Дед мой седоголов и сгорблен. Глаза его выцветшие сухи. Глубиной его мудрой скорби измеряю свои стихи. И слова неподатливые смиряя, чтобы в строки соединить, я совесть свою сверяю с белизной его седины.
Детство. Самое-самое раннее (мамы просят: «Сиди спокойненько»). Ничего не известно заранее, всё сначала, впервые, в диковинку. Когда тянешься к солнечной просини, когда трогаешь тени вечерние, когда мир обрастает вопросами, и слова обретают значения, когда веришь легендам и вымыслам, когда слушаешь сказки доверчиво, когда, глину тягучую вымесив, строишь солнечный город до вечера, Пока тебя мать не уносит, вымазанного до носа. А дома, протопав конницей, о чём-то кричишь, захлебываясь, да играешь в отцовской комнате голубощёким глобусом. Детство. Самое-самое ясное, семицветное, звонкое самое! Даже самые чёрные ястребы петушками казались сусальными.
И вот над этим, синим и розовым, бликами пожаров и тяжестью невзгод поднялся изуродованный и грозный 1941 год.
Война... Во-и-на! На фронт эшелоны шли, Отцы на фронт уезжали, а мы, совсем ещё несмышленыши, с мамами их провожали. Нам жизнь казалась сплошным подарком, мы были веселы, о чём ни толкуй. Они на прощанье брали нас на руки и вы-со-ко подбрасывали – к потолку. Опля! И опять под нами земля, и осень жёлтые листья сыплет, и отправление играют горны... Прокричал о чём-то, но ветер сиплый Голос относит в сторону.
А там захлёбываются атаки, звериной тяжестью фронт проломан, зелёные низколобые танки переползают от дома к дому. Сажу разносит во все концы. Города и деревни выжжены дочерна. Пороты матери и отцы. Повешены сыновья и дочери. Из пыльных коморок остатки нечисти повылазили, как тифозная сыпь, в щели просовывали носы: – человечьим запахло, человеческим!.. Хи-хи-хи-хи-хи...
Нет! Это не просто из хронологии дата. Ещё сумрак над городом костенел, приказ военного коменданта выклеили на обгорелой стене. И было целому городу слышно, как шла, надвигаясь на нас, беда, как грузно втаптывали булыжник пудовые сапоги солдат...
– Подывысь, оно евреив повэлы... – Господы, з диточкамы, з старымы... – Дурные, идут, как волы... – Товарищи, чего ж стоим мы?.. – Наверное, переселяют в гетто... – Вернее, на тот свет... – Не верьте, сплетни: столько уничтожить – это не метод... – Это есть их последний... – Товарищ... – Что вы... – Замолчите... – Т-с-с... – Конец жидам приходит, вроде... – У, сволота, а ну, катись!.. – Потише ты, партизанское отродье...
...Тысячи медленных спин, смертников медленный список, спи, спи, спи, наш ручеёк высох. Чем помочь тебе может старуха? – усни. Только спеть тебе может старуха – усни. Кто уснет, тот уже не проснётся, – усни. Пусть зрачков твоих смерть не коснётся – усни. Ты не должен увидеть её – усни. Ты не должен услышать её – усни. Я последнюю песню пою для тебя – усни. Пусть легка будет смерть, Пусть легка будет смерть для тебя – усни.
– Прэсвятая богородыця, царыця небэсна, то ж всэ люды, живи люды... – Человечество всё равно не столкнуть в бездну... – Матинко моя, що ж цэ будэ?!
– Мамочка, давай отсюда уйдём, это некрасивая яма. Мама... И осёкся: в мышиных шинелях двигалась на толпу полоса, только мешки на лице синели, оттеняя выцветшие глаза. И один с руками, как большие лопаты, шёл на него, устало сопя, и медленно из ноздри волосатой выползала салатовая сопля. (Дома ведь тоже детей покинул. Вспомни, перед тем, как уйти к штыку, долго тёрся рыжей щетиной о розовую ребячью щеку. ...Дома... А здесь – вот, в курточке ношеной... за юбку держится... боится... трусится... Красными руками ухватить за ножки и черепом, мягоньким, о гусеницу.)
