Преодолевая унижения и равнодушие немецких сограждан городка Обернкирхен, семьи Адлеров, Шёнфельдов и Лионов покидают родину.
В графстве Шаумбург-Липпе Рубикон перейдён
Мориц Шёнфельд больше не думает, что нацистский режим в стране ненадолго. И дело даже не в двух арестах с побоями, которые он пережил. Зато Пауль Адлер всё ещё не хочет уезжать, несмотря на то, что почти разорён. Он заслуженный солдат Первой мировой, имеет ранение: «Мы переживём ситуацию, это только на время, она изменится», — говорит он. Его не смущает даже то, что он побывал в Бухенвальде, правда, подержали и выпустили. Не заметил он и того, что арестованный 10 ноября в Ринтельне Исидор Брилл был там же и убит 3 декабря 1938 года.
Когда Пауль был в Бухенвальде, его жена Гертруд навестила ночью очень близкую подругу с просьбой о помощи. Конечно, не школьная подруга должна была помочь, а её муж Шульце-Нолле. С такими просьбами, разумеется, не ходят с пустыми руками. Так или иначе, Шульце-Нолле, или местный нацистский лидер Эрих Буххольц, или даже, возможно, оба они ходатайствовали об освобождении, и не за просто так. Адлера и его сына Эриха выкликнули на линейке, отделили от группы, а затем отпустили домой.
Собственно, быть благодарным за свою дальнейшую судьбу Пауль должен был не партийным соседям, а своей надоедливой тёще Фанни Филиппсон, которая неутомимо побуждала его к эмиграции и, в конце концов, заставила добыть визовые документы для въезда в Америку. Подталкивали его и другие члены семьи.
Пока ещё до массового истребления евреев не дошло, ставка нацистских бонз делалась на скорейшее изгнание их из страны, тем более, что это приносило казне значительный доход. Уже 7 сентября 1936 года все активы, владельцами которых являлись евреи, вне зависимости от источника их происхождения обложены 25-процентным налогом.
В конце ноября 1938 года последовало распоряжение гестапо выпускать из концлагерей тех евреев, ветеранов Первой мировой, у кого имелись документы на выезд. Это и было для Адлера главной причиной освобождения. Скорее всего, местное нацистское руководство и пальцем не шевельнуло, хотя подношения принимало.
Если нацистские власти были заинтересованы в изгнании евреев, то сионистские организации наоборот — в принятии их в Палестине. Нужны были люди, и неплохо бы с капиталом. В сионистских кругах «еврейский национальный дом», предложенный английским правительством, мыслился не иначе как создание еврейской государственности. Это предполагало налаживание основных отраслей, в частности, сельского хозяйства, от которого евреи были давным-давно отлучены.
В Германии те из них, кто ещё не определился с выбором пути эмиграции, имели возможность проверить палестинский вариант. Так было и в Обернкирхене. Ещё в ноябре 1936 года Реха Шёнфельд отправилась в Палестину. Двух месяцев её пребывания на святой земле было достаточно, чтобы на месте разобраться в ситуации. 20 января 1937 года она была уже дома.
Леопольд Лион, глава синагогальной общины, предложил коллективно послушать Реху и обсудить сложившееся положение. Было решено: всем заинтересованным собраться в субботу в синагоге и по завершении дневной трапезы поговорить. После «Киддуша»7 и благословения над бокалом вина, чтобы не нарушать религиозной традиции, закусили мучным. Затем, не приступая к полноценной трапезе, обменялись мнениями.
— Судите о фактах сами, — сказала Реха. — Можно говорить уже о десятках тысяч евреев, которые въехали в Палестину, в том числе из Германии. Но ведь наши — культурные люди. Они внедряют современные методы хозяйствования, разводят цитрусовые культуры, вводят на купленных землях интенсивное орошение, осуществляют массовое производство птицы. Всё это сначала вызывает у местных арабских крестьян недоверие, а потом и раздражение. Они к таким нововведениям не привыкли и хотели бы жить примитивно, как жили прежде. Арабы недовольны как евреями, так и англичанами. Они начали бунтовать, уничтожать еврейские сады и плантации. Нападать на людей.
— И что, убивают тоже? — спросил Макс Шёнфельд, брат её мужа Морица.
