Весной в лесу. Поэма. 5

Начало: часть 1

И вот в ожиданье взращённых невест
деревьев призывный звучит манифест.

16.

Братья, друзья, коллеги,
вершины в полог сомкнём.
Юных ветвей побеги
вырастим в холе и неге –
важный леса геном.

Почву охватим вместе
корнями до самых недр.
Ярусно ветви развесьте,
каждый на нужном месте –
ели, сосны, кедр.

Пихты, буки, грабы...
Ты, берёза, постой!
Вы-то трое не слабы,
вверх устремитесь, дабы
мощным был древостой.

Солнца лучи палящи.
Свету путь запирай!
Кроны смыкаем в чащи,
кроны смыкаем чаще:
почве это рай.

Вербы, вы богоносны,
ваши тела – амулет.
Ива, каштан, сосны...
И что же без вас вёсны,
сыгранный леса квартет?

Ясень, клён и осина,
крепите магией дух.
Оберег – это рутина,
"Эй, берегись, чертовщина!" –
предупреждаем вслух.

Что ж, оставим насекомых,
незнакомых и знакомых.
Бросим взгляд на хищный ряд.
Пусть медведи говорят.

17.

Темно в лесу и сумрачно в берлоге,
подмокла лёжки зимняя постель.
Медведь с досады растопырил ноги,
пора наружу, лес зовёт в апрель.

Открылись двери всех медвежьих спален
и лаз в берлоге – узкое чело.
На просеках тепло лесных проталин
медведю первый завтрак наскребло.

Одна трава. Но это не проблема,
пока под кожей жира закрома.
У мишек рыба, мыши – тоже тема,
орехи, корни, черви – всё корма.

А потому неужто мишка хищный?
У-у! Есть резцы, есть мощные клыки.
Да и четыре зуба дал Всевышний
ему, чтоб мясо резал на куски.

Погнался за медведицей вдогонку,
генетика, мол, бурому важна.
Закон – тайга... и нету медвежонка.
А, собственно, какого же рожна?

Потомство личное ему важнее,
медведь, он ведь немножко каннибал.
К чему ему-то дети Дульцинеи?
Чужих убрал, на том и кончен бал.

Напрягся лес, и вскачь примчался грач
почтить медведицы прискорбный плач.

И орёт, кричит зычным голосом
мать-медведица, безутешная.

18.

Из лесушка мы да дремучего,
из краёв пришли мёрзло-северных.
Как вставали мы со постелюшек,
шли дороженькой невозвратныя,
мимо озерца круглодонного.
А в уме своём я не думала,
что настигнет нас печаль-горюшко,
жизнь никчёмная опостылыя.

Не шумите вы, леса тёмныя,
Ветры буйные, что бушуете?
Уронила я своих детушек.
Не сама реву, слёзы катятся.
Коли знала б я, кабы ведала,
я бы дверечки да окошечки
позакрыла бы, крепко заперла,
сберегла бы от лиховитого
милых детушек всех сердечныих.

Он, мужик-медведь, чужеродный мне,
и семья ему не любимая,
малы детушки не желанныя.
А в груди его дума чёрная,
дума чёрная нечестивая.
Как я кинулась да восплакалась:
«Пощади, злодей, чады милыя
в середи веку, пору молоду,
не на злу ж судьбу были взрощены,
с белым светом чтоб расставатися!»

Охти, тошно мне, охти, мнешенько
в плаче-горюшке неуёмчивым.
Прослезилися тучки синие,
и нахмурилось солнце красное.
Отольются ему, окаянному,
слёзки горькие материнские.
Будь посажен он на железну цепь,
за дубову дверь, за оковану.
И ходить ему низко кланяться
о пятьсот кило двухметровому.
Пить да есть ему, да по милости,
забавлять людей, да честной народ,
и не год, не два – до последнева.


Продолжение: часть 6