– Мама, о чём ты плачешь? Послушай, – и руку белую ручонкой гладит, – я буду всегда, всег-да послушный, не отдавай меня этому дяде. А тот всё ближе. Всё ближе. Рядом. Дышит в упор тяжелым смрадом, крошится глина под сапогами. – Не отдавай меня... Мама!.. ...Ма-а-ма-а... – Верните! – и на руке повисла. В живот сапогом. Матерщина. Выстрел.
……………………………. 100000 надежд, зарытых заживо, 100000 проклятий, застрявших в горле, 100000 раздавленных страшной тяжестью, скрюченных в судорожной агонии. Портные и пекари, врачи и философы, создатели машин и полотен, седые, рыжие, черноволосые, сделанные из крови и плоти – 100000.
Яр с кривыми краями, огромная рваная рана, ты безлюден и дик, над тобой только ветры трубят. Ты чернеешь, как пропасть,
когда, темноту протаранив, городские огни обступают, как зверя, тебя. Спят 100000 в тебе. Их имён на граните не высечь, безымянные спят, в глубине твоей, бурой, как йод. Имена их забыты навеки. Но тысячи тысяч никогда не забудут кровавое имя твоё...
Я рос в дальнем тылу – плохо помню военное небо, не встречался с врагами и смерти не видел лица. Научи меня ярости, Яр, научи меня гневу, я к тебе прихожу, как приходят к могиле отца. Я к тебе прихожу, как приходят, наверное, к Богу, сокровенное самое доверив молитвам простым. Укрепи меня, Яр. Посели в моём сердце тревогу, чтобы я не забыл, чтобы я никогда не простил.
Пусть никто не простит, пусть поднимутся
тьмы безымянных. Помоги их поднять, помоги их к борьбе пробудить. Ни оград, ни венков – будь таким, как открытая рана, чтобы было больней, чтобы боль помогла победить.
1959
* * * Нам с мамой достался кусочек нар В переполненном товарном вагоне, А тех, кто остался на грязном перроне, Ждал Бабий Яр.
Бомбежки. Пожары. Вопли: «Ложись». Так и ехали сквозь войну, На всю оставшуюся жизнь Увозя свою вину.
АВТОПОРТРЕТ
Мои глаза темны от вашей скорби, И волосы, как чёрный дым пожарищ, Курчавятся над черепной коробкой. А по ночам, когда зрачки бессильны, В моих ушах, как в бомбовых воронках, Стоят озера ваших слёз.
1958
ВЕРЛИБР ФОТОГРАФИИ В ЯД ВАШЕМЕ
Мне и сейчас кажется, что это мистика.
Знак Близнецов, под которым я родился.
Моё собственное лицо, полузабытое,
всплывшее в памяти со дна янтарных,
как речная вода, чудом сохранившихся довоенных фотографий, моё собственное
лицо смотрело на меня глазами
четырёхлетнего узника Варшавского гетто.
Взгляды наши встретились, и я
в растерянности отвёл глаза...
Киев. Паника. Эвакуация. Сиюминутный выбор между теплушкой и Бабьим Яром. Взрывы. Пожарища. Слухи. Жители. Беженцы. Чёрная очередь обречённых вокруг вокзала. Кто попроворнее, первым врывается в товарняк...
Вместе с самым необходимым скарбом мать прихватила несколько детских моих фотографий. Вот я, четырёхлетний, в курточке-капитанке, на щербатом булыжнике довоенного города. Толстые губы. Загнутые ресницы. Неуёмное любопытство во взгляде. Живая свеча – душа человеческая1.
Полстолетья с тех пор у виска просвистело. Чашу с ядом до дна успела испить душа, и вдруг средь теней повстречала себя на пепельно-серой стене Яд Вашема. Вот я, четырёхлетний, в порванной курточке-капитанке, скрючившись неуклюже, хрупкой коленкой упёрся в щербатый булыжник оккупированного города.
Толстые губы. Загнутые ресницы. Даже сквозь страх неуёмное любопытство во взгляде. Люк в преисподнюю подо мной, замаскированный крышкой
канализационного люка. Руки подняты кверху. Что я выдохну в следующее мгновенье? – «Сдаюсь!» или «Шма, Исраэль»2? Да и наступит ли следующее мгновенье? – Ведь «шмайсер» смотрит мне прямо в зрачки...