— А как же, дорогой деверь! Это же бандиты! Я слышала, они убили двух медицинских сестёр в больнице Яффо. Ты не знаешь, чем эти девочки им мешали? Наверно, тем, что не закрывали лиц перед мужчинами. Арабы продолжают убивать евреев. Они убивают друг друга ещё больше, чем чужих. Правда, наши не молчат. Там есть боевые отряды, их называют «Иргун». Они отвечают арабам тем же: око за око, зуб за зуб. Чтоб мне это нравилось?! Я не хочу считать, кто убивает больше, а кто меньше. В общем, хаверим, может быть, молодым надо ехать в Эрец Исраэль, но мы с Морицем... Знаете, у нас другие планы.
— Надо признать, что у Гитлера не только официальная власть, он и пропагандой побеждает по всей стране, — глухо произнёс Леопольд. — Очаги болезни пошли по всем органам общества. И в прежние времена изгоняли наших предков. Но на этот раз коллективной эмиграции не получится. Каждый из нас решает сам за себя. К сожалению, наши немецкие соседи и клиенты молча с нашим изгнанием согласны. Меня это больше всего поражает. Ведь город наш мал, каждый знает друг друга с детства, дети дружат между собой. Это так не похоже на то, что рисуют и пишут в газетах, — Леопольд как-то беспомощно развёл руками.
— Слушайте, — сказал он решительно, — прежде всего, а это особенно трудно, надо добиться аффидевита, то есть заявления под присягой от родственника, проживающего в целевой стране эмиграции. Он выступает гарантом, что его родственник не станет обузой для принимающей страны. У многих из нас есть родственники в различных странах. Эдит Адлер, младшая дочь Мейера Адлера, и ее муж Луи Кляйн через Голландию эмигрировали в Новую Зеландию в 1933 году. Пауль Адлер, внук Якоба Симона Адлера и Хильде Бергхаузен, с конца 1932 уже в Эквадоре. Мой Эрнст с июня 1938 года в Новой Зеландии. Там же с 1934 года Хильдегард Адлер и Юлиус Фюрст с сыном Герхардом. Дети Алекса Шёнфельда Герберт, Эдгар и Ханни с мужем Карлом Лёвенталем с 1935 в Америке, в Детройте. Гарантии в Палестину не нужны, но там тоже есть наши, которые уехали ещё до 1933 года. Это Мета Лион и Герман Беньямин.
Имейте только в виду, что рейсы судов в Северную и Южную Америку, Австралию, Новую Зеландию и даже в Шанхай сплошь переполнены.
— У твоих, Мориц, всё благополучно? — Леопольд обратился к Шёнфельду.
— После Дахау Эдуард уже не колебался, — последовал ответ. — О пытках ничего не говорил, ему больно, он был подавлен. Но 9 августа 1936, вы знаете, они с Эрной поженились и сразу уехали в Аргентину. Виза у него была. В то время налоговый эмиграционный сбор составлял только 25 процентов от состояния. Роскошь! Впрочем, для Карсбергов это не проблема, они богаты. Знаете, кто его освободил? Не поверите! Дело дошло до самого Гитлера! А потом за Эрной отправилась и сестра Ирмгард. Она с мужем Беро жила в Брауншвайге. Реха, ты помнишь, как они приезжали к нам в феврале 1936 с внуком Хайнцем? — спросил Мориц жену.
— Чтоб бабушка не помнила это сокровище? Я ещё не встречала такого умного ребёнка шести лет! Он уже читает на хебрэишь. Беро Фридман, хоть он из Польши, но в лошадях разбирался не хуже тебя, Мориц. Да, они, слава богу, в июле 1937 уплыли в Нью-Йорк. А в марте 1938 — также мой сынок, дорогой Фредди. С божьей помощью уедем и мы.
— Я должен буду передать тебе синогогальные дела, Мориц, — сказал Лион. — И кое-что очень важное. Ты понял?
— Тора, — многозначительно ответил Шёнфельд.
— У меня болит душа за тех, кто хочет остаться и умереть здесь. Как председатель мужской Хевра Каддиша8 я побеспокоюсь, чтобы они имели доступ хотя бы к нашему кладбищу в Уленбрухе, — сообщил Леопольд Лион. — Остаются моя мама Фанни и Элен Дюринг. А как с вашими, Пауль?
— Не знаю, или можно сказать «слава богу», — ответил Пауль Адлер. — Дядя Александр и две тёти умерли, как будто сговорились, между 1934 и 1937. Пусть земля им будет пухом, им уже не надо ехать. Это тяжёлое бремя снято с души, и мы можем двигаться.
