Юбилей. Глава тринадцатая

Молитва

Сообщение о том, что они должны явиться на сборный пункт, Симона и Августу не удивило. Шила в мешке не утаишь. Скрыть массовой депортации евреев власти не могли. Работало сарафанное радио.

За два дня до принудительной явки они тайно встретились с Краузе, чтобы  попрощаться. Хельга плакала, лицо Штеффи окаменело. Чтобы не травмировать беременную женщину, Симон пытался шутить и уверял, что не всё так катастрофично. В конце концов, пробовал утешить он — фюрер дарит евреям город. Хельга обняла Августу за плечи и увела в другую комнату. Пусть Симон и Штеффи побудут одни. Поговорят и попрощаются.

          Город, который Гитлер «подарил» евреям, назывался Терезин. Когда-то он был чешским гарнизонным городком, предназначавшимся для 6 тысяч солдат и приблизительно 2 тысяч гражданских лиц. Гестапо выдавало его за старое еврейское гетто. Мол, евреи привыкли жить в гетто, поживут, охраняемые нами, пока идёт война, и доживут там до пенсии. Этот городок стал «образцовым» гетто для пожилых, которых в нём к 1942 году и после Ванзейской конференции находилось уже 58 тысяч.   

          По отработанному гестапо сценарию доставку евреев на сборный пункт Гроссе Гамбургер штрассе 26 должна была обеспечить Рейхская ассоциация евреев Германии, полностью подконтрольная полиции. Симон получает комплексный список, который точно регулирует все условия отъезда, а также  каждому бирку на шею с номером транспорта и номером депортируемого. С пересечением границы Рейха у них отберут паспорта и они перестанут быть подданными государства, а пока, с получением номера, они перестают быть личностями.

          Симон берёт в руки список.

— Нам разрешено взять с собой 50 килограмм груза на человека, и только в чемоданах, — говорит он сестре. — Смотри, удивлённо продолжает он, — предписано взять одеяла и еду на восемь дней. Зачем это?

— Наверно, не сразу отправят нас на курорт! Видимо, комфортные поезда в дефиците! — иронизирует Августа. — Симон, они думают, что я могу тащить 50 килограмм груза в чемодане?

— Густи, ты можешь изменить постановление? Возьмём для тебя рюкзак — надеюсь, что промолчат, а чемоданы понесу я. Два чемодана нам хватит.

— Вот что я думаю, Шимэн. Мы с тобой наденем по три пары белья, соответственно носки, чулки, по два пуловера, брюки, юбки и, конечно, сверху  пальто. И не возражай! Если они забирают у нас эти две несчастные железные койки, старый стол с двумя табуретками (слава богу, успели вернуть лучшую мебель Хельге!)... Не надейся, что мы довезём чемоданы. Во всяком случае всё, что в них.

— В августе, Густи? Тебе только останется меня посолить, добавить картофель, и жаркое готово. Ладно-ладно, я согласен. Вот что велят нам положить в чемоданы — впрямь, как родные: обеденный набор, состоящий из глубокой и плоской тарелки, чашки и ложки обязательно. Вилки и ножи запрещены. Понятно почему? Кофе или чай в термосе. Бутылки с водой. Какая забота! Наличные деньги, часы и браслеты, оставшиеся продуктовые карточки, сберегательные книжки, если они есть, и ключ от квартиры отдельно упаковать и сдать. Ещё одежда и постельные принадлежности. При этом составить в двух экземплярах и сдать письменный список предметов. Быть готовыми к отъезду к пятнадцатому числу утром. За нами приедут. 

          Ровно в пять утра машина для перевозки мебели Рейхского объединения евреев Германии подкатила и остановилась перед домом номер 69 Айзенахер штрассе. Два полицейских поднялись наверх, вывели брата и сестру Кон с чемоданами, опечатали квартиру и спустились вниз. Водитель машины из Объединения помог донести багаж, отобрал декларацию и списки вещей, поинтересовался, есть ли у  Конов с собой предписанная еда. Сидеть пришлось прямо на полу фургона не менее часа, пока собирали других людей. Таким образом спецзадание гестапо по конкретному случаю было выполнено.

