. Это скоро пройдёт. Забудется и отвалится за ненадобностью. А если нет – привыкну. Я в том возрасте, когда человек ко всему привыкает быстро. Потому, наверное, что уже не хочет перемен.