Помолчали...
Макс Шёнфельд задал в синагоге вопрос Рехе неслучайно. Они с братом Мартином весь 1937 год только и обсуждали возможность эмиграции. Но в отличие от зажиточного Морица их материальные возможности были намного скромней. Из многочисленного рода Шёнфельдов их чадолюбивый дед Филипп Шёнфельд со своей красавицей женой Софи, урождённой Майер, народили шестерых сыновей и двух дочерей. Впрочем, это была уже другая линия, потому что Макс и Мартин были внуками от его первой жены Юлии Гольдшмидт, которая успела родить только одного сына Майера Филиппа Шёнфельда и умерла спустя три месяца после родов. От отца оба брата унаследовали дом на Зюльбеккер-вег с конюшнями и бойней. Оба скромно зарабатывали закупкой коз, их продажей, убоем и обработкой кожи. И жильё обоих в пригороде Обернкирхена, жилом районе стекольного завода, было простым домом для рабочих. Оно состояло из общей прихожей и двух квартир напротив друг друга. После смерти в 1933 году матери Жанетт, урождённой Вайнберг, освободились ещё две комнаты наверху.
Теперь братьям приходится подсчитывать. Отправиться в Палестину имело бы смысл при условии открыть там дело, то есть въехать туда, как понималось, «на правах капиталистов». Да иначе по условиям соглашения Хаавара9 между сионистским руководством и немецкими властями их бы не выпустили, ведь обстановка после 1933 года резко изменилась. По этим условиям они должны были внести на заблокированный банковский счёт 1000 фунтов стерлингов каждый. Доступ к счёту имела как раз компания Хаавара. На эти деньги закупались немецкие товары для Ближнего Востока, что было крайне выгодно Гитлеру, и после их реализации компания возвращала эмигрантам внесённый эквивалент в палестинских фунтах. Можно было купить жильё, участок земли, открыть дело. Разумеется, если денег оказывалось достаточно.
Сумма в 2000 фунтов стерлингов на двоих была громадна! Её они не собрали бы, даже продав последнии рубахи. Но это было ещё не всё! Немецкое правительство конфисковывало при сделке половину денег от продажи собственности, и эта доля возрастала год от года. Необходимо было ещё заплатить государству налог на эмиграцию, то есть «налог за бегство». Кому-то удавалось вывезти деньги или драгоценности нелегальными путями, что спасало ситуацию, но эти пути надо было найти. Всё это для братьев означало тупик, но вдруг неожиданно открылся новый путь.
В один из осенних дней 1937 года Мартин явился к брату с радостной новостью. Брат жены Лутц Хаммершлаг писал из Аргентины, куда его семья выбралась ещё в 1933 году, что он устроился хорошо в хозяйстве фермера. Хозяин им очень доволен и с евреями солидарен. Он готов дать гарантию, что приехавшие не станут обузой государству. Лутц сообщал, что две его сестры уже готовятся к эмиграции, у каждой семья из десяти человек, а гарантия ещё для трёх человек тоже не проблема, притом что и места на пароход он в состоянии обеспечить. Решение было принято: Мартин с семьёй отправляется первым и оттуда позаботится о визах для семьи Макса. Есть надежда и на живущих в США родствеников Фриды, жены Макса,.
Когда дело запущено, время бежит стремительно. Уже известно, что пароход в Буэнос-Айрес, где забронированы места для семьи Мартина Шёнфельда, отправится из порта Гамбурга 1 декабря. Мартин развивает бурную деятельность. Прежде всего собираются по крохам из всевозможных источников деньги. Надо платить налог; нужны командировочные для поездки и для других расчётов в Гамбурге и Бюккебурге, где в паспортной регистрационной службе срочно заказываются заграничные паспорта для их супружеской пары и для сына; нужна справка об обменной сумме денег, жалкой, конечно, в 79,27 рейхсмарки, на аргентинские песо. К четвёртому ноября всё готово, и 1 декабря 1937 года семья отправляется в трёхнедельное морское путешествие на пассажирском судне «MS Monte Rosa» прямо в лагерь для интернированных эмигрантов.
Для Леопольда Лиона день икс наступил в четверг 18 мая 1939 года, в день христианского праздника Вознесения Господня. Станет ли христианский бог еврейского происхождения спасителем для семьи в её нелёгком вознесении, то бишь переселении в совсем незнакомую страну Новую Зеландию?