          После Ванзейской конференции в январе 1942 года, на которой были определены пути и средства окончательного решения еврейского вопроса, государственная полиция в целом, Тайная государственная полиция (гестапо) и Служба безопасности рейхсфюрера СС (СД) приступили к реализации замысла. Он состоял в депортации всех евреев на территорию оккупированной Центральной и Восточной Европы в лагеря уничтожения. Одна из причин такого замысла состояла в оказавшейся неэффективной политике принуждения евреев к эмиграции путём вытеснения их из всех областей гражданской и государственной жизни, хотя идея принадлежала лично Гитлеру.   

          Массовые принудительные вывозы евреев из Германии в «гетто для престарелых» город Терезин, или по-немецки Терезиенштадт, начались в июне 1942 года. Для выполнения этой цели нужны были значительные транспортные средства. Они получили название «альтерстранспорт» или «Терезиенштадттранспорт» — специально для престарелых. Но депортации на Восток были и раньше. С 18 октября 1941 года осуществлялись «Осттранспорты» в различные гетто Лодзи (Лицманштадт), Минска, Ковно, Риги и Пяски. И с июня 1942 года  они продолжались параллельно с «альтерстраспортами», которые направлялись именно в Терезин. От этих двух видов: 

«Осттранспортов» и «альтерстранспортов» отличались своим масштабом «Гроссен альтерстранспорты», четыре больших транспорта для престарелых в количестве 1000 человек каждый. Первый из них и определил дальнейшую судьбу Августы и Симона.

          Для этих больших перевозок было предусмотрено около 20 старых пассажирских вагонов третьего класса, несколько крытых грузовых вагонов для багажа и один пассажирский вагон второго класса для службы охраны. Стоимость на одного человека составляла 2 рейхспфеннига за километр проезда. Эти деньги заранее изымались из разрешённых жертвам для личного потребления. Так что Deutsche Reichsbahn, Государственная железная дорога, отлично заработала, а жертвы оплачивали свой путь на Голгофу.

          На Гроссе Гармбургер штрассе находилось старое еврейское кладбище, еврейский дом престарелых и средняя еврейская школа для мальчиков. Персонал дома престарелых первоначально оставался в здании и был принужден помогать гестапо с подготовкой к транспортировке. Затем их же самих и отправили в гетто с первым и вторым большим транспортом. Также и школа, закрытая 30 июня, и  восемь еврейских домов вблизи центрального пункта использовались в качестве временных сборных лагерей, поскольку такое большое количество людей не вмещалось в здании школы. Во всех помещениях убрали сиденья и разложили солому, которая должна была служить постелью в лагере. Но гестапо, которое порой  привозило людей на виду у местного населения, маскировало акцию депортации. Объявлялось, что это  временное убежище для евреев. Для себя же именовало размещение «фильтрацией». 

          Сборные лагеря были последними местами пребывания на родине; люди находились под стражей, а фильтрация состояла прежде всего в конфискации имущества, декларированного в списках: в первую очередь денег, а также движимости и недвижимости. Проверялись точные персональные данные. Следовало   разделение по полу. Людей раздевали догола и тщательно исследовали тело. В заключение специально назначенный судебный исполнитель вручал каждому депортируемому  приказ о конфискации всего его имущества «в пользу Германского рейха». Затем, «отфильтровав» таким образом людей, их отвозили на вокзалы. Все эти действия осуществлялись исходя из «Руководства по эвакуации евреев».