Полстолетья с тех пор у виска просвистело. Поздно я понял, что жизнь есть сомненье всего лишь: а наступит ли следующее мгновенье? Успею ли вымолвить сло..?.. _________
1 Надпись на Стене Яд Вашема. 2 Шма, Исраэль («Слушай, Израиль») –
молитва, которую евреи произносили
в средние века перед мученической
смертью.
КОЛЕСО ОБОЗРЕНИЯ (поэма)
Этот стриженый рыжеватый газон на затвердевшей дьявольской пульпе. Эти деревья, не помнящие родства, и постные проповеди посткоммунистов – не Бабий Яр.
Хрущёв по трезвому размышлению решил воздвигнуть здесь «колесо обозрения». Может быть, и цинично. Зато откровенно. Замкнутый круг. Кровавая эстафета безумного века.
Вот один из этапов, закодированный: «команда обкома». Время – разгар 33 года. Первый из либералов, оболваненных большевиками, французский премьер1 пожелал посетить легендарный город, разжалованный в областные. Что же увидит мсье Эдуард на улицах древних? – Трупы голодных на грозном оружии пролетариата – грязном булыжнике? НЕТ! Поступает команда обкома2: «Срочно собрать активистов, выделить грузовики и подручные средства. Времени нет хоронить и транжирить народные деньги. Трупы бездомных – складировать в Бабьем Яру».
Дворник дебелый, Сексот партячейки жилкопа, рыцарей революции водит по улицам тёмным. Мёртвым не обмануть эту бдительную облаву, не уползти и живым... обессиленным...
Падают лицами синими в глину багровую Бабьего Яра. (Вот и цвета подобрались для республиканского флага.)
Топот сапог. Поворот «колеса обозрения». Стоп. Новый этап сатанинской грядёт эстафеты, код не «команда обкома», а «зондеркоманда». Тот же откормленный дворник пинками безжалостно гонит жидовок в очередь к Бабьему Яру... последнюю очередь... пулемётную... – Эй, мертвяки 33-го, принимай пополнение 41-го года! Мёртвые дети братаются в общей могиле. Боже, услышь, ниспошли эту мудрость живым.
Скрип «колеса обозрения». Зарево. Чад. Зондеркоманда свидетелей страшных укладывает штабелями и не жалеет солярки...
А комиссары решают проблему масштабней – ржавая накипь забвенья заполнит до края этот Великий Каньон человеческой скорби. Бабьего Яра не было. Нет. И не будет.
Но содрогается твердь, не выдерживая кощунства, и расползаются контуры братской могилы3. – Эй, мертвяки, торопись принимать пополненье, прямо в трамваях, в час пик...
Господи, останови! Но разгорается вновь сатанинское зарево, дышит нездешним огнём динозавр саркофага...
«Колесо обозрения» на костях. Долгострой государственного телецентра. Скоро закончится век. И никак не сломается ось... _________________________________
1 В 1933 г. Киев посетил Эдуард Эррио. 2 Подлинный факт. 3 Весенним утром 61-го года потоки пульпы,
Подборка стихотворений по теме Бабий Яр - Исторические стихи. Краткое описание и ключевые слова для стихотворения Бабий Яр из рубрики Исторические стихи :
Стихи о Бабьем Яре. Поэма о трагедии евреев в Киеве 1941 года. История бабьего Яра в стихах. Тех, кто остался на грязном перроне, ждал Бабий Яр. Научи меня ярости, Яр, научи меня гневу, я к тебе прихожу, как приходят к могиле отца.
Стихи память о войне 1941-1945, которая не исчезает, бередит душу и прожигает дочерна, дотла. С узлами вен, где скручена война. Дотла он прожигает, дочерна.
Москва 1941 стихи. Враг налетает на Москву, дома в Москве горят. Погасли звёзды над Кремлём. Война. И надо воевать, коль за край родной ты жизнь отдать готов. Мой хромоногий дед шинель надел опять. В
Стихи детство война, стихи о проходном дворе. Наше детство пришлось на невзгоды войны. Разбитых домов проходные дворы стали первою жизненной школой. Проходные дворы, где вы – детства прекрасные были?