Леопольд плохо спал, едва заснул под утро. Весенний день выдался замечательным, а люди выглядели равнодушными. С такого привычного в Обернкирхене голубого неба светило солнце, и день обещал быть тёплым. Жители города привычно отправлялись на прогулку или в трактиры, а он вместе с женой Каролой, её матерью Бетти Адлер, урождённой Дёрнберг, и дочерью Урсулой сегодня покинут родные места. Никто их не отвезёт, все личные транспортные средства давно проданы или реквизированы. Пришлось просто нанять конную повозку, чтобы добраться со скудным багажом до железнодорожной станции в Штадтхагене. Оттуда они приедут в Мюнхен. Официальных пунктов пересечения границы лишь несколько, и в частности через перевал Бреннер. Оттуда в Италию. Шестнадцатилетний Эрих Адлер, сын Пауля, едет с ними и привезёт повозку назад.
Как в тяжёлом сне, перебирает Леопольд факты и события последних шести сумасшедших лет. А заключительным драматическим аккордом была продажа совместной с братом Элиасом фирмы, их детища. Иначе было бы не обеспечить покупку пассажирских билетов на пароход. А главное — кому продали, кто покупатель! Единственным потенциальным покупателем оказался Карл Штюмайер, который взялся продолжать бизнес правильно, то есть под руководством арийца. Радовало хотя бы то, что этот дорогой сердцу текстильный магазин не разнесли вандалы. Лидер местной группы НСДАП Буххольц предупредил Штюмайера: если этот дом не купишь, люди забросают его камнями.
И привычную съёмную квартиру на Кирхплац, где родились дети, пришлось сдать и переехать к бабушке Фанни, которая ещё имела право жить в нескольких комнатах над магазином кухонных и скобяных товаров, кстати, тоже уже закрытым.
Кто бы мог предполагать? Никто ведь не верил! Ещё в 1929 году коммунисты призывали к всеобщей забастовке. А на акциях национал-социалистов почти насильно вербовали социал-демократов к вступлению в НСДАП. За отказ — информировали работодателей стекольной фабрики или других предприятий, припугивая увольнением; те же угрозы применялись за отказ участия в так называемых практических вечерах НСДАП.
Леопольд Лион, Пауль и Альфред Адлеры традиционно принимают участие в шествии колонны стрелков «Ротт Херц»10 как бывшие солдаты, члены Рейхсбунда еврейских солдат фронта. Рейхсбунд полагается на интеграцию евреев в складывающейся ситуации и призывает к сдержанности. Мужчины не знают, что уже отмечены в списке галочками. Позже Штюмайер доверительно и с гордостью процитирует Леопольду фрагмент из последнего выступления Гитлера в Рейхстаге: «В жизни я был часто пророком, и в большинстве случаев был высмеян. Во время моей борьбы за власть именно еврейский народ со смехом принимал мои пророчества о том, что я однажды возьму на себя руководство государством и, следовательно, всей нацией Германии, а затем, среди многих других, решение и еврейской проблемы. Я считаю, что от гомерического смеха того времени еврейство в Германии, вероятно, уже задохнулось».
Леопольд горько усмехнулся. А потом, с марта 1938 года он и Эли должны были пункт за пунктом в многостраничной ведомости перечислять все свои личные вещи и все активы компании, потому что вошло в силу постановление о регистрации имущества евреев, если их состояние превышало 5000 рейхсмарок. Пока 5000. Декларацию о доходах в местные налоговые органы требовала финансовая дирекция Ганновера.
«Ну что ж!» — Леопольд Лион прервал свои размышления. Многолетний глава еврейской общины города Обернкирхен сегодня навсегда покидает родину, как и многие другие евреи до и после него, которым повезло или повезёт...
28 августа 1939 года Пауль Адлер с женой продают свою недвижимость торговцу Генриху Фогту, тому самому, которого со товарищи накрыл полицейский, когда они выбивали рамы магазина Элиаса Лиона. За 1500 рейхсмарок продан амбар и участок земли. Но деньги на руки не выдаются. Их переводят на блокированный счёт Ганноверского валютного офиса. Получить их можно лишь в случае гарантированного отъезда. Брат Альфред с женой Алис и сыном Вольфгангом уже на свободе. Они могут выступить гарантами. Фанни Филиппсон, мать жены, может быть довольна. Также и его мать Бетти едет с ними. Есть покупатель и на текстильный магазин в совокупности с недвижимостью на Лангештрассе 17. Это Август Хиллебрехт из Аделебсена. Но он настаивает в письме, адресованном магистрату, чтобы в случае покупки выбитые в нём стёкла были вставлены, а рамы отремонтированы за счёт семьи Адлер.