          Железнодорожные вагоны 3 класса, в один из которых попали Симон с Августой, были старыми двух-четырёхостными фургонами с деревянными скамьями развёрнутыми друг против друга. В таком «купе» по обе стороны вагона предполагались 8 сидячих мест, в то время как набивали туда 10-12, а то и больше. К моменту отправления окна и двери были закрыты. Поезд, отправленный 17 августа с грузовой станции Лертер, двигался, пропуская военные эшелоны с солдатами и грузами, в течение суток. Когда поезд стоял на  запасных путях, людей ни водой, ни едой не обеспечивали. Питались припасённым, если ещё что-то оставалось. Иногда делились, если кто-то не выдерживал плача детей. Среди престарелых были и молодые, так как депортации подлежала вся семья, проживавшая вместе в квартире. В туалет выстраивались большие очереди. Воды в нём также не было. Воздух был спёрт и тяжёл. Сильно воняло. Сердечники находились в полуобморочном состоянии. Ночью спали сидя по очереди. То тут, то там вспыхивали скандалы. Люди теряли человеческий облик. Наконец 18 августа поезд, не доезжая до местного вокзала, остановился за километр от платформы. Людей погнали в крепость, но уже можно было, обливаясь потом, хотя бы дышать свежим воздухом.

          В Терезине, по прибытии, людей послали в душевые. Многие испугались, но это действительно оказались душевые, правда, только с холодной водой. Затем началось распределение жилья. Симон и Августа были помещены в соседних комнатах: Симон в блоке IV, этаж D, комната 16, а Августа там же, в комнате 19. Теперь можно было оглядеться и передохнуть.

          Два жилища, которые им достались, были небольшими кельями с зарешёченным окном. Они сохраняли следы предыдущих обитателей. На деревянных полатях лежало то, что можно было условно назвать подушкой. Лоскутная тряпка означала, видимо, одеяло. Симон подумал, что худо-бедно, но постельное бельё им оставили, значит, оно было и у предыдущего хозяина, а он, должно быть, обменял его. На что? Разумеется, на съестное. На полке, скособочившейся на серой обшарпанной стене, он обнаружил железную кружку, помятую алюминиевую тарелку и рулончик из старых газет. А в углу кельи лежали цветные стекляшки и кучка камешков. Наверно, здесь обитал ещё и ребёнок.

          Измученный почти бессонной ночью в поезде, Симон, преодолевая брезгливость — вещи свои они смогут забрать лишь завтра — свалился и заснул. 

Он поспал немного и проснулся часа через три. Но это не было обычным ночным пробуждением. Видеть он не мог, было темно, но чувствовал, что эскадроны врагов разворачиваются на его теле, как в театре военных действий. Вши, как партизаны, действовали в лесистых частях плоти, а лицо его к тому же атаковала лёгкая кавалерия блох. В ужасе он вскочил и обхватил от отчаяния голову руками. Затем поднялся и пошёл к Августе. Дверь к ней была открыта, и сестра не спала. Так и просидели они вдвоём до утра, не в силах обсудить случившееся с ними. 

На следующий день он стал свидетелем жуткой сцены. Пригнали группу людей, собранных, видимо, из других лагерей. Назвать людьми их было трудно, скорее полупокойниками. Их выстроили перед душем. Мужчин отделили от женщин. По правилам гетто совместное проживание мужчин и женщин не допускалось, даже для семейных пар. Чего опасались власти, было непонятно, особенно в данном случае. Кон подумал: неужели половых связей? Одежду полагалось сдать на дезинфекцию, поэтому мужчин заставили раздеться. Кон, которого конвойным не было видно, глянул и обомлел. Сердце и другие важнейшие органы «съели» всё, что ещё можно было съесть из их обглоданного голодом тела. Было странно, какие мышцы передвигают эти ноги? Мяса на костях не было никакого, разве что можно было ещё принять за таковое детородный орган. Какие там половые связи?