К унижениям Паулю не привыкать. Из Бухенвальда он вернулся бритый наголо, в кровоподтёках и гематомах по всему телу. За факт ареста был дополнительно наказан работой в карьере в Штайбергене подсобным рабочим, доставляя на строящееся шоссе камни. Слава богу, не на своём горбу, а на машине. Сын, портной по специальности, также должен был отбывать повинность: шить гардероб для немецкого вермахта. Всё это за мизерную плату, потому что постановлением властей евреям больше нельзя заниматься прежней работой, они числятся безработными. Значит, обязаны выполнять общественные работы.
Есть ещё одно унизительное обстоятельство. В апреле 1939 года введен в действие «Закон об аренде с евреями». На Лангештрассе 17 они давно уже не живут, но до дня продажи этот дом считается еврейским. Однако в доме с 1926 года арендатором — фармацевт, чистокровный немец Рудольф Зерун. Ему так очень удобно, потому что жильё рядом с его работой. Однако он получает бескомпромиссное письмо от мэра: «Вы всё ещё живете в квартире еврейского дома. Это положение, особенно в настоящее время, абсолютно недопустимо; жить вместе с евреями под одной крышей совершенно недостойно немецкого товарища».
С визой Адлерам повезло не сразу. Правда, сначала посчастливилось с получением эмиграционного номера. Они попадают в список ожидания, получают визы и паспорта в Соединенные Штаты ещё до ноября 1938 года. Но проблема возникает с посадочными билетами: все места на пароходы из Гамбурга заняты. Надо искать другой путь. Наконец они получают визы на пересечение границы с Италией. Но попасть на пароход смогут лишь в конце февраля 1940 года. Надо спешить, так как виза действует только четыре месяца. В марте все документы готовы. Впрочем, придётся отказаться от всего багажа, допускается перевозка только вещей личного пользования. Перевод денег в Соединённые штаты облагается 96-процентной комиссией, а на перемещение мебели и других вещей запрашивается соответствующий налог. Они вынуждены всё бросить. Лишь в мае, измученные и ограбленные, двинулись ночью на телеге в путь до Бюккебурга, а оттуда поездом в Мюнхен. В Мюнхене около ста человек битком набиты в два вагона, которые запираются, опечатываются и отправляются в Геную. Но здесь, слава богу, может уже подключиться ХИАС, то есть «Американское общество еврейского приюта и иммиграционной помощи». Оно обеспечивало людей жильём, едой и помощью в пердевижении до тех пор, пока они не получали посадочные билеты на корабли. Пароход «Конте ди Савойя» и привёз их из Италии в США. Лишь в Америке семья Адлер вздохнула свободно, вновь почувствовав себя полноценными людьми...
Последний счастливец — конный дилер Мориц Шёнфельд. Ему с делами эмиграции справиться было проще. Дети в безопасности, зять из Аргентины урегулировал все визовые вопросы и оплатил ему транспортные расходы. За 22 500 рейхсмарок их виллу на Ринтелнер шоссе купил ректор Август Гёинг, разумеется, тоже член НСДАП, и, безусловно, по самой низкой цене. Этих денег супругам хватит для прибытия в Южную Америку. Выездные документы выданы 1 апреля 1940 года, и через несколько дней они отправляются в Италию.
Но Обернкирхен ещё не «свободен от евреев». Остаются Бендикс Штерн, Элиас Лион и Макс Шёнфельд со своими семьями. Остаются и некоторые другие.
7 Киддуш (ивр. освящение) — благодарственная молитвенная формула за освящённые и дарованные Богом Израилю дни субботы и праздников, и также обряд чтения этой молитвы.
8 Хевра Каддиша — погребальное братство.
9 Соглашение Хаавара (ивр. Хаавара = соглашение) — целью соглашения было оказание содействия эмиграции немецких евреев в Палестину и переводу туда части имущества эмигрантов.
10 Ротт Херц (нем. Rott Herz) — военизированное подразделение гражданской гвардии г. Обернкирхен в округе Шаумбург Нижней Саксонии.
Продолжение следует