В этот же день он увидел и другую сцену. Еврейская администрация гетто, Совет еврейских старейшин делал всё возможное, чтобы спасти от голода и болезней хотя бы детей. Дети жили отдельно от родителей в детдомах, где им давали уроки грамоты нелегально, поскольку обучение было запрещено. Кормили их чуть-чуть лучше, чем стариков, которые были обречены. Они, измождённые, с большими печальными глазами и потерявшие гордость, дежурили на улице возле детской кухни и, наконец, отважившись, задавали один и тот же неизменно вежливый вопрос: «Вы будете брать свой суп?» Или, если обращались к девочкам: «Дама возьмёт свой суп?». Кон видел, как тот или иной ребёнок, преодолев муки решения — съесть самому или отдать кому-то из них, всё-таки жидкий суп с картофелиной, или свёклой, или капустой, отдавал. 

— Когда  они успели повзрослеть? — подумал Кон и мысленно задал себе леденящий вопрос: — Неужели и мы с Августой? 

К концу первой недели пребывания в гетто Кону улыбнулось маленькое счастье. Он стоял на улице недалеко от своего блока, когда увидел пошатнувшегося мужчину. Мужчина попытался прислониться к стене, но сполз по ней на землю, раскинув руки. Кон бросился было к нему, но его опередила молодая женщина. Она раздвинула веки упавшего и, подняв к Кону лицо, мрачно ответила на его немой вопрос. «Мёртв». Что-то подозрительно знакомое вспыхнуло у него в голове:

— Простите, — сказал он, — ваша фамилия не Лион?

— Лион, — ответила она, поняв, что спрашивающий — знакомый родителей. 

— Я Рут Лион, дочь Элиаса Лиона из Обернкирхена. Но папа умер и там же  похоронен. — Потом, помолчав, добавила: — Наверно, из нас всех он самый счастливый.

Рут привела Симона и Августу к своей матери Анне, там они познакомились с Эдит, сестрой Рут, а потом встретились с Бенно и Люси Штерн и их тринадцатилетней дочерью Ханнелорой. Ещё никто из них не знал, что, за исключением Ханнелоры, все они погибнут. Бенно увезут в лагерь смерти Освенцим. Тела Люси и Анны, умерших от брюшного тифа, сожгут в крематории у стены крепости. Пепел погибших еврейское руководство бережно сохраняло в пронумерованных коробках. Однако в 1944 году, скрывая следы преступлений, немцы развеяли его в реке Эгер. Рут и Эдит умрут в лагере Берген-Бельзен.

          Коны заболели на второй неделе пребывания в лагере. Помещать их в больницу гетто, где отсутствовали какие-либо медикаменты и где больные лежали на матрацах прямо на цементном полу, было бессмысленно. Умерших накрывали льняным полотном рядом с живыми. Эдит, опытная медсестра, определила болезнь как гастроэнтерит. Сначала Августа не могла ни есть, ни пить. У неё началась тошнота и рвота. Затем это же повторилось у Симона. Температуру Рут могла определить только на ощупь. Она поднялась приблизительно до 38 градусов. Стойкий понос истощал и без того ослабленные организмы. В стуле появились кровь и гной. Спазматические боли в животе привели к нарушению дыхания. Сердце не выдерживало нагрузки. 31 августа в 11 часов 15 минут оно у Августы остановилось. В этот последний день Симон с трудом и лишь с помощью Рут перебрался к сестре. Он умоляюще посмотрел на молодую женщину. Та покачала головой.

— Кардиогенный шок, — только и могла она сказать, — сердечная недостаточность.

— Рут, я буду молиться. Пожалуйста... — он не договорил, но она поняла. 

Симону оставалось жить 1 час 55 минут. Он склонился над сестрой, которая в жизни была ему и матерью, и сестрой, и другом. Он положил холодеющие руки свои на её остывающее лицо. Даже если бы он мог выжить, теперь он этого не хотел. В его затуманивающемся сознании всплыл родительский дом. Яркий солнечный день. Они с отцом, празднично одетые, идут в  субботу вдвоём в синагогу. Парню уже тринадцать лет, он прошёл бар-мицву, он мужчина и имеет право публично читать Тору или Хафтару. И вот теперь все эти древние письмена, как святые божественные символы, толпятся в сердце его, выстраиваются в слова и предложения, поднимаются всё выше, проходят через лёгкие, насыщаясь кислородом веры, протискиваются в раскалённый мозг, закаляясь, но не задерживаются в нём, а  взлетают выше, туда над головой, где иконописцы рисуют священный нимб и, подобно кольцам Сатурна, молитвой кружат и кружат по орбите в своём вечном сомнении поиска истины вокруг лухот а-брит, Скрижалей Завета:

«Внемли гласу вопля моего, Царь мой и Бог мой! Ибо я к тебе молюсь. Не погуби души моей с грешниками и жизни моей с кровожадными, у которых в руках злодейство, и которых правая рука полна мздоимства. 

Господи! Услышь молитву мою, и вопль мой да придёт к тебе.  

Не скрывай лица Твоего от меня, в день скорби моей преклони ко мне ухо Твое... Ибо исчезли, как дым, дни мои, и кости мои обожжены, как головня. Сердце мое поражено и иссохло, как трава... От голоса стенания моего кости мои прильнули к плоти моей. Я ем пепел, как хлеб, и питие мое растворяю слезами. Ты положил меня в ров преисподней, во мрак, в бездну. Я заключен, и не могу выйти. Истощились от слёз глаза мои, волнуется во мне внутренность моя, изливается на землю печень моя от гибели дщери народа моего, когда дети и грудные младенцы умирают от голода на углах всех улиц. Дети и старцы лежат на земле, а в потаённых местах убивают невинного.

Сион простирает руки свои, но утешителя нет ему. Неужели не  вразумятся делающие беззаконие, съедающие народ Мой, как едят хлеб, и не призывающие Бога? С самого рождения отступили нечестивые; от утробы матери заблуждаются, говоря ложь. Сказали в сердце своём: «разорим их совсем», — и сожгли все места собраний Божиих на земле. Сказали: «пойдем и истребим их из народов, чтобы не вспоминалось более имя Израиля. Доколе, Господи, нечестивые торжествовать будут? Ты низведёшь их в ров погибели, кровожадные и коварные не доживут и до половины дней своих.

         Господи! Отверзи уста мои... Да будут сыновья наши, как разросшиеся растения в их молодости; дочери наши — как искусно изваянные столпы в чертогах. 

Не мёртвые восхвалят Господа, ни все нисходящие в могилу. Спаси народ Твой и благослови наследие Твоё. Не Ты ли сказал, Господи: Я размножу тебя, и произведу от тебя множество народов, я дам землю сию потомству твоему после тебя, в вечное пользование. И Евангелист подтверждает: «Вы сыны пророков и завета, который завещал Бог отцам вашим, говоря Аврааму: "и в семени твоём благословятся все племена земные". И отныне вещие слова пророка нашего Иезекииля, который возвещал нам: "Так говорит Господь Бог: вот, Я открою гробы ваши и выведу вас, народ Мой, из гробов ваших, и введу вас в землю Израилеву. И вложу в вас дух Мой, и оживёте, и помещу вас на земле вашей, — и узнаете, что Я — Господь, сказал это — и сделал..." 

Да будет так, ибо дары и призвание Божие непреложны!»

Посиневшие губы произносили шёпотом последние слова молитвы, а изнемогающее сердце, как дирижёр, отбивало ритм и последний такт трагедии человека. Ахад ха-Ам. Один из народа. Симон выдохнул последнее слово, и сердце его, которое наконец дождалось этого слова, остановилось. 

А в это время в Берлине акушерка дала шлепок новорождённому младенцу, и он огласил стерильную белоснежную палату воплем продолжающейся на Земле жизни. Сестра омыла дитя, подняла его над головой и удивлённо сказала: 

— Девочка, смугленькая, — и положила её на грудь матери, протянувшей руки к долгожданному ребёнку. Матерью была Штеффи Краузе. 

— Как назовёшь дочь, счастливица? — дружелюбно спросила на удивление жизнерадостная в это безумное время акушерка.

— Она Эстер-Юдифь, — слабо прошептала мать.